Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия
- -
- 100%
- +
Какие же это были замечательные песни, и как восторгалась маленькая Эра, получая от них огромное удовольствие и упрашивая Нану снова и снова: "Пожалуйста, пожалуйста, станцуй ещё раз польку и спой про летающие фалды".
Также Нана развлекала её чу́дными историями о тех днях, когда она была юна и жила в Лондоне с матерью и отцом, служившим привратником у короля Англии около ста лет назад. И о своей сестре Лайзе, помолвленной с красивым молодым мясником, однако передумавшей выходить замуж прямо накануне свадьбы, разбив этим сердце бедного мясника и заставив того рано поседеть; и о другой сестре Элеоноре Хантер Дженнингс, вышедшей замуж за богатого старого вдовца, который сам вскоре сделал её вдовой (всё это маленькая Эра находила чрезвычайно интересным, хотя и ужасно озадачивающим, поскольку никак не могла найти концов в части взаимоотношений "вдовец-вдова").
Затем шёл рассказ о бедной леди, родившейся с мордой свиньи вместо человеческого лица, что заставило её всю жизнь носить густую вуаль и есть из серебряного корыта, специально сконструированного, дабы соответствовать её морде, в углу её роскошной столовой. Разумеется, сама Нана никогда её не видела, но ухажёр Лайзы видел, и как раз в тот момент, когда бедная леди, выйдя из своей кареты, собиралась прошествовать в его лавку и внезапный порыв ветра недобро приподнял густую вуаль, открыв свиное рыло мяснику и всему миру.
После следовало ужасающее описание великого пожара в Лондоне и Чумы … и разные небылицы о королях и королевах Англии, из которых бедная Мэри, королева Шотландии, являлась несомненной любимицей Наны, о Младенцах в лесу, о Дике Уиттингтоне с его Кошкой и о многом, многом другом.
Вдобавок, она бралась скандировать всевозможные крики уличных торговцев Лондона, например: "Улито-лито-лито-литорины"7, – возглас, который Нана особенно любила и с нетерпением ожидала услышать, будучи маленькой. Или такой:
"Кому ягнят? Кому ягнят?
Коли был бы я богат, то был бы очень рад
Больше не кричать: 'Кому ягнят?' "
Увлекательнейшие россказни, байки и песенки, из которых четырёхлетняя девочка не могла понять и половины, но неизменно завораживавшие и заставлявшие забыть и о ноющей руке, и о том, что её целыми днями держат в постели.
Позже фройляйн Шелл, или Шелли, как теперь звала её Эра, спешила занять место Наны и пересказать боля́щей старые добрые немецкие истории: сказки Андерсена, из которых та особенно выделяла "Ель" и "Снежную Королеву", и сказки Братьев Гримм, и прочие, неизвестные никому, кроме самой Шелли, ведь они были выдуманы ею специально для маленькой Эры. И время от времени она тоже пела: или весьма впечатляющий рождественский гимн "О, Ёлочка!", или трогательную и прекрасную колыбельную о Младенце Христе под названием "Химмель" (что на немецком означает "Небеса"), или радостную и залихватскую "Ах, мой милый Августин", под которую сразу тянуло танцевать.
Потом Дока сменял Шелли и вёл рассказ о Польше, где он родился, и о своём старинном доме, окружённом высокими соснами, раскачивающимися на ветру и поющими свою собственную неповторимую шуршаще-шелестящую песню. И часто декламировал белый стих про зайца, прыгающего в снегу под сосной и стучащего одной лапой о другую:
"Смилуйся над нами, Господь!
Какие ж холодные дни!
Сосны вон замёрзли совсем,
И лапы мои словно лёд.
Боже, как хотел бы надеть
Крестьянские валенки я.
И у тёплой печки сидеть
В уютной избушке своей.
С серенькой пушистой женой,
Прижавшейся боком ко мне".
А затем он мечтательно вспоминал о падающих звёздах, за которыми совсем мальчишкой наблюдал по ночам в окно, пока вся семья спала.
"Когда-нибудь, когда ты подрастёшь, я покажу тебе падающую звезду", – говорил он, и маленькая Эра знала, что он непременно сдержит обещание, и была взволнована до глубины своей детской души.
Следом приходила старая Минни Петровна, вернее сказать, ужасно старая, гораздо старше Наны, ведь много-много лет назад она была няней ещё у сестры Маззи. Она всегда пела высоким дрожащим голосом одну и ту же диковинную песню, звучавшую для маленькой Эры так:
"Эптаха, бэптаха, колло, ди ялось,
Космоси, филкоси, эптаха, ду", – что, разумеется, только казалось бессмыслицей, на самом деле наверняка означая нечто мудрое и прекрасное. Но Минни Петровна так никогда и не объяснила ей смысл тех загадочных слов, поэтому маленькая Эра предполагала, что, возможно, речь идёт о птице, которую зовут "Э-птаха, Б-птаха".
А потом, когда наступала темнота, и зажигались лампы, и тёмные окна занавешивались тёплыми красными шторами, и Нана садилась играть в пасьянс за стоявшим перед диваном большим квадратным столом, в детскую входила Юлия, горничная Маззи, тихо шурша своим жёстким чёрным шёлковым платьем, с доброй улыбкой на лице и покачивавшимися длинными золотыми серьгами, звеневшими всякий раз, когда она поворачивала голову.
"Юлькинсон, душенька", – восторженно встречала её маленькая Эра, обожая такие визиты.
А старая Юлия степенно отвечала: "Мой Петушок, золотой гребешок".
Это было их обычное приветствие, повторявшееся каждый вечер, после чего Юлькинсон, устраиваясь в глубоком кресле у кровати маленькой Эры, задумчиво произносила: "А теперь дай-ка вспомнить, на чём мы вчера остановились? О, да, я знаю. Мы закончили сказку о спящей Царевне, а сегодня я обещала тебе другую – про Ивана-Царевича и Жар-Птицу. Итак, слушай внимательно, я начинаю:
"Вот как всё было,
И я там была,
Мёд-пиво пила,
По губам текло
Да в рот не попало" (что являлось озадачивающей, но традиционной присказкой или концовкой любой русской сказки).
"В стародавние времена, в золотом роскошнейшем тереме, жили-были да царь с царицею, было трое сыно́в у них мо́лодцев: двое старших – Авдейка с Матвейкою, да Ивашка ещё – самый младшенький. Ох, любили сынов царь с царицею, одевали в одежды богатые, пирогами да мёдом их потчевали, осыпали дарами бесценными. А в саду их большущем при тереме, средь дерев и цветов распрекраснейших, прорастала себе одна Яблонька, и любили её царь с царицею всего пуще на свете на белом, но, не считая друг друга, конечно же, и сынов своих, разумеется. А причиной любви той несказанной было чудо чудесное в Древе сём, что рождало не просто яблочки, а из самого чистого золота. Так гордились они своей Яблонькой, что сидели под ней с утра до ночи, ели вдоволь печатные пряники, дюже сладким вином запиваючи и любуясь друг другом и Деревом. Как-то утром, поднявшись с постеленьки и к окну подбежав со всех ноженек, чтобы глянуть скорее на Яблоньку, что в традиции было пред завтраком, они с ужасом вдруг заметили, что исчезло с той несколько яблочек. 'Ох, не может быть всё это правдою, так давай же сочтём плоды сызнова, – так вскричала царица в волнении. – Может быть, мы ошиблись, считаючи!' И брались они снова за дело то, загибая усердно все пальчики и молясь, во второй да и в третий раз. Но, увы, всякий раз выходило так, что всё меньше на Дереве яблочек. Зарыдали тогда царь с царицею, и ничто не могло успокоить их, и призвали сынов обожаемых, и просили помочь их в отчаяньи. А сыны на ту весть отвечали им: 'Наши Мать и Отец прелюбезные, мы, конечно, поможем Вам в горе сём. Мы найдём того вора бесчестного, что украл Ваши яблоки с Дерева, и заставим прийти к Вам с повинною и просить, бросясь ниц, о прощении' ".
И Юлькинсон далее поведала, как в первую ночь сторожил Авдей, но заснул, а потому утром они не досчитались ещё трёх яблок, и как следом такая же беда приключилась с прохрапевшим всю вторую ночь Матвеем, и как Иван в третью ночь смог удержаться ото сна, увидев с наступлением полуночи, после ослепительной вспышки света и раскатов грома, стремительное, подобно метеору, падение взмахивающей могучими крыльями и сияющей, словно солнце, Жар-Птицы со звёздного неба. И когда та, сидя на ветке Дерева совсем рядом с Иваном, сорвала золотое яблоко, он, бросившись вперёд и схватив её за чарующий хвост, прокричал: "Вот каков ты, ворюга злокозненный!"
Однако прежде чем он успел сказать что-то ещё, Жар-Птица, дёрнув хвостом и расправив крылья, улетела прочь, к звёздам, оставив в его руке только одно огненное пёрышко, продолжавшее гореть, не обжигая пальцы, но освежая их как роса. Утром, разбудив отца с матерью и братьев, Иван показал им пёрышко, осветив покои терема его мягким, волшебным светом, и красочно описал произошедшее ночью. И те обрадовались, что он спас Яблоньку, и обнимали его, и кричали от счастья так, что было слышно во всём царстве (хотя при этом сердца Авдея и Матвея были полны ревности и злобы). Но позже царь опечалился, так как теперь не мог думать ни о чём, кроме желания воочию увидеть Жар-Птицу. И Иван пообещал ему, что отправится в дальний путь и отыщет её, как только сможет выспаться, с чем и ушёл в свою опочивальню.
"Время и тебе ложиться спать", – прервала их Нана на самом интересном месте. "Ну, ещё пять минуточек, пожалуйста!" – умоляла маленькая Эра, горя желанием узнать, что сталось с Иваном и сумел ли он найти Жар-птицу. Но Нана отрезала: "Нет, даже ни минутки!" – и Юлькинсон поднялась с кресла, слегка скрипнув своими старческими негнущимися суставами, потянулась и выдохнула под нос: "О, Господи, помилуй", – своё любимое изречение на все случаи жизни. "Завтра, Петушок, – прошептала она, – завтра закончим. А нынче пора спать. Спокойной ночи, Петушок, и пусть Христос, Дева Мария и все ангелы со святыми хранят тебя". И, перекрестившись и низко поклонившись иконе в углу, она медленно вышла из комнаты.
За границей
Несколько дней спустя весь дом пребывал в суматохе. Огромные старомодные сундуки были упакованы, перенесены вниз и отправлены к месту назначения; мебель накрыли чехлами; перекусывали поспешно и нерегулярно; по комнатам теснились многочисленные родственники и друзья, желая попрощаться. А причиной тому была сплочённость семьи, принявшей дружное решение, что не только маленькая Эра, но и все-все они обязаны отправиться на французское побережье, непременно взяв с собою Нану, Доку, Шелли, Профессора, Карпыча, повара Колю, одну горничную и даже старого гордон-сеттера Ральфа, ужасно избалованного пса. Было удивительно, что Джери и Попку, поразмыслив, постановили оставить дома, иначе отъезжающее семейство в широком смысле этого слова было бы в полном сборе. Это напоминало библейские времена, когда почтенные седобородые патриархи не пускались в странствия, не поведя за собою своих племён. Годы спустя Эра так и не смогла вспомнить, поехал ли вместе со всеми жених Мэри или присоединился к семье позже, но поскольку в тот год они поженились в Дрездене, то, вероятно, он тоже изначально принимал участие в путешествии.
Они отправлялись в путь в истинно русском стиле, не думая ни о тратах, ни об экономии, ведь, как много позже рассказывала Эре Маззи, вместо взятия ссуды в банке для финансирования путешествия, целая роща серебряных берёз в Троицком была вырублена и продана, а деньги от продажи целиком пошли на оплату зарубежных счетов. И даже страшно представить, каковы были расходы, учитывая многочисленность семейства.
Посему, после бурных приготовлений, которые Эра хорошо запомнила, так как лично упаковывала свой маленький чемоданчик, специально купленный для неё по этому случаю, они простились с домом на набережной Мойки, 16 и отбыли в Европу.
То выдались ошеломляющие дни для маленькой Эры – дни, полные необычайных событий, часто казавшихся ей необъяснимыми, а иногда и пугающими. Необъятные вокзалы, вмещающие множество поездов и толпы пассажиров; оглушительные и пронзительные свистки; ослепительные облака белого пушистого пара; постоянно звенящие станционные колокола; чемоданы и ручная кладь, катящиеся мимо на грохочущих тележках; и люди, безумно спешащие во всех направлениях, возбуждённые, растрёпанные и испуганные.
И многие часы в тесном купе, жарком и душном, противно пахнущем едой, одеколоном и лавандовой водой; и длинные узкие вагонные коридоры, где в качестве особого развлечения можно было побегать взад-вперёд, заглядывая в другие купе, где сидели остальные члены семьи; и странные гостиничные номера; и огромные вестибюли; и протяжённые тёмные переходы, полные незнакомых лиц; и еда, на вкус отличающаяся от привычной детской пищи; и непонятные звуки, непохожие ни на что, слышанное ею ранее.
"Что они говорят?" – спрашивала Нану маленькая Эра, и Нана раздражённо отвечала:
"Я не знаю. Они говорят на немецком".
"Что такое немецкий?"
"Это иностранный язык".
"Но что это – иностранный язык, Нана?"
"О, дитя, ради всего святого, успокойся и прекрати задавать эти глупые вопросы!"
И оставалось только думать, и думать, и думать, пытаясь как-то всё объяснить самой себе и разгадать эти новые, сбивающие с толку загадки.
"Что такое поезд? Как он едет, и почему одни люди называют его 'чух-чух', тогда как другие – 'пуф-пуф'? Что такое свистки и почему они свистят? Из чего сделан пар? Откуда все эти люди? Являются ли они родственниками или друзьями, и если да, то почему с ними нельзя поговорить? Куда они направляются? Что такое гостиница? И что такое, в конце концов, иностранный язык?" – ох, как же много вопросов требовало ответов и разъяснений!
"Неудивительно, что у ребёнка бывают мигрени. Одни только вопросы, вопросы, вопросы весь день напролёт" – ворчала Нана, делясь с Шелли.
Ирина Скарятина – от первого лица
Моим первым впечатлением от поездки было чувство удовлетворения от того, что все близкие мне люди постоянно находились вместе в железнодорожном вагоне. Это очень успокаивало – знать, что они так и будут там, а не улизнут куда-то внезапно, как это частенько случалось дома, не оставляя мне возможности уследить за кем-либо, кроме Наны. Я прекрасно помню свои пробежки из конца в конец вагонного коридора и заглядывание во все купе, чтобы затем оповестить Нану, громко крикнув: "Все на месте!" Помимо этого, ничего существенного не отложилось в памяти до момента приезда в берлинский отель, где меня необычайно впечатлила гроздь электрических цветов в люстре моего номера – наверняка, нечто абсолютно безвкусное, но тогда показавшееся невероятно прекрасным и заставившее меня позже горько рыдать из-за невозможности забрать это с собой. Ещё я была очарована толстым хозяином отеля, который часто кланялся, потирал руки и произносил таинственные слова, звучавшие похоже на "би́тти"8 и "ви́ссензи"9. В искреннем восхищении этим человеком, я торжественно повторяла про себя его слова, кланяясь, потирая руки и гадая, что же они могут значить. Однажды я была очень заинтригована и обескуражена, услышав, как Нана попросила местную горничную принести "ледяной"10 воды, тогда как ей хотелось горячей, и в результате получила желаемое. Но задав вопрос, как у неё это вышло, я довольствовалась лишь высокомерным: "Это немецкий, моя дорогая", – что совершенно не добавило ясности.
После этого всё опять, как в тумане, до нашего прибытия в Мюнстер-ам-Штайн близ Кройцнаха, где мои впечатления вновь становятся чрезвычайно яркими. В Мюнстере я принимаю минеральные и радоновые ванны и хожу с Докой на прогулки по соляным источникам. Однако вскоре я устаю от этих прогулок, и он, жалея меня, часто водит вместо этого к железнодорожному переезду понаблюдать за проходящими поездами. Этот переезд столь неизгладимо запечатлелся в моей памяти, что двадцать лет спустя я, проезжая через него в поезде и не подозревая, где нахожусь, мгновенно узнала знакомую сцену, промелькнувшую перед глазами и вызвавшую лёгкий укол боли от того, что там не хватало только высокого Доки и его маленькой подруги. Я бросилась к кондуктору, дрожа от волнения и крича: "Где мы, скажите, где мы?" – тогда как он, удивлённо глядя на меня, коротко ответил: "Ну, в Мюнстере-ам-Штайн, разумеется". В отчаянии я высунула голову в окно, надеясь ещё раз увидеть то место, но поворот дороги уже скрыл его, и я упала на сиденье совершенно расстроенная, тем не менее в следующую секунду осознавшая, что в этой вспышке узнавания прошедшие годы внезапно волшебным образом откатились назад и на несколько кратких мгновений мне выпала честь заглянуть в своё детство не только в памяти, но и в реальной жизни!
К сожалению, в том далёком году выяснилось, что Мюнстер-ам-Штайн мне не подходит – я худела, бледнела и слабела как никогда, – и Дока вынес вердикт, что меня следует увезти как можно скорее. Итак, огромные сундуки были снова собраны, и мы отправились во Францию, на побережье Атлантического океана.
Ирина Скарятина – о маленькой Эре
В конце концов они добрались до побережья, и всё снова стало хорошо.
"Готовься, Пташка, мы идём на пляж", – сказала Нана, застёгивая сарафан маленькой Эры и завязывая ленты её шляпки. "Пляж? А что это?" – тут же спросила Эра, но на этот раз Нана не стала ворчать, а только рассмеялась и произнесла: "Потерпи и увидишь, Мисс Любопытство".
Итак, они вышли из Виллы Прима, превратившейся на долгий срок в их дом, и, взявшись за руки, очень старая женщина и очень маленькая девочка, пошли по тропинке, ведущей прямо к пляжу.
"Смотри, – счастливо воскликнула Нана. – Разве это не прекрасно?" И, присев на край скалы и посадив маленькую Эру на колени, указала на открывшуюся перед ними панораму.
И Эра увидела странные багровые скалы, похожие на притаившихся монстров, готовых в любую минуту к прыжку; и необозримое пространство песка, мягкого и золотистого там, где он был сух, и тёмного, будто отполированного, там, где его омыл прилив, оставив неровную линию водорослей, раковин и медуз; и маленькие лужицы, сверкавшие от солнечных лучей; и ярко раскрашенные зонтики и тенты, торчавшие из песка будто огромные цветы; и людей, людей повсюду в яркой одежде и больших широкополых шляпах, защищавших от палящего солнца. А дальше, за всем этим, был только бесконечный океанский простор, окаймлённый грохочущим прибоем, взметавшимся высоко в воздух и грозно надвигавшимся, поднимаясь гребнем то тут, то там, перекатываясь и плескаясь, – только для того, чтобы разбиться на мелкие волны и тысячи брызг и снова отступить с удивительным сосущим звуком.
"Ну, что? – сказала Нана торжествующе. – Это ли не великолепно, дитя моё? Тебе здесь нравится?" Но маленькая Эра, ошарашенная и внезапно почувствовавшая головокружение от непривычного света, блеска и шума, обхватила Нану за шею, умоляя: "Ой, давай пойдём домой, давай пойдём домой", – с таким отчаянием в голосе, что Нана, совершенно перепугавшись, взяла её на свои трясущиеся старые руки и понесла обратно.
"Ничего, Мизженигс, просто дайте ей немного побыть в тишине", – успокаивающе прошептал Доктор, опуская шторы в детской и помогая Нане уложить маленькую Эру в постель. "Это бодрящий морской воздух, и покачивание моря, и шум волн вызвали у неё лёгкое головокружение, – продолжил он. – Но скоро с ней всё будет в порядке". И он сидел у кровати маленькой Эры, смачивая ей лоб, держа за руку и тихонько рассказывая, как прекрасно и строить замки из песка, и охотиться на морских звёзд, и собирать ракушки, и даже (что, по его мнению, было лучше всего) шлёпать босиком по тёплому мелководью.
"А чуть позже, – пообещал он, – в один из дней ты сама захочешь зайти в воду по шею, как делают все остальные, и я помогу тебе, и мы будем держаться за руки, высоко прыгать и танцевать, а волны будут биться о нас, покрывая пеной. Это будет очень весело!"
И маленькая Эра, пробормотав вслед за ним "весело", мгновенно заснула.
Тем же полуднем, как и предсказывал Дока, она, поднявшись с постели, опять была здорова и горела желанием отправиться на пляж.
Поэтому Нана снова надела на неё сарафан и шляпку, и они пошли по той же тропинке к океану, но на этот раз Дока сопровождал их и объяснял маленькой Эре всё, что она хотела знать. Придя на берег, они устроились подальше от воды на сухой части песка под ярко-жёлтым зонтом с широким полотнищем позади, похожим на длинный шлейф дамского бального платья и прикреплённым колышками к песку, дабы не развеваться на сильном ветру.
"Это должно защитить нас от сквозняка и создать тепло и уют, как в маленьком домике", – пояснил Дока, и Эра, которая была ещё малышкой и говорила много глупостей, удовлетворённо пробормотав себе под нос: "Домик-избушка, мышка-норушка, есть сливовый торт и молока кружка", – что, разумеется, было ужасной чепухой, начала строить свой первый песочный замок.
Вскоре появился мальчик, кричавший во весь голос: "Сюкредо́рж"11, – предлагая свой товар, оказавшийся разноцветными леденцовыми палочками, красиво уложенными порядно, в соответствии с их цветом, на лотке, висевшем на кожаным ремне на шее мальчика. И Нана купила маленькой Эре прелестную зелёную палочку, похожую на прозрачное стекло и мятную на вкус.
Затем прошествовал ещё один мальчуган, громко распевавший: "Ву́ае либе́лль тартопру́н, опру́н, опру́н!" – что, по словам Маззи, присоединившейся к ним под зонтом, означало: "Посмотрите на чудесные пирожки с черносливом". Но потом она сказала, что такие пирожки не годятся для очень маленьких девочек, поэтому торговца не остановили, когда тот проходил мимо жёлтого зонта.
После пришёл старичок в тёмно-синей майке и берете, продававший горячие вафли, называя их "Гофрэ́" и убеждая, что это – наилучшее лакомство на свете для маленьких детей. В результате Эре дали одну вафлю.
Следом за стариком появилась женщина, продававшая пляжные игрушки: ведёрки, лопатки, ветряные вертушки и всевозможные шкатулочки из розовых ракушек. И Эре приобрели ярко-синее ведёрко с лопаткой, и ветряную вертушку, чтобы воткнуть ту в шпиль её первого песочного замка, и большую шкатулку из ракушек, в которой следовало в будущем хранить все сокровища, найденные на пляже.
Позже откуда-то возникла странного вида девочка лет четырнадцати, одетая в поношенное чёрное платье, чёрные чулки и чёрные туфли, без какого-либо головного убора на коротких чёрных кудряшках, которая медленно ходила туда-сюда среди весёлых зонтиков и тентов и пела высоким надтреснутым голосом, звучавшим так, будто она вот-вот заплачет, песню про "Ля пёти́т фи дэ Мадагаскар", что Маззи снова перевела им как "Маленькая девочка с Мадагаскара". Было нечто такое в необычной внешности и одежде девушки, а также в её голосе, что вызвало у маленькой Эры странное ощущение комка в горле.
"Может быть, мне отдать ей моё новое ведёрко и лопатку?" – прошептала она Доке, но тот покачал головой и вместо этого, подойдя к девушке, дал ей монету.
И тут к их временному пристанищу приблизилась маленькая девочка-француженка и с интересом уставилась на Эру.
"Киэтю́ эке́с кётюфэ́?"12 – наконец спросила она и радостно хихикнула, когда Эра серьёзно ответила ей по-английски: "Хаудуюду́?"13
"Ходоюдо́ – кесесе́т кёса́?"14 – вскричала француженка, и они обе расхохотались, сели рядышком на песок и поиграли с новым ведёрком, лопаткой и вертушкой, позже разделив леденцовую палочку и вафлю Эры. Вот так маленькая Эра встретила свою первую французскую подружку, которую звали Жаклин Пикар, и хотя поначалу она ничего не могла понять из того, что та щебетала, но скоро, очень скоро стала учиться новым словам и, прежде чем кто-либо смог осознать, уже тараторила по-французски не менее резво, чем сама Жаклин.
А Жаклин показала ей, как строить замки из песка, окружённые рвами, и научила её ходить по мелководью и бултыхаться в море, и привела с со-бой других маленьких француженок, так что вскоре у Эры появилось довольно много друзей.
Бо́льшую часть времени они играли в песке, но иногда ходили к миниатюрным бассейнам с морской водой, образующимся в выемках скал, и пальцами ловили крошечных морских существ размером не больше насекомых. А однажды они всей гурьбой (вместе со своими матерями и нянями, разумеется) направились в Рыбацкую Часовню, стоявшую на могучей скале над океаном – там, где волны вздымались намного выше и гремели гораздо громче, чем на пляже, насыщая воздух мелкой морской пылью. На стене часовни у входной двери была закреплена огромная раковина, наполненная чистой водой.
"Это святая вода, и тебе нужно окунуть в неё пальцы и перекреститься – вот так", – прошептала Жаклин Эре, показав, как это делается. Затем они вошли внутрь часовни, оказавшейся маленькой, простой и незамысловатой наподобие лодки. Сперва они решили, что там пусто, но вскоре расслышали тихие звуки плача и разглядели в дальнем углу женщину, стоявшую на коленях и закрывавшую руками лицо.
"Я её знаю – она жена рыбака, пропавшего в море", – прошептала мать Жаклин Нане, а Эра, услышав это, тут же задалась вопросом, что значит "пропасть в море".