Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Сегодня вечером я отправляюсь в Норфолок на пароходе. Другу нужна была причина, у меня ее не было, и он не мог меня понять. Слава Богу, я один. Вернемся к тому же летнему несчастью и очарованию, когда мне было семнадцать. Клянусь Бахусом, как сверкают развалины, когда на них падают огни карнавала!

Возможно, я встречусь с Пьяным Демоном в субботу в Ричмонде, он отчаянно боится [остаться] один, но понимает меня[.]

Дорогая моя, меня не было целый день, а я все еще люблю тебя. Будь всегда такой же! Темперамент (в) верности! [Вулф зачеркнул первую часть этого слова, но не настолько, чтобы миссис Бернштейн не смогла его прочитать.] Том

Передай мне в субботу телеграмму в отель «Джефферсон», Ричмонд, штат Вирджиния.

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

«Плейхаус»

[4 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Я получила твое письмо вместе с утренним кофе и рискну предположить, что оно может попасть к тебе в Ричмонд. Письмо так меня обрадовало, что я весь день хожу по воздуху. Оно порадовало меня всем, кроме латинской метки с зачеркнутой приставкой. Но я знаю, что я знаю, и это то, как сильно я люблю тебя и как я твоя внутри себя. Я написала тебе вчера, в Эшвилл, буду телеграфировать завтра. Мы загружаем себя все новыми и новыми делами. Я с облегчением узнала, что ты больше не со своим диким спутником. Ты – мой дикий спутник, и я надеюсь, что так будет всегда. Моя забота о тебе похожа на кубический корень. Он просто множится во всех направлениях. Да благословит тебя Господь[.]

Алина

Я пытаюсь писать это [письмо], когда каждый приходит с вопросами. Хотела бы я быть лучшим писателем.

Алине Бернштейн

Норфолк, Вирджиния

Отель «Саутленд»

Вечер пятницы [4 июня 1926 года]

Моя дорогая,

Я сплю, как ты заметила, «там, где жизнь безопасна», и провел часть дня в серии переговоров, дебатов и отказов с одним из негров-посыльных, который хочет продать мне пинту кукурузного виски, кварту джина и девушку, «которая только начинает это делать» – все по разумной цене.

Я приплыл на корабле сегодня утром в нечестивый час – в семь, то есть в шесть, потому что в Вирджинии нет перехода на летнее время. (Хотя одному Богу известно, почему так!) Моя песня – «пустой, пустой, пустой» («Ты когда-нибудь тосковал?») Я сказочный святой, Томас Сомневающийся, который в лучшем случае никогда не сомневался, а в худшем всегда обманывался. Когда-нибудь я вернусь и найду здесь не только двери и большие окна, но и розы, цветущие так, какими я их оставил.

Здесь, в этом умирающем городе, мрачной мерзости запустения, я провел лето своей юности восемь лет назад, исхудавший от голода, истощенный любовью, я видел, как уходят корабль и люди, пуговицы, мишура и тесьма. Но мое сердце отбило бешеный ритм; собаки слишком долго воют по мужчинам, которые больше не придут; и много крови утекло под мостом. (Ты тронута, девочка?)

«Вернись, светлый мальчик, каким ты был в дни моей памяти, когда твоя жизнь еще не превратилась в темный столб, а ветер и дождь были музыкальными, и росли цветы».

Я нашел несколько знакомых профессиональных игроков в мяч и провел часть дня, беседуя с ними. Однажды ночью мой демон говорил со мной о тебе, однажды в мои кишки вонзился нож, но для чего вообще нужна ночь? Завтра я еду в Ричмонд, а потом, возможно, домой.

Но Норфолк я покидаю навсегда – пение и золото ушли. [Символическая фраза Вулфа, обозначающая экстатическое счастье, «яблоня, пение и золото». В беллетризованном рассказе миссис Бернштейн об их отношениях «Путешествие вниз» она использует эту фразу в качестве названия второй главы, в которой она рассказывает об их идиллическом пребывании в Англии.] Том

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

Суббота, 20:15 вечера [5 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Надеюсь, в Ричмонде или где бы ты ни был, не так холодно. Мы все надели ушанки и красные фланелевые подштанники. Сегодня в девять часов у меня был прием у дантиста, он удаляет нерв из моего больного зуба, это очень неприятно, но по окончании все будет в порядке, и больше ничего не будет болеть. [У Вулфа, и миссис Бернштейн были серьезные и периодические проблемы с зубами.] Я не прекращала работать, но через десять минут пойду домой. Мы с Лиш только что съели фунт вишен, и у нас обоих болит живот [Элис Бир, одна из ассистентов «Плейхауса». Она была сестрой Томаса Бира, биографа Стивена Крейна]. Я не люблю субботы без тебя, [почему-то] именно суббота, твой день, как никакой другой. Ты понимаешь, что уже несколько месяцев мы проводим его вместе? Лилиан просила меня приехать в Вестпорт на этой неделе, но у меня слишком много дел. Том, дорогой, ты должен научиться писать разборчивее. В твоем письме все еще есть слова, которые я не понимаю. Я собираюсь подарить тебе записную книжку этим летом [В Англии миссис Бернштейн купила Тому записную книжку, в которой он начал писать заметки для романа «Взгляни на дом свой, Ангел»]. Я звонила по поводу твоей кузины, но ее не было дома, поэтому я не послал цветы. Милт Гросс [Незначительный драматург и юморист. Его книга «Nize Baby» стала бестселлером 1920-х годов] нарисовал для «Фоллис» прекрасный эскиз о Диббуке. Я думаю, что это один из лучших его эскизов, надеюсь, что девушка, которая его исполняет, сможет его перенести. Мы все сейчас в тревоге, все кажется скучным и ничего никогда не будет закончено. Но все будет закончено, я знаю, и ты вернешься сюда, а я сяду на корабль и уеду в Европу, и мне долгое время не придется ничего проектировать. Моя голова отяжелела и нуждается в отдыхе. Я должна разработать еще 22 костюма, они будут очень плохими, я уверена. Спокойной ночи, дорогой, я напишу снова и скоро, не смотря на эти 22 костюма. Завтра утром я постараюсь остаться в постели. Моя семья снова уехала из города, но горничные дома, я не буду бояться, как это было на прошлой неделе. Я надеюсь найти письмо, когда вернусь домой. Пожалуйста, постарайся помнить, что я добрая и очень люблю тебя. Я совсем не писатель, а твой любящий и преданный друг[.]

Алина

Алине Бернштейн

Ричмонд, Вирджиния

Отель «Джефферсон»

Суббота 5 июня 1926 года

Моя дорогая,

Я приехал из Норфолка сегодня днем и нашел здесь твою телеграмму и письмо, которые меня очень обрадовали, особенно твои слова об одиночестве. Если ты хочешь подбодрить меня, пожалуйста, пиши мне почаще, рассказывая о том, что ты несчастна.

Позволь заверить тебя, что я пока не нашел ни горшка с золотом, ни радуги, те уголки Вирджинии, которые я видел в последние дни, были мокрыми. Ричмонд, к которому мое сердце привязалось с большой любовью, тоскливо пахнет туманом и дождем. Впрочем, «Джефферсон» хороший отель, что на Юге редкость (во Флориде и в Эшвилле наоборот). У меня просторная комната, сверкающая ванна, а после еды, подобной той, что была за обедом: жареная курица, суккоташ, жареные помидоры, кофе и пирог, надеюсь, я начну восстанавливать свое пошатнувшееся здоровье. Мой аппетит, как мне приятно верить, уже разыгрался.

Моя дорогая, поверь, мысль о том, что ты меня любишь, доставляет мне самое огромное удовольствие в жизни. Моя свирепая, тщеславная, эгоистичная натура, вечно жаждущая, погрузилась в покой, которого она никогда не знала, и пробудилось то лучшее, что есть во мне, моя великая способность к верности, если ты простишь мне говорить правду, эта нижняя и постоянная стойкость (единство посреди моих вечных перемен). Ты справедливо протестуешь против моих случайных насмешек над неверностью, но ты бы хотела, чтобы я, который так долго был скептиком, вдруг стал верующим. Собственно говоря, причина, по которой я так громко не верю, заключается в том, что я всегда и во все верил молча; зная теперь, что ничто не стоит такой веры, которая ищет сущности вещей, делая их не ложными, а такими, какими они должны были быть до того, как их испачкали, так что цветы становятся цветущими, музыка – великой, Норфолк – одним из лучших мест земли, а шлюха – расплавленным воском, который деформируется, но не может скрыть очертания первоначальной принцессы. Что остается делать мне, знающему все это и порой ненавидящему себя в душе за то, что я ничему не научился, кроме как продолжать жить в этой могучей тайной вере, а внешне защищаться насмешками? Я готов ко всему, либо возвыситься любовью, либо освятиться вероломством: нужно питаться и медом, и дёгтем. Или же, если меня обманут, всегда можно покачать головой, капризно улыбаясь, и перейти к кому-нибудь другому, тем самым создавая у других, как и у себя, убеждение, что это была манера, которой доблестно придерживались и в которую верили, пока она длилась, но теперь легко вытесняется другой, столь же реальной для данного времени, [И все же] кто скажет, что, если все обернется к лучшему, мой экстаз станет поэмой, а если к худшему, из моей боли (после периода зрелых воспоминаний и роста) я напишу книгу?

Я заканчиваю это письмо в воскресенье. Вечером я возвращаюсь домой. Ричмонд, конечно же, провалился. Единственная верность в этом мире, которая имеет значение, потому что это единственная верность, которая может выстоять (если ты проанализируешь это, то увидишь, что это правда), это верность мифу или призраку. А реальность сна не может быть повторно посещена. Я съел слишком много на ужин, и каждый раз, когда я произношу эпиграмму, я отрыгиваю ее на середине, это должно быть смешно в английской пьесе: «Мой дорогой Хилери (отрыжка)».

После обеда я читал Библию и «Хроники» Фруассара [рыцарские хроники Фруассара об Англии, Франции и Испании] о том, как сэр Оливер де Клиссон, констебль Франции, был в конце концов схвачен убийцами в полночь в Париже; как его ударили по голове и повалили с лошади на дверь булочной, проломили ее, вкатились внутрь и тем самым спасли ему жизнь; как Руфь прижимала свои груди к ступням Вооза, пока старик спал, а он проснулся и женился на ней; и о человеке по имени Бакбаккар.

Полагаю, ты усердно работаешь над этими совершенно убийственными «Фоллис». Я уверен, что ты не часто замечала, как плохая шутка бедного комика о своей жене, или о куске сыра, или о запрете на продажу [спиртного] принимается как плохая шутка, но как плохая шутка о плохой пьесе, или о плохой книге Майкла Арлена, [Популярный писатель того времени. С публикацией своего первого романа «Зеленая шляпа» в 1924 году Арлен мгновенно обрел славу. Его романы представляли высший мир общества] или о плохой постановке Театральной гильдии воспринимается грамотными янки не только как взрывной комизм, но и как тонкая и пронзительная сатира. Как закричат критики! Вулкотт [Александр Вулкотт (1887-1943) был драматическим критиком газеты «Нью-Йорк Уорлд» с 1925 по 1928 год и близким другом миссис Бернштейн. Он был известен своим язвительным остроумием.] со своим надутым языком блудницы «проказливый», «дерзский», «старый, что кости корреспондента» и так далее, а шестеро из них назовут это «превосходным дурачеством». Что ж, да благословит тебя Бог, и пусть глупцы процветают и множатся, но не надо, моя дорогая, хихикать над своей собственной плохой клоунадой. Давай оставим фальшивый смех как последнюю нечестность тиража «Циферблата» [самый известный литературный журнал 1920-х годов «Циферблат» поддерживал формализм в искусстве и литературе, против которого выступал Вулф] и всех остальных евреев «Phi Beta Kappa». [старейшее почётное студенческое общество]

Я не в дурном настроении, это всего лишь моя мягкая грубость.

Я пишу так много, потому что сегодня вечером экспедиция отправляется в пустыню, и, возможно, пройдут месяцы, прежде чем ты снова получишь от меня весточку. До свидания, моя дорогая, да благословит тебя Бог! Надеюсь, что у меня будут новости о тебе, когда я вернусь домой. Домой? Том

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Западная Семьдесят Седьмая улица, 333

[Бланк домашней канцелярии миссис Бернштейн. Она жила в этом просторном особняке с мужем и двумя детьми уже несколько лет]

Понедельник 9 утра [7 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Однажды ты сказала мне, что, когда уедешь, все будет как во сне. Это не так, ты реален, ты рядом со мной. Прошлой ночью у меня была бессонница, и я вела с тобой долгие прекрасные беседы. Ты был нежн, а твои волосы завивались, как у ангелов, как я их люблю. Я подумал, что лучше написать тебе сегодня утром, прежде чем отправиться в город. В театре все труднее найти свободное время и уединиться[.] Сейчас все очень суматошно[.] Я получила сегодня твое письмо из Норфолка и ставлю тебе хорошую оценку за то, что ты выдержала уговоры мальчика-посыльного по всем пунктам. Надеюсь, они сохранили телеграмму и письмо, которые я послала тебе в субботу в Ричмонд. Вероятно, ты добрался туда только в воскресенье. Когда мы снова будем вместе, я смогу заставить тебя понять это. Я полностью твоя, душой и телом.

В пятницу я заплатила за квартиру до 1 июля[.] Не думаю, что смогу выдержать содержание этого помещения в следующем году, хотя это прекрасная рабочая комната. Я постараюсь работать дома или в театре, или Бог знает где. Завтра я должна постараться выкроить время, чтобы заняться загранпаспортами. Я рассчитываю провести значительную часть отпуска, работая над твоим почерком. Как ты думаешь, я смогу тебя переучить? У нас будет полчаса каждое утро, скажем, с 8 до 8:30 или около того, а с 8:30 до девяти ты сможешь поквитаться со мной за поэтические тесты. Погода была невыразимо холодной и дождливой. Ты был бы несчастен, я надеюсь, что у тебя хотя бы светит солнце. Я уже два дня хожу на работу в свитере. Надеюсь, что в этот раз у тебя дома все будет лучше, и ты сможешь сохранять немного больше спокойствия. Пожалуйста, не пей много кукурузного виски. У сестры [Мейбл Уитон] тебя ждет целая гора писем [В мае Вулф написал сестре письмо, в котором спрашивал, сможет ли она приютить его, если он вернется домой в июне]. Надеюсь, она не будет встревожена. Надеюсь, ты все еще любишь меня, я люблю тебя – Алина.

23 июня 1926 года, Вулф отплыл в Европу на борту «Беренгарии». Незадолго до этого, миссис Бернштейн уехала по делам, и они воссоединились в Париже. Оказавшись в Париже, Вулф начал работать над автобиографическим очерком, который должен был стать романом «Взгляни на дом свой, Ангел». В течение шести недель он путешествовал с миссис Бернштейн по Франции и Англии. В Англии миссис Бернштейн работала над постановкой «Диббука» в Манчестере. Отсюда они на две недели отправились в Илкли, где Вулф продолжил работу над своим романом. После короткой поездки в Глазго, миссис Бернштейн отплыла в Нью-Йорк 19 августа, вместе с Терезой Хелберн, а Вулф поселился в Челси, где начал лихорадочно работать над своим романом. Он сделал перерыв только на десятидневный отпуск в Брюсселе в середине сентября и впервые побывал в Германии в декабре, а 18 декабря 1926 года, отплыл домой.

От Алин Бернштейн

На борту судна «Маджестик»

[Миссис Бернштейн отплыла на теплоходе «Маджестик» 19 августа и прибыла в Нью-Йорк 25 августа]

Воскресенье [22 августа 1926 года]

Мой дорогой,

Сегодня утром я слонялясь по радиоузлу в надежде получить от тебя весточку. Мы покинули Шербур в четверг, в 9:30 вечера, было очень тяжело, так плохо, что около двух часов я не могла ничего делать. Я чувствовала себя больной и очень слабой, и твоя радиограмма стала последним штрихом. Терри была для меня ангелом. [Тереза Хелберн была одним из директоров Театральной гильдии и одной из самых близких подруг миссис Бернштейн] Я спускаюсь в свою каюту, я вся извелась, бедняжка [Терри], у нее плохой попутчик, если говорить о компании. Я стараюсь думать о тебе на работе, но могу думать о тебе в других местах. Я вижу тебя снова и снова, как поезд, отъезжающий от станции. У меня все болит, потому что я не могу быть рядом с тобой, потому что я знаю, что ты чувствуешь. Ты любишь меня и скучаешь по мне, у тебя возникают эти ужасные мысли обо мне, а я ничего не могу сделать, находясь вдали... Я продолжу [письмо] завтра. От качки у меня сильно болит голова.

Понедельник

Это первый по-настоящему хороший день, я встала рано и попыталась сделать кое-какую работу, но ничего не вышло. Это будет разочарованием для Агнес[.] [Агнес Морган входила в совет директоров «Плейхауса» и была близкой подругой миссис Бернштейн]. Я боюсь, что подведу ее, если только завтра меня не посетит вдохновение, в чем я сомневаюсь. Не могу смотреть ей в глаза, после всех моих обещаний.

В день моего отъезда ты сказал, чтобы я помнила тебя только то, за что люблю тебя. Пожалуйста, дорогой, сделай то же самое для меня. Ради всего святого, не настраивай свое воображение против меня. Это несправедливо. Я не могу постоять за себя. С тех пор как я покинула тебя, не проходит и часа моего бодрствования, чтобы ты не присутствовал в моем сознании. Хотела бы я иметь какой-нибудь прибор, вроде бегущей строки, который мог бы общаться с тобой. Корабль упакован, и я почти схожу с ума от нервозности. Слава богу, осталось только два дня. Терри оставалась со мной в комнате во время некоторых приемов пищи, когда я не могла выйти в столовую. Она передает тебе привет и мечтает, чтобы ты был здесь. Ты бы поверил в это, если бы увидел, в каком я состоянии. В другой раз я напишу тебе обо всех знаменитостях на борту.

Если к завтрашнему дню у меня не будет идей, я отправлюсь домой и найду другого дизайнера... Может быть, я больше не смогу заниматься дизайном и стану уборщицей. Я приеду, устроюсь на работу в Англии и буду каждый день убирать твою комнату. Большую часть времени я вижу тебя так ясно, что почти могу взять тебя за руку. Спокойной ночи, дорогой. Храни тебя Господь[.] Алина

Алине Бернштейн

Челси, Лондон

Воскресное утро, 1 час ночи, 22 августа 1926 года

Моя дорогая,

Когда я пишу это, [письмо] я знаю, что ты где-то там, в бескрайних и волнующихся водах, и, поскольку время летит быстрее, чем твой корабль, ты на два-три часа ближе к утру, чем я. Здесь звездная ночь и великолепный лунный свет. Я только что вернулся с прогулки вдоль Темзы в Челси – там, где Уистлер любил ее рисовать. Я увидел мост, весь увешанный огнями, и понял, что это его мост. Там, где ты находишься – уже, я полагаю, за краем мира, как путник, исчезающий за холмом, так что если бы я мог видеть на 1500 миль вперед, ты бы потерялась – надеюсь, там есть лунный свет, звезды, и что ты ориентируешься по ним.

Сегодня утром я обнаружил твою телеграмму в «Американ Экспресс»; я немедленно отправился к Маркони на Стрэнд и ответил, он заверил меня, что ты получишь ответ в течение двух-трех часов. После этого я вернулся в «Кавендиш», собрал вещи, пообедал и приехал в Челси, где вчера снял две комнаты. Я оставил Рози Льюис, [Рози Льюис – молодая, пылкая и очаровательная, была владелицей отеля «Кавендиш», где остановился Вулф, и потрясающей поварихой. Ее история хорошо известна благодаря беллетризованной обработке в телесериале BBC «Герцогиня с Дюк-стрит»] по-прежнему бесцельно забрасывая меня приглашениями поехать с ней в деревню.

В четверг я ничего не нашел, но вчера утром приехал сюда и провел пять или шесть часов, осматривая это место. Это одно из самых очаровательных мест в Лондоне: я нашел много комнат и две квартиры, которые можно было покидать на любой срок, в одной из трех была прекрасная большая длинная комната, спальня, ванна и довольно большая кухня, прекрасно укомплектованная фарфором, за 2,5 гинеи в неделю. Все было обставлено, но мне пришлось бы платить за газ и электричество, а также нанимать женщину на пару часов в день, 9 долларов в час, чтобы она убиралась и готовила завтрак.

Моя врожденная любовь к заведениям так велика, что я могу это сделать.

Я считаю, что на данный момент у меня прекрасное расположение, я занимаю две комнаты (весь первый этаж) в доме на Веллингтон-Сквер. Все очень чисто и хорошо обставлено: Я плачу 45 шиллингов в неделю, обслуживание включено. Завтрак оплачивается дополнительно.

Я хожу в театр каждый вечер с тех пор, как ты уехала. После того как ушел твой поезд, я поднялся и посмотрел «Неужели это так?» Я видел его в Нью-Йорке, но решил, что разговоры о янки снова пойдут мне на пользу. Сегодня был последний вечер «Они знали, чего хотели»; я пошел, понимая, что это мой последний шанс увидеть получившего приз «Объединенного Левиафана». Кроме того, ты сказала мне, что это захватывающе. Я мог догадаться, что ты лжешь[.]

Не могу сказать, что чувствую себя хорошо, пока есть ощущение нереальности происходящего, но я справлюсь. Ночь или две мне снились тревожные сны; я только боялся повторения того ужасного прошлого, когда я был в отъезде, когда мой сон был населен монстрами; когда я видел сны и знал, что сплю, с моим разумом, рационально опирающимся на свое собственное безумие. Тогда мне чаще всего снились путешествия; в темной, но видимой вселенной, под светом, который никогда не падал ни на сушу, ни на океан, я пересекал призрачные и пустынные моря, одинокий пассажир призрачных кораблей; и всегда под водой раздавался далекий звук рога, а на американском берегу, как бы далеко он ни был, слышались ровные, но призрачные голоса друзей, которые у меня были, и врагов; Вечно возвышался Нью-Йорк со всем своим призрачным и бесшумным карнавалом звуков и движений, как бесплотный фантом, и мой неведомый дом, которого у меня никогда не было, но очертания которого были мне хорошо знакомы; И так я прошел, не теряя времени, через всю ужасную жизненность этого странного мира, где все шумит, но является призраком звука, где все формы и лица являются призраками людей, достаточно близких, чтобы прикоснуться, но невообразимо далеких, пока, вернувшись в агонии из места, которое я искал, снова путешествуя по призрачному морю, под неземным светом, я не проснулся с рукой на горле, чтобы воскликнуть: «Я достаточно путешествовал. Я больше не буду[.]».

Я заканчиваю это [письмо] в воскресенье. Еще один прекрасный день, ты находишься на расстоянии 300 миль. Сегодня утром я снова гулял у реки. Изгиб, прекрасные пролеты мостов, Бэйсуотерский парк и дома вдоль Чейн-Роу подняли мне настроение. Обслуживание здесь было великолепным, отец толстой леди, сердечный старик, принес мне чай. Я встал до девяти и позавтракал на снежной скатерти в своей комнате.

Не буду затягивать, поверь, я ни разу не напился; я выпил одно виски, меньше, чем когда мы были вместе. Кроме того, я получил четыре письма. На следующий день после твоего отъезда я получил весточку от Карлтона [Генри Фиск Карлтон, один из членов «47-ой Студии», преподавал вместе с Вулфом английский язык в Нью-Йоркском университете с 1925 по 1928 год] и моей матери. Его письмо, конечно, было бодрым, а в письме матери больше голосов из могилы, о возвращении домой моего очаровательного старшего брата по имени Фрэнк, которого только что увезли в больницу для лечения от виски и барбитала [Барбитал, использовался как снотворное средство]. Разумеется, есть и мучительный плач по поводу больничного счета, деньги и страдания смешались в своей обычной грязной выгребной яме.

В этой моей прекрасной гостиной есть полки для книг, уже набралось 75 или 100 томов, глубокое мягкое кресло для чтения, большой стол для еды и письма, шкаф для чайных принадлежностей: в моей спальне еще больше книг и еще больше шкафов. Все, что мне нужно, это чтобы кто-нибудь меня навестил.

Надеюсь, ты справляешься со своими замыслами для пьесы [«Укротитель львов», сатирическая басня Альфреда Савуара, открылась в «Плейхаусе» 8 октября 1926 года. Миссис Бернштейн создала декорации и костюмы. Эта пьеса стала одним из триумфов «Плейхауса»]. Я знаю, что ты справишься, потому что, несмотря на все, что ты говоришь, у тебя есть время для всего. Напиши мне, как только получишь это письмо, и сообщи, какие есть новости.

Сейчас я не могу писать хорошо. Так много вещей ушло, так много вещей должно уйти, которые мы считаем долговечными, три тысячи миль по воде, и все эти шумы и огни, местное зарево славы и беспорядка, которого там, кажется, так много. На фоне всего этого я буду звучать все слабее и слабее, и теперь, в одиночестве, я действительно уверен, что мое очарование не настолько заметно, чтобы его нельзя было улучшить, я прекрасно знаю, что вокруг есть более привлекательные личности; хотя иногда мне казалось, что я заслуживал немного большего от твоих друзей, от мисс Льюиссон и других, чем то доброе покровительство, которым было проникнуто их отношение ко мне. Возможно, именно это ты имеешь в виду, когда говоришь, что никто, кроме тебя, никогда не узнает, какой я замечательный; или что имела в виду Терри, когда сказала, что Дэй «боготворит меня» [Фредерик Дэй был другом Вулфа в 47-й Студии]. Но, возможно, он и еще несколько человек дали мне в прошлом убеждение несколько более объективное, не польщенное исключительно личными чувствами.