- -
- 100%
- +
- О ангелы небесные – возьмите сей клинок, дабы «Поющий в битве» не достался врагам святого воинства и сына Божьего!..
Третья стрела впилась графу в шею. Из его рта выхлестнула струя крови. Остывающим взглядом он узрел, как взлетевший вверх меч, словно растворился в лучах солнца и улыбнулся. А потом пришла смерть.
Яровит видел смерть Роланда, ибо находился в десяти шагах от него. Расчищая вокруг себя пространство от нападавших, он краем глаза, узрел падающий вниз меч Роланда и через миг оказался в нужном месте, поймав его за тяжелую рукоять. Оглядевшись окрест, он увидел, что остался один. Никто из христианских рыцарей больше не подавал признаков жизни. Лишь десяток израненных, без оружия, в иссеченных доспехах франков, стояли связанными, среди толп мавров и басков.
- Я исполню последнее твое желание, – промолвил тихо Яровит, взглянув на мертвое тело Роланда, – ибо ты ушел к предкам, как истинный витязь, хоть разум твой и был заморочен ложным Богом, коего сотворили Кощеи для порабощения потомков Рода Небесного.
С этими словами он положил «Дюрандаль» меж двух камней. Сверкнув огненной молнией, «Рассвет» рассек булатную небесную сталь у рукояти. Жалобный стон умирающего меча, было последнее, что почуял Яровит. В тот же миг свинцовая чушка из пращи, угодила ему в затылок, едва не пробив железный шелом. Мир сжался в точку и потух, а душа, пронзив преграду меж мирами, понеслась по гигантскому светящемуся всеми цветами радуги туннелю.
● ● ●
Задумчиво склонив обнаженную голову, стоял король Карл над мертвым телом Роланда. Рядом с королем молча и угрюмо застыли его друзья и соратники, сжимая рукояти мечей в безсильной ярости. Здесь были: Оливье Храбрый, Митон Реннский, маркграф Нарбонский Эрлих, граф Гай Моруа, герцог Ожье Датский, Епископ Реймский Тюрпэн, другие знатные вожди и рыцари франкского королевства.
По ущелью, заваленному трупами людей и коней, как тени бродили франкские воины, надеясь отыскать хоть кого-то живого, отгоняя назойливых грифов, которые уже устроили свое страшное пиршество на месте побоища. Но все было мертво в этом жутком месте. Молчали горы и редкие кустарники, пробивавшиеся, сквозь трещины в скалах. Молчали камни и хмурые небеса, а люди, лежавшие в ущелье и на склонах, были безмолвнее камней, ибо сами стали мертвее камня.
Баски и мавры не успели надругаться над телами франкских рыцарей.
Почуяв неладное, и не дождавшись вестей от своих гонцов, Карл развернул свое войско на запад и, загоняя коней и людей, погнал его к выходу из Ронсевальского ущелья. Узрев густые ряды франков, их противники предпочли отступить.
И вот теперь король стоял над телом Роланда и с его уст срывались тяжелые, словно свинцовые капли, слова:
- Отчего же ты не послушал меня, любимый мой племянник и лучший воин королевства франков? Зачем свой разум воспылал огнем неблагодарной мести? Мне жизнь твоя была дороже, ста городов и всех богатств земных. Мне не нужна была такая жертва. Уж не дождется милого супруга прекрасная Альда, и ты уже не вскочишь на коня, и меч «Поющий в битве» - не поднимешь. Зачем меня оставил тот, кто был всегда моей надеждой и опорой?
По лицу Карла медленно сползла слеза, оставив влажную дорожку на щеке. Согнувшись словно под тяжким грузом, король медленно двинулся по ущелью, вглядываясь в лица мертвецов. Губы его невольно шевелились, когда он узнавал своих соратников и наиболее известных рыцарей королевства: «Вот лежит с окровавленной головой, смелый юноша викарий Жерен. Рядом с ним, пробитый копьем, насмешник и весельчак Женером. Дальше – доблестный маркграф Богемии Атон, а вот, придавленный конем, с тремя стрелами в груди – мудрый Жерар де Русальон. Посеченный сарацинскими мечами – старый отважный рыцарь Ансенс, что служил еще моему отцу. Любимец красавиц франкских – Беренжер, могучий Самсон, сын герцога Ренье – Оливер…»
Карл сел на обломок скалы и закрыл лицо руками.
- Все, кого я так любил – меня покинули. О, Боже – чем я прогневил тебя? Зачем ты забираешь самых лучших?..
- Не гневи Бога, сын мой! – услышал Карл над собой голос епископа Тюрпэна. – Бог – есть любовь, и смерти он желать не может христианским воинам. То козни дьявола! Это он завел в смертельную ловушку, тех, кто всем сердцем предан был Христу, и крест святой нес на груди и в сердце. Их души спасены! Господь не оставит тех, кто предан был ему до самой смерти. Еще немало рыцарей с тобой осталось, несущих истинную веру диким, непросвещенным народам. Пойдем король!.. Пора спешить в дорогу, ибо на другом краю королевства твоего – враг не дремлет, и уже подступил к рубежам твоих земель. Горят святые храмы в Падерборне. Захвачены врагами уж Сигибург и Кельн, и сотни мучеников гибнут за Христа, от рук свирепых язычников. Вперед король! Стряхни свою печаль, и встань с мечом и крестом на защиту истинной веры!
Карл поднялся. Взгляд его вновь стал пронзительным и острым, как лезвие меча.
- Ты прав, святой отец! – воскликнул он, осенив себя святым знамением. – Нам надобно спешить!
Обернувшись к свите, король указал на мертвые тела и тихо вымолвил:
- Роланда и иных знатных рыцарей – положите на телеги. Пускай в родную землю они лягут, на вечный отдых от жестокой жизни. Остальных похороните здесь, и крест великий поставьте над их последним пристанищем. То будет знак врагам, что я сюда вернусь, дабы отслужить панихиду по своим друзьям. Для них – кровавой будет эта тризна. Ибо за каждого из франков, погибших в Ронсевальском ущелье, я в ад отправлю сотню подлых басков, и столько же – потомков Мухаммеда.
Уже садясь на коня, король спросил герольдов:
- Вы всех убитых франков отыскали?
- Да, Ваше Величество, - ответили герольды.
- А нет ли среди них, принца Камбрии Брейва?
- Нет, сир, его мы не нашли. Может принц был схвачен, или убит, когда спешил к графу, чтобы остановить его?.. А может быть – погиб в Памплоне…
Король задумчиво кивнул, и безжалостно ударил коня в подвздошье каблуками сапог.
● ● ●
Он осознал себя стоящим у подножья странного холма, напоминавшего круглую, сужающуюся кверху башню. Над макушкой кургана возносилось к небесам гигантское, раскидистое древо, вершина которого тонула в туманном мареве. Откуда-то сверху, из-под огромных вспученных корней – струился серебристый ручей, разделяя холм на две равные части. Одна поросла колючим бурьяном и чертополохом, вторая – сочной изумрудной травой и россыпями чудесных цветов. У основания холма ручей разбегался на два рукава. В одном вода весело журчала и бурлила, звеня чистыми струями. В другом – стояла недвижно, словно лента из темного стекла, и в ней, как в зеркале – отражался холм и необычное древо на его вершине.
Он оглянулся и в двух десятках шагов узрел вросший в землю валун, высотой в полтора роста взрослого мужчины, и шириной в добрую сажень. Серая поверхность камня была покрыта красноватыми прожилками и кое-где мхом. От валуна в разные стороны расходились три дороги. Ошуюю шла широкая и гладкая, выложенная сверкающими брусками. Одесную – поуже, мертвая и разбитая, с рытвинами и осколками серых камней, торчащими из грязного месива. Прямо – каменная тропа, без единой травинки. Уже через три десятка шагов, все три дороги терялись в серой пелене густого тумана, стелящегося над землей.
Яровит подошел к камню поближе, и вдруг алые прожилки на камне дрогнули и сложились в надпись из рун, пылающих кровавым огнем.
Одна из этих трех дорог, в грядущем истинный твой рок.
Жизнь, смерть и вечность – три пути…
Один тебе дано пройти.
- Вот и выбирай?! - обратился он сам к себе, снова глянув на три стези, скрывающиеся в тумане грядущего. – Боги весьма любят испытывать человека и давать ему хитроумные уроки.
- Что призадумался, путник? – услышал он сзади чей-то насмешливый голос.
В затылок словно дунул порыв ветра, сначала холодный, леденящий, потом – жаркий, обжигающий.
- Этак можно и смерть свою проспать… - подумал Яровит, мгновенно разворачиваясь в сторону неведомого гостя.
Перед ним стоял высокий старик в странном облачении из мохнатых медвежьих шкур, белого и черного цвета, накинутых на плечи и скрепленных на груди серебряной цепью, с запоной в виде диска, на котором был изображен знак Искона Равномерья. Длинная льняная свита, так же была с одной стороны белая, с черными, загнутыми противосолонь солнечными крестами, с другой – черная, с такой же вышивкой, но концы белых крестов – закручены посолонь. Из-под купола шелома с бычьими рогами, спускаются длинные космы волос: ошуюю – черные, как смола, одесную – снежно-белые. Длинные усы и борода струятся до пояса двумя равными прядями: одна – искрящаяся серебром, другая – темная, словно безлунная ночь. Из-под шкуры выглядывают гусли из красного дерева с серебристыми струнами. Из белого сапога с черной мохнатой оторочкой – торчит скрученный змеей пастуший кнут. За правым плечом – тяжелая двусторонняя секира с золотым череном, ровным, аки стрела. Одно лезвие в виде полумесяца – темное и мутное, тронутое ржавчиной, второе – сверкающее, словно зерцало. В деснице у старика – резной посох с головой змея в навершии. На левом плече сидит белая нахохлившаяся сова и таращит желтые, круглые, аки луна очи, с черным выпуклым зраком.
- Никак смерти устрашился, витязь? – лукаво подмигнул старик, зеленым, словно у кошки оком. – Жизнь порой бывает – куда злей смерти… Страшна не смерть, а забвение и невозможность возрождения…
Яровит молча, разглядывал старика, не ведая – верить ли своим очам?
- Да ты никак смутился духом? – усмехнулся старик. – Али не узнал?..
- Узнал… - хрипло выдавил Яровит. – Ты тот, в ком воплощена мудрость Рода Небесного, Страж Калинова моста, суть – рубежа между Явью и Навью. В народе тебя – скотьим Богом кличут, а также покровителем певцов и кощунников.
- Ну, наконец-то почуял речь человеческую, а не одно мерцание мысли, - удовлетворенно прогудел старик. – А то мне помнилось, что ты онемел, от страха то…
- Я русич, из племени славен ильменских, - расправил плечи Яровит. – Дажьбожим внукам – страх неведом! Просто пока не уяснил – куда меня рок забросил? Да и не чаял – встретить самого Велеса в обличье человечьем.
- Ты ныне оказался на распутье, - кивнул на три дороги Велес. – И се не ты меня, а я тебя здесь встретил. Ты суть находишься в моем чертоге. Тут я хозяин, а не гость!
- А я мыслил, что Боги – везде хозяева.
- Везде хозяин лишь Род Изначальный! Он – целое, а мы лишь безконечные проявления его сущности во многих реальностях бытия. Те, кого вы именуете Богами, на безсчетные круги жизни старше вас – людей, но и они только части Единого. Мы есть то, что вы называете душой. Но не душой какого-то существа, а душой миров, стихий и сил, правящих Всемирьем. В вашем же мире, хозяева вы – люди. Вы сами его творите, своим разумом и свершениями. Либо украшаете, либо поганите. И каждый человек в ответе за сотворение того образа мира, в котором он живет.
- Перед кем в ответе?
- Прежде всего – перед собой!.. Перед своими пращурами и потомками.
- А если Чернобоговы слуги хитростью и коварством толкают людей на путь гибели, а не жизни?.. Если потомки Богов Светлых, прельщаясь на ложные богатства – разрушают свой мир?..
- На Кривду, есть Правда, на Глупость, есть Мудрость, на Коварство – есть Меч. Коль на лжу прельстились – се ваш выбор! Разрушая свой мир, люди разрушат и себя. Такое вершить могут лишь безумцы. Они не нужны Всемирью.
- А, что же вы – Боги?.. Неужто станете безмятежно зреть из своих чертогов, как ваши потомки падают в бездну?
Велес покачал рогатой головой:
- Прежде чем судить о деяниях Богов – позрите на себя! Зачем Богам такие потомки, что торгуют своей совестью и честью? Они лишь славный род позорят, не имея силы духа отказаться от тех мнимых богатств, что подбрасывают им Кощеи. Ты глянь туда, где холм стоит со древом… - Велес указал посохом на холм позади себя. – Зришь, одесную он зарос бурьяном и чертополохом, а ошую – сочной травой и прекрасными цветами. Любой, кто поднимется к древу, обретет знания, либо темной сущности Изначального, и станет чудовищем, либо светлой, и станет небывалым творцом. С какой стороны холма ты будешь подниматься к древу?
- Кто ж попрется через колючки и бурьян? Лучше идти там, где жизнь и цветы.
- Вот ты и попался, витязь… - ехидно скривил уста Велес. – Запомни, путь к истинным знаниям – всегда тернист и труден. А вот к темным и ложным, зачастую бывает усыпан розами и златом. Погляди, из-под корней древа течет источник мудрости, разделяя холм на две части. Мудрость едина, но у основания холма растекается двумя ручьями: один с мертвой водой, другой с живой. Мертвая вода исцеляет тело, но убивает душу; живая – тело не целит, но душе дает безсмертие. Каждому дано право выбора. Одни выбирают радости плоти, другие – безсмертие души. Ваша Земля находится на рубеже темных и светлых миров. Вот отчего издревле, здесь идет борьба за души человеческие меж Светом и Тьмой. Для сего и приходят на землю из духовных миров учителя и посланники – существа более высокого уровня веданья, которые способствуют духовному развитию людей, а из Пекельных миров лезут в ваш мир – бесы и Кощеи, что препятствуют сему. Вам же – дано право выбора, и в том суть Искона Равномерья Всевышнего.
- А вот у меня, похоже – нет выбора… – сказал Яровит. – Мне все твердят о Роке, но никто не спросил: чего более всего желаю я сам?..
- Тебя никто не принуждает следовать своему Року, - пожал могучими плечами Велес.
- Ага – не принуждает… а честь? А совесть?
- Честь и Совесть – не принуждение, а указание правильности пути. Но выбор всегда за тобой!..
Поворотившись, он ткнул перстом в три стези, идущие от камня с древними рунами. – Выбирай любой! Зришь, тот, что ошую, выложен златом и самоцветами, а тот, что одесную – весь в колдобинах, грязный и замшелый. Но один из них ведет к жизни, другой – к смерти. Вот и помысли: какой из них твой?!
- Я выберу третий! – негромко, но твердо молвил Яровит. – Пращуры наши ходили прямыми путями, и негоже потомкам красться окольными.
- Ты хочешь пойти путем безсмертия?! – прищурился Велес. – Сей путь, не каждому подвластен, ибо он идет меж жизнью и смертью, и узок, словно лезвие меча. Можно не только свалится в грязь жизни, или разменять свою душу на злато забвения, но и порезаться о клинок вечности.
- Сие не значит, что не стоит пытаться!..
- Хороший ответ, достойный Дажьбожьего внука! – кивнул Велес. – Ну, что ж, иди Страж… Тебя ждут!
И Яровит шагнул за камень.
● ● ●
По дороге из Сарагосы на Кордову, выложенную еще когда-то вездесущими римлянами из обтесанных каменных плит, мимо оливковых рощ и виноградных кустарников – двигался караван из трех десятков верблюдов и ослов, в сопровождении сотни мавританских воинов. В хвосте каравана, вкруг которого лихо гарцевали на быстроногих арабских конях бедуины, пешие воины гнали два десятка франкских пленников в рваной, окровавленной одежде. На ногах и руках рабов позвякивали железные оковы с цепями. Лишь один из пленников лежал на повозке, запряженной двумя низкорослыми быками, и больше напоминал мертвеца, чем живого. Лик был бледен, и голова безвольно моталась из стороны в сторону, в такт движению. Над ним суетился знахарь, пытаясь влить в рот темно-зеленую жидкость из серебряного сосуда с узким горлышком.
К повозке на белом коне подъехал предводитель каравана Юсуф ибн Ибрахим. Поглядев на то, как знахарь пытается залить в рот лежащему без чувств пленнику целебное снадобье, он, усмехнувшись, громко сказал:
- Давай, давай, Селим! Амиркаид повелел доставить этого франка к эмиру живым и в сознании. Если он сдохнет по дороге, ты переживешь его на то время, пока мой клинок будет опускаться на твою шею. Твоя мудрая голова станет добычей для ворон и зверья. Что поделаешь, значит, твоя мудрость – не стоит большего…
- На все воля Аллаха, эфенди,61 - покорно склонив голову и прижав руки к груди, произнес знахарь. – Я делаю лишь то, что в моих силах.
Юсуф поморщился и поскакал во главу каравана, по дороге хлестнув плетью из крученной бычьей кожи, одного из отстающих пленников. От этого удара, и без того еле передвигавший ноги молодой франк, упал, глотая пересохшими губами жаркий воздух. К нему тут же подскочили двое мавританских воинов и начали пинать ногами. Пленник тщетно пытался подняться. Сквозь одежду из открывшихся ран проступили пятна крови. Тогда мавры, видя, что сей полумертвец уже не способен самостоятельно передвигаться, перебросились парой фраз, и одновременно воткнули копья в спину и шею франка, пригвоздив его к земле. Тело дернулось несколько раз и застыло недвижно. Кровь быстро высыхала на земле под палящим солнцем. Караван продолжал свой путь.
Один из пленных франков – комтур Раймунд, оглянулся на мертвое тело и хрипло прошептал бредущему рядом с ним рыцарю Риолю:
- Они убили Ральфа. Это уже девятый. У меня дурное предчувствие, что никто из нас не дойдет до проклятой Кордовы.
- А с чего ты взял, что нас ведут в Кордову? – спросил Риоль.
- А куда же еще? Надо ж им похвастаться пленными христианами перед своим главным демоном – эмиром.
- Тогда им нас надо беречь, - пересохшие губы Риоля, чуть дрогнули в улыбке, - иначе хвастать будет нечем, все передохнем по дороге.
- Хм, ты прав! – кивнул головой комтур. – Но что-то мавританские обезьяны нас не очень берегут…
Помолчали.
- А кто этот милорд, которого мавры везут на повозке? – спросил Риоль. – Они с ним всю дорогу возятся, пытаясь привести в чувство. Видно, кто-то из приближенных короля, и за его жизнь эти псы рассчитывают получить большую кость.
- Я не знаю его имени, - ответил Раймунд, - но это он во время битвы под Сарагосой – сразил в поединке лучшего воина мавров. И я его воистину зрел рядом с королем. Там, в ущелье – он бился рядом с Роландом. Я не первый раз участвую в битвах, но то, что вытворяли эти двое, даже для меня было жутким зрелищем. Вокруг них лежал вал из рассеченных тел, и сами они были залиты кровью с головы до пят. Их мечи вспарывали кольчуги и латы, как будто они были сделаны из гнилой кожи, а не из железа. Я видел, как убили Роланда, а этот – все еще сражался. Но потом и ему прямо в голову достался камень из пращи, едва не пробив шелом. Кровь изо рта и носа хлестала… Может и не дожить до Кордовы. Тогда не видать им выкупа, как своих ушей. Потому и возятся…
Солнце стало клониться к закату. Наконец караван остановился у рощи раскидистых деревьев. Пленникам приказали сесть на землю, сунули по черствой лепешке и кинули кожаный бурдюк с теплой водой.
Едва на небе проглянули первые звезды и взошло холодное солнце мертвых, упырей и нечисти, Риоль подполз к Раймунду и, глянув на стражу, сидевшую возле двух костров, между которыми находились пленники, прошептал:
- Слышь, комтур – бежать надо, пока не поздно…
Раймунд приподнялся с земли, вздохнул, и лениво постучал пальцем по лбу молодого рыцаря.
- В оковах, что ли бежать надумал? Видно тебе тоже по голове хорошо заехали.
- Да вот, гляди!.. – перебил его Риоль, словно фокусник, выбросив из рукава в руку кривой ржавый нож. – Здесь, в песке нашел. Судя по следам, тут путники на ночлег часто останавливаются. Видно обронил кто-то… я этой ржавой железкой колодки наши враз отомкну. Замки у мавров – тьфу… женской заколкой открыть можно…
- Ну и далеко ты убежишь? – зевнув, спросил Раймунд. – У них – кони… В один миг догонят, заарканят, либо порубят на месте.
- А если самим – на конях?.. Стражу цепями передавить и коней захватить!.. Вон, они недалеко пасутся, и без присмотра. Вдруг повезет?! Решайся Раймунд! Ты же воин Христа, а не тварь, дрожащая… Мой отец, что был при жизни далеко не праведником, тем не менее, мне твердил: «Человек недолго живет в этом мире, но честь его, или безчестие – переживает века!»
- Черт с тобой, - кивнул комтур, - давай попытаемся. Хотя не верю я в успех сего предприятия. Побьют нас стрелами, как куропаток. Впрочем, и мой благочестивый родитель не был лишен мудрости и часто мне повторял: «Кто боится лапать девок – тот не имеет потомства».
Ночные минуты утекали, как струйки воды из прорванного бурдюка. Медленно переползая от одного пленника к другому, чтобы не возбудить бдительность стражи, Риоль размыкал ножом деревянные ошейники и оковы на руках и ногах. На востоке небо уже начало бледнеть, когда он разомкнул последнюю колодку.
Стражники клевали носами, сунув в костер лезвия кривых мечей, чтобы, накаляясь сталь обжигала руку, не давая окончательно заснуть.
- Что будем делать с этим милордом? – спросил Риоль Раймунда, кивнув на повозку в которой лежал так и не пришедший в сознание пленник.
- А ничего… - сплюнул на землю Раймунд. – Он кажется уже не жилец на этом свете. Самим бы спастись…
Франки изготовились к отчаянной схватке за свою свободу, зажав в руках цепи и осколки камней. Но их опередили.
На окраине ближайшей рощи, близ которой расположился на ночлег караван, показались темные тени. Один из стражников, сидевших возле костра, протер глаза, пытаясь отогнать радужные круги от света пламени, и изумленно приподнялся, вглядываясь в темноту. Рот его открылся, но вместо крика из него вырвался протяжный хрип. Стрела с зазубренным плоским наконечником пробила ему шею под затылком, и вышла из горла, разом оборвав нить жизни. Страшная сила рванула мертвое тело вперед, и стражник рухнул лицом прямо в костер. Крики тревоги и вопли боли возникли сразу с разных сторон стоянки каравана. Но их заглушил дробный топот множества копыт. Из-за ближайшего холма выкатилась лавина всадников. Сверкая железом копий и мечей, она понеслась на стоянку, охватывая ее полумесяцем.
Возле пленников появился предводитель каравана Юсуф ибн Ибрахим с десятком конных слуг.
- Вывозите его! - крикнул он стражникам, указывая на повозку со знатным пленником. – Вы должны доставить его эмиру живым или мертвым! А этих, - взмах толедского меча перечеркнул франков, - убейте!
К повозке кинулось около десятка пеших мавров. Еще пол дюжины направились к пленникам обнажая по дороге кривые мечи. В их глазах была холодная неотвратимость смерти. И франки, шепча молитвы, приготовились к последней, отчаянной схватке, дабы подороже продать свою жизнь.
В тот же миг, лежащий недвижно на повозке полумертвый человек – оказался на ногах. В его поднятых руках блеснули узкие лезвия летучих ножей. Руки сделали круговое движение, и острое железо, со зловещим шипением распоров воздух, вырвало души двух мавров, поразив одного в горло, а другого – в око.
У Риоля даже челюсть отвисла от удивления. Он и помыслить не мог, что переход от безпамятства к столь бурной деятельности, может быть таким быстрым. Ведь пленник до сего времени, не подавал никаких признаков жизни, находясь одной ногой в могиле, и дышал-то – через раз. Некоторые франки даже начали усиленно креститься, пораженные происходящим.
Между тем оживший незнакомец легко уклонился от копья ближайшего стражника и, перехватив его за древко, сделал круговое движение. Из-за чего стражник лишился своего оружия, а копье, раскрутившись по дуге, угодило по зубам другому мавру, воздевшему меч, для того, чтобы подрубить ноги стоящему на повозке человеку. С размаху воткнув копье в землю, пленник словно призрак перелетел через головы окружавших его мавров, и франкам на миг показалось, что это огромный кот сделал упругий прыжок, мягко приземлившись на четыре лапы. Кувыркнувшись через голову, кот снова превратился в человека, у которого в руках было длинное копье с черным древком и конским белым хвостом у наконечника.
Мавры, сами не меньше франков пораженные столь внезапным исцелением знатного невольника, тем не менее – недолго мешкали, а развернувшись, всей толпой кинулись на него, в том числе и те, кто направлялись для расправы с франками.
Тело странного пленника словно размазалось в воздухе, двигаясь с нечеловеческой быстротой в дивном танце. Казалось, у него выросло десять рук, и в каждой было по длинному черному древку с узким четырехгранным наконечником. За несколько мгновений все окрест наполнилось хрипами и воплями умирающих людей. Тело незнакомца обрело четкие очертания, а вокруг него все еще валились на землю воины ислама, с распоротыми глотками и пробитыми черепами. У некоторых руки в предсмертной агонии судорожно сжимали рукояти кривых мечей. С копья пленника лениво падали на землю кровавые капли. Со спины к нему приближалось с десяток арабских всадников во главе с Юсуфом, но что-либо предпринять они не успели, ибо натолкнулись на град стрел, превратившись вместе с конями в утыканных иглами ежей. Больше всего поразило франков то, что ни одна стрела не задела ожившего мертвеца. Хотя некоторые из них пролетали всего в нескольких дюймах от его тела, а одна даже чиркнула оперением по его щеке.
Стоянку затопила волна всадников в железных доспехах и зеленых накидках. Лица у всех до глаз закрыты повязками. Белые тюрбаны намотаны поверх овальных шлемов, украшенных перьями ястреба.