Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия

"Неужто он никогда не вернётся?" – спросила она дрожащим голосом. А когда мадам Пикар печально ответила: "Нет, дитя моё, боюсь, что нет", – то разрыдалась и, прежде чем Нана смогла её остановить, подбежала к стоящей на коленях женщине, обхватив ту за шею. Женщина подняла заплаканное лицо и на мгновение удивлённо уставилась на маленькую Эру. Затем она протянула руки и, крепко обняв и покачивая девочку из стороны в сторону, простонала по-французски: "Она понимает. Хоть и малышка, а понимает". Но тут подбежала Нана и, бросив женщине: "Пардо́н", – подхватила Эру и вынесла её наружу. К этому времени уже все дети плакали и даже их матери вытирали глаза. Но Нана, встряхнув маленькую Эру и проворчав возмущённо: "Возвращаешься на пляж и остаёшься там – я больше не потерплю таких выходок", – пошагала в сторону дома, принуждая маленькую Эру семенить впереди неё так быстро, как только позволяли её короткие ножки.

Ирина Скарятина – от первого лица

Мы останавливаемся в Руайане и Понтайяке, проводя год в обоих местах и снимая виллы целиком везде, куда бы мы ни отправились, поскольку семья слишком многочисленна, чтобы жить иначе. Я провожу свои дни на пляже, и всё, что я годы спустя могу вспомнить, – это океан, кажущийся мне высоченным, когда я зачарованно смотрю на огромные буруны прибоя; песок с прекрасными замками, которые я строю; лужицы, остающиеся после отлива, полные морских звёзд и водорослей; и многочисленные маленькие французские девочки, с которыми я играю. Я ловлю свою первую креветку, и та подаётся моей Матери на обед, сама по себе на пустом блюде, под насмешливые вопли брата с сестрой. Я хороню мёртвых креветок в песке, в милых маленьких могилках с крестами из водорослей, и пою над ними молитвы, пока Отец не замечает мою игру и, объявив её кощунственной, не сметает могилы одним ударом ноги. Я ем гофрэ́ на пляже. Я хожу купаться с огромным мужчиной по имени Бодард, чья работа – периодически носить всех маленьких детей в море. Он одет в красный плавательный костюм, и я так им восхищаюсь, что спрашиваю Маму, могу ли я выйти за него замуж … Как-то я вижу едва не утонувшего человека, которого вытаскивают из моря всего распухшего и посиневшего, и я так напугана, что рыдаю от ужаса … Ещё я наблюдаю за прибытием Большого Флота и никак не могу заснуть в ту ночь, потому что лучи прожекторов мечутся по потолку над моей кроватью … Меня везут осмотреть большой старинный маяк, называемый, если я не ошибаюсь, "Кордуанским", и вручают в качестве сувенира миниатюрный маячок, сделанный из ракушек, который я потом храню долгие годы! Однажды мы всей семьёй переезжаем из Руайана в Понтайяк на местном паровом прогулочном поезде, заняв все места до единого и не оставив другим пассажирам возможности попасть внутрь. Растерянные, они стоят на платформе, в то время как проводник иронически напевает: "Поезд наш заполнен весь! Русская семья вся здесь!" Это становится любимой шуткой, и я потом слышу её постоянно.

В тот год моя сестра Мэри вышла замуж в Дрездене, но я ничего не помню об этом событии, так как меня не взяли на свадьбу, оставив с Наной, Докой и Шелли.

Ирина Скарятина – о маленькой Эре

Так пролетели дни, и месяцы, и целый год. Рука маленькой Эры неуклонно поправлялась, перестав опухать и болеть, но всё ещё оставаясь немножко скрюченной. И вскоре вся семья (за исключением Мэри, вышедшей замуж и уехавшей) попрощалась с Атлантическим океаном и Виллой Прима, которую все очень полюбили, и, следуя советам французских врачей – больших специалистов, посчитавших, что так будет лучше для здоровья Эры, переехала на зиму на Юг, в средиземноморские Канны. Как всем хорошо известно, Средиземное море славится своим неповторимым насыщенным индиговым цветом и прекрасным, живописнейшим побережьем, известным как "Лазурный берег"; но почему-то после серо-зелёной, бурлящей и грохочущей Атлантики с её приливами, и штормами, и огромными свирепыми скалами прозрачное синее Средиземное море в окружении зелёных деревьев и цветов казалось малость приторным и плосковатым – особенно Доке, любившему суровую красоту дикого океана.

"Взгляните, – ворчал он. – Просто взгляните вокруг: лазурная вода, лазурное небо, душистые цветы, слащавые запахи, прелестные виллы, прелестные женщины, прелестная одежда! Фу! Будто картинка из иллюстрированного каталога". И он, презрительно фыркнув, возвращался к своим медицинским книгам и занятиям.

Генералу и Профессору всё это тоже не особо нравилось, но дамы нашли место чудесным.

"Цвет этого моря как бирюза, и оно спокойное, словно зеркало! А что до цветов – так может показаться, что мы попали в Рай", – говорила Шелли Нане, и та с энтузиазмом соглашалась.

Им нравилось облачаться в свои лучшие одежды и совершать променад вверх и вниз по знаменитой набережной Круазетт, тянущейся вдоль моря и всегда полной другими прогуливающимися нянями и гувернантками, присматривающими за нарядно одетыми детьми.

"Ужасно! – заключил Дока после первой же совместной прогулки по Круазетт. – Вы даже не можете вывести Эру в её обычном сарафане и шляпке, как делали в Понтайяке, а обряжаете как куклу! Что может быть абсурднее этой шляпищи, которая на ней сейчас? Девочка в маскарадных перьях … это делает её похожей на клоуна. Нелепо!" И он больше никогда не ходил с ними.

Но у самой Эры было много интересных впечатлений от Канн.

Во-первых, она познакомилась с маленькой принцессой Цецилией Мекленбург-Шверинской (будущей кронпринцессой Германии и дочерью великой княжны Анастасии, которую Маззи очень хорошо знала). И две маленькие девочки каждый день играли вместе, пока их няни – Нана и мисс Прайс – часами вели беседу тихими таинственными голосами.

Однажды все они отправились на лодке на остров Святой Маргариты, и плаванье очень понравилось маленькой Эре, потому что море было спокойным и гладким, а лодка скользила так быстро и плавно, что казалось, будто она стоит на месте. Однако после пикника, на обратном пути поднялся сильный бриз, море стало очень тёмным, покрытым рябью, и лодка закачалась вверх-вниз, подобно знакомому старому возку, преодолевающему высокие снежные сугробы. Эру тут же укачало, она испугалась и проплакала почти всю дорогу назад, тогда как Цецилия, будучи уже опытным моряком, смеялась и подшучивала над ней до тех пор, пока мисс Прайс не одёрнула её, указав на неподобающее поведение в ситуации, когда бедняжке Эре настолько плохо. И Цецилия, которая была старше и в действительности обладала добрым сердцем, перестав поддразнивать, подойдя и сев рядом с Эрой, взяла её за руку и поведала множество занимательных историй, заставляющих отвлечься и забыть о бурном море. А ещё показала волшебную палочку с маленькими отверстиями по бокам, в которых, если поднести глаз достаточно близко, можно было рассмотреть довольно крупные картинки, приближенные спрятанными в отверстиях увеличительными стёклами.

"Посмотри, какие крошечные дырочки и какие большие картинки, – сказала Цецилия. – Знаешь, это магия, которую я вызываю, произнося особые слова".

И маленькая Эра поверила ей, а эта волшебная палочка помогла ей больше чего бы то ни было забыть о качке.

Во-вторых, в один из дней Эру повезли на большой завод по производству керамики, в садах которого она наткнулась на длинный и восхитительный каскад чистой минеральной воды, текущей по бирюзово-синей плитке, обрамлённой бордюрами из пахучих цветов.

"Опять синий, опять цветы", – неодобрительно пробормотал Дока, но Нана и Шелли велели ему помолчать, сказав, что он ничего не понимает, в то время как Эра, очарованная и заворожённая, глазела на водопад в немом восторге.

"Прям как в сказке", – наконец восхищённо выдохнула она, находясь под сильнейшим впечатлением от хрустально-синего каскада, оставшимся с ней на всю жизнь.

Ирина Скарятина – от первого лица

В Каннах мы живём на Вилле Фаустина, выходящей фасадом прямо на набережную Круазетт. На террасе стоит мраморная статуя "Амур и Психея", которую моя Мать находит неприличной и частично прикрывает газетами. Я постоянно задаюсь вопросом, что там делают эти куски бумаги, но поскольку никто ничего не объясняет, я продолжаю и дальше им задаваться. Когда дует мистраль, я играю за высокой стеной в саду, где в изобилии растут фиалки. Иногда меня берут покататься, иногда – погулять по Круазетт. Я знаю, что близлежащие горы зовутся "Приморскими Альпами", а острова – "Сент-Маргери́т" и "Сент-Онора́".

К этому времени я уже достаточно бегло говорю по-французски, любезно помогая Нане каждый раз, когда зачем-то требуется произнести пару французских выражений, так как всё, что она сама способна выговорить, это: "Не парлей франкей"15, – полезную фразу, употребляемую ею во всех случаях с большим достоинством и завидной бойкостью, сильно меня восхищающей. Это звучит как одно слово – по тому же принципу, что и "Небу'смешной", – и я усердно тренируюсь выстреливать "Непарлейфранкей" так же, как это делает она, с улыбкой и поклоном. Как-то раз меня одевают в совершенно новый парижский наряд, состоящий из бледно-голубой накидки, отороченной короткими вьющимися голубыми перьями, и изящной шляпки со всего лишь одним, но длинным-предлинным пером. Я очень горжусь своим модным туалетом и прошу Нану взять меня с собой на Круазетт, чтобы все могли разглядеть, какие на мне потрясающие вещи. Будучи сама очень довольна моим внешним видом, она соглашается, и мы отправляемся в путь. Видя, как люди доброжелательно улыбаются мне, я кланяюсь направо и налево, мягко говоря: "Непарлейфранкей", – ведь это звучит столь красиво, если сказано на одном дыхании, и шествую дальше, замечательно проводя время. Внезапно я спотыкаюсь и падаю лицом вниз в огромную лужу, полную жидкой грязи, откуда меня, жалобно скулящую, в следующее же мгновение вытаскивают, но уже в безнадёжно испорченном наряде. Никогда мне не дано забыть этого случая, и всякий раз, слыша пословицу "гордый покичился, да во прах скатился", я вспоминаю именно о нём!

В Каннах моими товарищами по играм выступали Серж Оболенский, Малышка Торби – дочь великого князя Михаила и его морганатической супруги графини Торби ("Малышка Торби" позже стала леди Зией Уэрнер), – и принцесса Цецилия Мекленбург-Шверинская. Я обожала Цецилию, такую яркую, весёлую и добросердечную, хотя временами и сильно обижавшую меня, если она презрительно бросала: "Пуу, ты всего лишь дитя", – или дразнила за то, что я не принцесса и не ношу шёлковых чулок.

"Ты Скрррратина – вот ты кто!" – кричала она, злорадно скача вокруг меня и раскатывая буквы "р" в моей фамилии Скарятина (что делало ту почти неузнаваемой), а также слегка пихая меня в рёбра, чтобы пощекотать … Я так ясно вижу её сейчас, исполняющую что-то наподобие воинственной пляски, со сверкающими очами, подрагивающими ноздрями, подпрыгивающими волосами и тычущими в меня пальцами. Но вдруг она переставала дразнить, обнимала меня и предлагала начать одну из наших восхитительных игр. Она стала моей самой первой "лучшей подругой", и для неё навсегда отведён тёплый уголок в моём сердце.

Иногда она заставляла меня ужасно ревновать, шепча что-нибудь по-немецки малышке из семьи Пуртале́сов, а я, делая вид, что всё прекрасно понимаю, но меня это не касается, позже отвечала им высокомерно-равнодушными "би́тти" и "ви́ссензи" на все их попытки вновь со мной заговорить. По правде сказать, такое случалось крайне редко, и в целом наше общение было приятным и незабываемым.

Она довольно часто посещала нашу виллу со своей английской няней и предпочитала игры с бумажными куклами, сделанными для неё Ольгой. Что касается тех кукол, я не могу не упомянуть о большой роли, одновременно счастливой и злополучной, которую они сыграли в моей жизни. Счастливой, поскольку они были по-настоящему очаровательны (уже тогда у Ольги открылся истинный талант к рисованию); злополучной, потому что игры, в которые Ольга играла со мной, обычно плохо заканчивались.

Одна из них, к примеру, неизменно доводила меня до бешенства и слёз. Игра имела название "Вандербильт-Гулд" и представляла собой долгий разговор между двумя леди, одной из которых являлась миссис Вандербильт, а другой – миссис Гулд. Итак, кукла Ольги, будучи миссис Вандербильт и, следовательно, более богатой из них двоих, всегда получала всё самое лучшее, в то время как бедная миссис Гулд, моя кукла, во всём ей уступала. Если миссис В. носила бриллианты, то у миссис Г. была бижутерия из бирюзы; если миссис В. ела с золотых тарелок, то миссис Г. довольствовалась серебряными … и так до тех пор, пока я больше не могла этого выносить и начинала горько плакать от жалости к миссис Гулд. Едва заслышав, как Ольга любезно предлагает: "Давай поиграем в игру В-Г", – а я с энтузиазмом соглашаюсь (всегда надеясь на чудо, что миссис Гулд рано или поздно получит равные возможности), Нана мрачно качала головой и говорила: "Лучше не надо, из этой игры никогда не выйдет ничего хорошего", – и всегда оставалась права.

Ещё одним обстоятельством, расстраивавшим меня в те дни, являлся таинственный язык, изобретённый Ольгой и Мики, – результат добавления определённых слогов внутри обычных слов. К примеру, "Эра" (моё имя) произносилось как "Э-пе-ра-па" и так далее. В основном они использовали этот язык в моём присутствии, обсуждая меня между собой, и хотя я понимала, что они говорят обо мне, но никогда не могла продвинуться дальше "Э-пе-ра-па", что меня просто бесило. Как только я слышала это зловещее начало, я тут же начинала нервничать – к их притворному изумлению. А если Нана укоряла их: "Перестаньте дразнить ребёнка", – то они с невинным видом отвечали: "А что с ней не так? Мы же просто разговариваем на нашем языке, вот и всё!"

Ирина Скарятина – о маленькой Эре

Одним из самых красочных эпизодов, врезавшихся в память Эры, стала Битва Цветов.

"А что это?" – по обыкновению спросила она, будучи предупреждённой о грядущем событии … и … "Потерпи и увидишь", – прозвучал знакомый, ничего не объясняющий ответ Наны, который только ещё больше разогрел любопытство девочки.

В день Битвы она была наряжена в свои лучшие одеяния с оборками и перьями, которые Дока находил столь потешными, и получила в руки корзину, наполненную маленькими букетиками цветов. И Маззи, и Ольга, и Нана, и Шелли – все взяли с собой корзины с цветами, в то время как Генерал, Дока, Профессор и Мики прикрепили букетики к лацканам своих сюртуков. Очень весело и празднично они тронулись в путь в двух открытых ландо. Выехав на знакомую набережную, они увидели её настолько преобразившейся и многоцветной, что маленькая Эра ахнула от неожиданности, поскольку никогда раньше не встречала ничего подобного.

По обеим сторонам улицы были построены большие трибуны со множеством рядов длинных скамеек и линией лож перед ними, заполненных толпами людей в ярких и пёстрых одеждах, держащих корзины и охапки цветов.

И куда ни брось взгляд – цветы были повсюду: трибуны, скамейки и ложи были украшены ими, огромные гирлянды раскачивались в воздухе, и люди, казалось, были покрыты ими с ног до головы. Как только маленькую Эру провели в одну из двух лож, зарезервированных для семьи, и она, дрожа и трепеща от волнения, вцепилась в руку Доки, появились первые экипажи в процессии, укутанные цветами до такой степени, что кроме них ничего нельзя было разглядеть, даже спицы колёс, и Битва Цветов началась.

Свист! Удар! И букет попал прямо в лицо Эре.

"Бросай свой букет обратно, бросай в них!" – возбуждённо воскликнула Нана, и Эра, едва осознавая, что делает, послушалась и кинула один из своих букетиков фиалок в проезжающий экипаж. Затем прилетел ещё один цветочный снаряд, и ещё один, и вскоре разгорелась стремительная и неистовая баталия, в которой Эра сражалась изо всех сил, пригибаясь под бомбами, и пулями, и дождём из цветов и метавшая их назад так же быстро, как они прибывали.

Внезапно появилось ландо, сплошь покрытое белыми лилиями, и высоко на его откидном верхе сидела маленькая девочка с развевавшимися на ветру волосами и сиявшими от радости глазами, ловко хватавшая летящие в неё букеты и со смехом швырявшая их обратно. Рядом с ней, но не на откидном верхе, а, как положено, внутри экипажа, сидела степенная дама, с серьёзным видом кидавшая по одной лилии через равные промежутки времени.

"Ой, это же Цецилия и мисс Прайс!" – вскричала Эра, и Цецилия, тоже увидев свою маленькую подругу, помахала ей рукой и позвала: "Давай присоединяйся к нам! Выбирайся оттуда! Спускайся вниз! Беги и догоняй нас!" – что Эра тут же и сделала бы, не останови её Маззи, сказав:

"Нет, дорогая, это очень опасно. Тебе пришлось бы перелезать через высокий бортик ложи, а после бежать за их ландо, пытаясь в него запрыгнуть на ходу. Ты же сама видишь, что оно должно продолжать движение в кавалькаде и не сможет остановиться только ради тебя".

Не прошло и пары минут, как Нана пришла в совершеннейший восторг, увидев, что в чудесной карете, похожей на увитую розами беседку, едет сам принц Уэльский с сидящей подле него очаровательной леди. И прежде чем кто-либо понял, что происходит, Нана, вскочив со своего кресла в тот самый миг, когда карета принца поравнялась с их ложей, закричала во весь голос: "Да благословит Господь принца Уэльского!"

А принц, услышав её, поднял глаза, улыбнулся и бросил букет алых роз. После чего Нана, поймав его и размахивая розами высоко над головой, заорала пуще прежнего: "Да благословит Господь доброго принца Уэльского!" – и слёзы заструились по её старым иссохшим щекам. И Маззи мягко улыбнулась, и Шелли тихонько рассмеялась, и Дока нежно погладил Нану по плечу, и Ольга, слегка потрясённая увиденным, раздражённо прошипела: "Не надо, Нана, все на тебя пялятся", – и Эра, не понимая, в чём дело, но видя Нану в слезах, тоже разрыдалась.

"Ох, Нана, что случилось?" – всхлипнула она, обняв любимую няню за шею. И Нана с чувством ответила: "Небу'смешной, дитя, я просто счастлива, вот и всё. Разве ты не знаешь, что это мой принц? И он услышал меня, улыбнулся и бросил мне эти цветы, которые я теперь буду хранить до конца своих дней". И они обе перестали плакать, вытерли слёзы с глаз и продолжили участвовать в Битве Цветов.

Той же зимой произошло ещё несколько важных событий. Прежде всего, Эру стали учить писать по-английски, и Нана уделяла особое внимание таким красивым словам, как Константинополь, панталоны и Серингапатам. Кроме того, её заставляли петь под аккомпанемент, исполняемый Маззи на фортепиано, но такие представления вскоре пришлось прекратить из-за едких насмешек Ольги и Мики. Вдобавок ей разрешили есть в столовой со всеми остальными, а также произносить молитву до и после трапезы – честь, ранее принадлежавшая исключительно Мики, которой Эра наконец-то удостоилась после мучительно долгого ожидания. Это было совершенно неповторимым ощущением – встать перед всей семьёй и произнести громким твёрдым голосом прекрасные и высокопарные слова, не вполне понятные, но тем не менее безмерно её восхищавшие: "Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения. Аминь!"

В этой молитве было одно слово, которое сильно озадачивало её на протяжении нескольких лет. В старославянском языке – прародителе русского, выступающем основным языком православных церковных богослужений, – слово "животное" означает "живое существо", чего она тогда не знала, но в русском то же самое слово является синонимом слова "зверь", и Эра никак не могла взять в толк, почему в молитве упоминались звери, хотя, разумеется, они тоже должны были чем-то питаться. Как бы то ни было, искренне любя "братьев наших меньших", она не видела особой проблемы в своём недопонимании и, произнося это слово, всегда вежливо поглядывала на гордон-сеттера Ральфа, являвшегося единственным животным, присутствовавшим в столовой.

Но в один прекрасный день, без особой на то причины, она расхохоталась во время молитвы и смеялась так сильно, что не могла остановиться и закончить её, за что была отправлена в детскую, дабы насладиться ужином в одиночестве. После этого она так боялась снова захихикать, что во время молитвы до боли сжимала пальцы. А Ольга и Мики, видя, конечно же, в чём дело, вытворяли всё возможное, чтобы рассмешить её, часто добиваясь желаемого. Таким образом, произнесение молитвы быстро превратилось для неё в настоящую пытку, в минуту страданий до и после еды. И только когда Дока наконец-то разобрался в происходящем, ей разрешили отказаться от чести возносить молитвы за всю семью, естественно, опять в пользу Мики.

"И тем лучше, – отметила Нана. – Я никогда не могла понять, что ты там бормочешь. По-моему, было не очень похоже на молитву". На том и порешили.

Затем у Эры неожиданно появилась "причуда", как называла это Нана, измерять точное положение подушки, когда она клала на неё голову перед сном.

"Ну, пожалуйста, пожалуйста, Нана, проверь, она в самом центре или нет? – просила Эра с тревогой. – Должно быть три палочки справа и три – слева" (подразумевая под "палочками" рифлёные тонкие вертикальные столбики в изголовье её кровати).

А Нана очень злилась и говорила, что никогда в жизни не слышала эдакой чепухи. "Измерить положение подушки?! Да брось! – ворчала она. – Что бы это был за мир, если бы все так стали делать. Какая чушь!"

"Но я должна спать организованно", – упорствовала Эра, чуть не плача из-за непонимания Наны и невозможности проверить всё самой по причине скрюченности правой руки. В конце концов Дока снова помог ей, пришив ленты ко всем наволочкам и надёжно привязывая подушку точно посередине изголовья кровати, дабы она не могла соскользнуть, и оставляя "по три палочки слева и справа", как просила Эра. Так была устранена и эта проблема.

Но вскоре, когда Эра стала выглядеть выше и сильнее и "больше походить на настоящую девочку, чем на обглоданного цыплёнка", как шутливо замечал Генерал, она заболела скарлатиной и долго не выздоравливала. Тогда Дока объявил, что её нужно срочно везти домой и держать в деревне несколько лет. "Заграничная жизнь не для русского ребёнка, – сказал он. – Русский воздух, вода и еда – вот что ей теперь требуется! Отвезите её назад, и я обещаю, что она быстро окрепнет". И Генерал с Маззи, которым после почти двух лет вдали от дома всё уже порядком надоело, с готовностью согласились, и семья собралась и отправилась в Россию.