Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Не думай, что я ною. Сделай для меня вот что: посмотри, есть ли для меня возможность найти работу в Нью-Йорке, я не знаю, какую именно; но скажи, что это для молодого человека, который читал много книг, может читать с невероятной скоростью, довольно хорошо путешествует, может читать по-французски и имеет классическое образование. Бог знает, что ты можешь с этим сделать, я не пользуюсь пишущей машинкой, но если ты найдешь возможность заработать немного денег, столько, чтобы оплатить долги, и еще столько, чтобы покрыть мои неумелые попытки экономить, я буду работать изо всех сил.

Дорогая моя, я не могу прожить великую жизнь, но я могу прожить хорошую жизнь. Последние дни я думал о Сократе и его настаивании на «хорошей жизни». Я вынужден объяснять, одна из деградаций, которой я подвергся, объяснять мысли, чтобы вульгарные умы, люди, которые действуют по формулам, не поняли меня неправильно и не ввели в заблуждение, под «хорошей жизнью» я не имею в виду посещение церкви, не имею в виду не пить и много другой чепухи. Но я твердо решил больше не делать ничего, что могло бы причинить тебе боль или страдания, теперь я понимаю, что моя собственная жизнь того не стоит. Со мной такое тоже случалось, так что я чувствую, что у меня все-таки есть какая-то надежда.

Раньше я был выше всех и всего. Ничто не могло сравниться со мной, кроме яростного тщеславия. Это было потому, что я был ребенком, злился и обижался на то, что не имел успеха, не получал поддержки, не печатался за границей. Теперь это прошло. Я знаю, что ты человек более высокого качества, более высокого достоинства и калибра, чем я, это знание принесло мне бесконечную, славную пользу. И пожалуйста, пожалуйста, во имя всего святого, не пиши мне, говоря, что я – Маска из Марвела, последнее и величайшее чудо света. Нет никакой раны, которую можно было бы залечить, только та глубокая и живая рана, которую жизнь наносит всем нам. Я не стыжусь; не думай, что я побоюсь сказать друзьям, что я сдался, поскольку во мне не будет уклончивости, поскольку я признаю, что мне нечего дать, даже завистникам и горьким языкам будет нечего сказать.

Что-то собирается и душит меня, когда я думаю о том мальчике с его безумным лицом, его нелепыми руками и ногами, пожирающем жизнь и книги, влекомый всеми своими пьяными фантазиями о любви и славе. Я часами бродил в этих воспоминаниях, думая о великой и прекрасной госпоже, о еде, о комфорте, о десяти тысячах книг, о месте уединения от мира, о славе, о жизни с великими поэтами; Иногда в ресторанах я разражался громким смехом, вспоминая что-нибудь из того, что случилось в комнате с Шекспиром, когда он писал «Лира»; или что-то, что Шоу сказал мне однажды ночью в Лондоне, или, чаще всего, воображая невинную улыбку Сократа. Я жил с самыми могучими поэтами всех времен, был среди них почетным, великим, успешным, никто и никогда не сможет отнять это у меня.

Я люблю тебя. С тех пор как ты уехала, я ни разу не дрогнул в своем чувстве. Мне не приходилось ни с кем общаться, однажды я пригласил на обед двух женщин-художниц в Париже; одна из них знала меня в Париже. Это была скучная работа. Когда я выхожу в свет, меня поглощает величественная пышность Лондона.

Я не могу продолжать в том же духе. Мой мозг совершенно мертв. Я напишу тебе из Брюсселя. Попробуй найти работу; я приеду, когда ты захочешь.

До свидания; да благословит тебя Бог. Том

Ты, вероятно, платишь штраф Льюисонам за то, что знаешь меня. Во всяком случае, даже утонченные люди могут быть виновны в том, что у них кислый виноград. Ты никогда в жизни не делала заметных дизайнов. От тебя просто требуют менее качественного дизайна. Но теперь, когда я не при делах, они могут признаться, что видят в твоей работе возврат к прежним достоинствам. Ради Бога, забери у этой женщины две мои пьесы и обещай мне, пожалуйста, не говорить с ней о них вообще. Ты исцелишься, к тому времени, когда это [письмо] дойдет до тебя.

Я никогда не называл тебя плохим словом, ты сама обвинила меня в этом в своем первом письме; ничто не имело целью ранить тебя. Я сказал: «Я помню» что ж, еврейка, я помню. А ты?

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

15 сентября 1926 года

Мой дорогой,

Меня очень расстроила почтовая открытка, которую я обнаружила сегодня в театре. Это была, как ты говоришь, одна из твоих шуток? Вот что там было написано: «Моя дорогая, я ни в коем случае не такой благовоспитанный, как это предполагается, я к этому времени (какое-то слово, которое я не могу разобрать) прекрасно ощетинился бычьими перьями. Но я не одинок – люблю, Том». Что значит «я не одинок», ты уже нашел другую девушку на свой вкус? Я просто не могу в это поверить, я не поверю в это, у меня был еще один почти невыносимый день, я отправила тебе две телеграммы. Почему я не могу перебраться через океан? Когда я нашла твою открытку, я просто разорвалась на части. Я могла бы с таким же успехом решиться на это, полагаю, рано или поздно это произойдет. Ты уйдешь от меня к другой. Я не получала от тебя писем с тех пор, как пришли два первых, которые были вместе. Я хочу знать о тебе, как ты себя чувствуешь и как обстоят дела с книгой. Тебе, должно быть, страшно одиноко. Говоришь ли ты с кем-нибудь? Не тяготят ли тебя эти письма, которые я пишу, и не раздражают ли они тебя? Мне интересно знать, как ты к ним относишься, но я не могу писать иначе. Если мне суждено снова увидеть тебя в этой жизни, я хочу, чтобы ты заранее знал, как обстоят дела. Ты никогда бы не понял всего этого, когда я твердила тебе этим летом, под всем этим я подразумеваю то, как я забочусь о тебе. Очевидно, ты думаешь, что я могу служить тебе лучше, находясь вдали. Возможно, это и так, но это больно. Я перебралась в верхнюю часть дома, чтобы быть более одинокой. Там хорошо. Жаль, что ты не слышишь шума, доносящегося из Риверсайда: товарные поезда снуют туда-сюда, колокольный звон, длинные тонкие свистки лодки или мотора, время от времени ужасный визг от плохого автомобильного тормоза. Одни и те же звуки на протяжении многих лет. Я действительно не знаю, куда отправлять твои письма. Я оставлю это письмо здесь на несколько дней и буду его дописывать. Теперь я хочу спросить тебя кое о чем, и, ради всего святого, не сердись. Как у тебя обстоят дела с деньгами. Скоро я получу чек от мистера Эймса и чек от театра, а я практически ничего не трачу. У меня достаточно одежды, я беру еду домой и совсем не плачу за аренду студии. Ты должен пообещать мне, пожалуйста, ничего не просить из дома, пожалуйста, дай мне знать, как ты сейчас устроился, как только тебе что-то понадобится. Я так горжусь тобой и так счастлива, что моя жизнь стала частью твоей. Спокойной ночи, дорогой, да благословит тебя Господь.

От Алины Бернштейн

[17 сентября 1926 года]

Дорогой,

Вчера поздно вечером я получила твою телеграмму из Брюсселя, ты все так же верен и все так же дорог. Почему ты так написал о том, что не можешь быть один? Или ты имел в виду что-то другое, чего я не понимаю. Сегодня самый святой день в еврейском году, День искупления. Мы постимся 24 часа, и я хотела бы быть святой. Должно быть, это славно, верить в Бога и пропускать его через себя в груди. Мы постимся 24 часа, даже воды не пьем. Каждую субботу вечером я иду к Морганам-Артурам и остаюсь на воскресенье. Там хорошо и тихо, а в деревне так хорошо пахнет. Мне так хорошо, что у меня вырастают маленькие крылышки. Я больше не пью. Выпила только один раз, с Винни Лениханом. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как я задумала «Le Dompteur» [«Укротитель львов»]. Первый акт, снаружи циркового шатра. Во втором акте я разворачиваю всю работу и рисую комнату в доме лорда Джона внутри циркового шатра, оставляя верх шатра для изображения потолка, а две двери в квартире, по бокам. Это очень просто, и неплохо для пьесы, и очень дешево для постройки и работы. Маленькая модель, которую я сделала, получилась довольно хорошо, я надеюсь, что сцена тоже получится. Дороти играет даму, она такая же манящая, как блюдо холодных сливок из пшеницы. Я одеваю ее в мерзкие оттенки розового. Сегодня вечером она зашла ко мне ненадолго вместе с Джоном Мейсоном Брауном. Первым делом они оба спросили о тебе. Я была так рада, рассказать что-то о тебе. Боюсь, я слишком много говорила о тебе. Они слышали, что ты навсегда уехал за границу. Надеюсь, что нет. Они не задержались. Они ехали куда-то еще. Дороти очень милая девушка, хотя мне снова предложили пойти преподавать в Бейкерс, может быть, это как раз то, для чего я подхожу. Я очень удручена своей работой. Я больше не могу, а когда можешь, что тогда? Писать – единственное, что остается, или, может быть, играть, если это нравится. Но писать – это единственное. Я бы хотела, чтобы у меня хватило смелости начать [писать] что-то еще, но не знаю что. По правде говоря, я думаю, что самое лучшее, что я могу сделать в жизни, это готовить для некоего Тома Вулфа, чинить его одежду и создавать ему общий комфорт. А вечером надевать золотое платье и сверкать для него, чтобы он не думал, что романтика жизни исчезла. Сейчас я чувствую себя центром романтики, принцессой в замке, в тяготах, а когда-нибудь, возможно, буду спасением в тесных любящих объятиях. Мне бы хотелось, чтобы у меня было письмо, интересно, может быть, ты писал, а оно затерялось. Сейчас я пойду спать. Весь вечер читала «Китса» Эми Лоуэлл, мне нравится. Она пишет четко. Я люблю тебя навсегда пока живу. Алина.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Понедельник, 20 сентября [1926 года]

Мой дорогой,

Я уже несколько дней ношу письмо к тебе в сумочке, потому что не знаю, куда его отправить. Я с облегчением узнала, что ты возвращаешься в Англию, кажется, что ты ближе к дому, чем когда ты на континенте. Другое письмо у меня в конверте, так что завтра утром я опущу его в почтовый ящик. У меня были прекрасные тихие выходные в Плезантвиле со всеми моими боссами из «Плейхауса». Я приготовила для них ужин, и он был таким вкусным. Я взяла мамину железную кастрюлю и приготовила таких цыплят, каких ты никогда не пробовал. Хелен окрестила их цыплятами а-ля Бекки, и это очень хорошее название для них. Я готовлю их часами, очень медленно, и с ними много овощей. Сегодня вечером я ходила смотреть «Что знает каждая женщина». Я ходила с мистером Бернштейном. Это первый раз, когда я смотрю пьесу с тех пор, как вернулась. Понравилось гораздо больше, чем я ожидала. Хелен Хейс великолепна. Я продолжаю упорно заниматься своей работой, она так или иначе будет закончена, а потом что я буду делать? Найдется что-нибудь еще. Может быть, Елена Троянская[.] Я забочусь о тебе как никогда, нет, не как никогда, но я все время чувствую это. Ты не можешь себе представить, как я хочу поговорить с тобой. Мы жили очень интимной жизнью, это было божественно. Я хочу говорить с тобой обо всем. Дорогой, это письмо придет к тебе в день твоего рождения, может быть, чуть раньше. Помнишь, какой был теплый день? Я выглядела шикарно в коричневом и ждала тебя на ступеньках библиотеки 20 минут, не могу поверить, что это было всего год назад. Ты вошел в этот год и увеличил его в четыре раза. Я так потерялась без тебя, разве не ужасно быть женщиной? Мы разрываемся на части от таких вещей. Я как никогда хочу быть мужчиной. Только посмотри, как ты можешь путешествовать, приходить и уходить в любое время, приезжать в незнакомый город и вникать в его суть. Представляешь, что было бы, если бы я одна поехала в Брюссель и пошла смотреть достопримечательности? Если я продолжу в том же духе, то буду отстаивать права женщин. Во Флориде произошла страшная катастрофа. Ураган разрушил здания стоимостью в миллионы долларов. Интересно, читал ли ты об этом? Мне так хочется получить от тебя письмо. Так странно, что у меня не было ни одного [письма], кроме двух первых. Может быть, ты не писал, но в твоей открытке было написано, что ты пишешь. Может быть, письмо затерялось, это было бы ужасно. Я пишу тебе, когда ложусь спать ночью, это единственное время, когда меня не прерывают, поэтому мне приходится писать карандашом, и иногда я нахожу это не слишком удобным. Сейчас я собираюсь спать, спокойной ночи дорогой, благослови тебя Бог, как я благодарна, что ты родился. Тысячу раз, я люблю тебя[.] Алина

От Алины Бернштейн

Вторник 8:30 утра [21 сентября 1926 года]

Доброе утро. Я всегда заканчиваю свои письма пожеланием спокойной ночи. Возможно, сегодня я найду письмо в театре. У нас сырая и теплая погода, но сегодня хорошо и ясно. Вчера из Франции приехал Савуар, и его ждут сегодня на репетиции в городе. Все очень волнуются, но я готова поспорить, что он не появится. Я взяла на себя смелость поговорить кое с кем о твоей пьесе. Я верну тебе копии обеих, которые были у мисс Элис Льюиссон. Они должны быть в театре. Я получила письмо от Минны с просьбой приехать в Нортгемптон сразу после премьеры. (7 октября). Я поеду туда на несколько дней. У них есть дом на холмах. Думаю, там будет хорошо. Я могла бы купить за бесценок самый райский уголок в этой стране. Если бы ты был здесь, чтобы занять его (вместе со мной?). Я бы как-нибудь нашла деньги. Около 20 акров земли, такой богатой, зеленой, и прекрасный белый фермерский дом. Слишком милый, не смею задерживаться на этой мысли.

Алина

Алине Бернштейн

Брюссель, Бельгия

Вторник, 21 сентября 1926 года

Дорогая,

Просто короткая записка из винного магазина – более длинное письмо напишу сегодня или завтра. Я написал тебе вчера, что уеду отсюда в четверг и буду в Лондоне в следующий понедельник. Я подумал, что должен остановиться на день в Антверпене и Брюгге. Я сомневаюсь, что покину Англию, пока не закончу книгу.

Я писал каждый день с тех пор, как ты уехала, за исключением воскресенья, когда я приехал сюда. Но я очень мало путешествовал по стране[.] Повсюду стоят машины для поездок в Ватерлоо, на Британский фронт, но у меня не было времени для экскурсий. В последние три дня было ужасно жарко, сегодня небо пасмурное: кажется, все закончилось[.]

Я продвигаюсь вперед хорошими темпами, пишу 1500 или 2000 слов в день. Боюсь, однако, что мне не удастся написать книгу так быстро, как я думал. Я все время думаю о ней, когда не думаю о тебе. Твои письма и телеграммы поддерживают мою жизнь. Ты спрашиваешь меня, могу ли я думать о жизни в Нью-Йорке с тобой, я действительно не могу думать о Нью-Йорке без тебя.

Я также размышляю о том, что, несмотря на чувства, которые, как я знаю, являются искренними и которые одушевляют эти письма, ты отбыла в назначенное время, завершив свою летнюю поездку, и ни разу не удостоила меня вниманием хотя бы на день позже, или на корабле. Я знаю, что ты унесла с собой двуличность, прошлым летом ты укоряла меня, представляя себя изгнанной отовсюду, но это была намеренная слезливость. Ты всегда старались не рисковать.

Бесполезно протестовать против моего жестокосердного неверия[.] Я лишь смотрю в лицо неоспоримым фактам. Моя дорогая, ты будешь предавать и обманывать меня раз за разом, прежде чем я снова увижу Нью-Йорк.

Но ты дорога мне больше, чем кто-либо другой. В этом городе полно женщин, они привлекают меня не больше, чем мягкие куклы. Я не встречался ни с одной из них[.]

Мне жаль, что ты играешь в пьесе Барри. Я немного знал этого человека в Кембридже, он всегда был достаточно сердечен. Но все, что связано с мастерской, теперь причиняет мне боль, я провалился в ней[.] Некоторые из них думали, что я пройду, но я не прошел. Я знаю, что при мне ты высмеиваешь этих людей, но потворствуешь им, как во время того ужасного обеда с человеком в Париже. Никогда больше не пиши мне о пьесе, разве что скажи, что ты хорошо поработала. Ты не можешь вернуть меня в Нью-Йорк сейчас, когда я приеду, будет уже слишком поздно. Пожалуйста, не предавай меня (во имя Бога!) с кем-то, кого я не знаю. Я люблю тебя[.] Том.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Среда, 22 сентября 1926 года

Мой дорогой,

Парк полон белых клематисов в полном цвету, все вокруг обильно зеленеет от прошедших дождей. Я пришла из театра около 7 часов, там так сладко пахло[.] Это было грустно. Я никогда раньше не видела столько насыщенных красивых цветов. Мои глаза отчего-то очистились, я вижу вещи, как ноты органа и глубокие аккорды[.] Здания стали красивее, новые здания невероятны по форме и разнообразию. Но есть и что-то уродливое. Мне это нравится. Я бы хотела, чтобы и тебе понравилось. Думаю, тебе бы понравилось, если бы ты не был занят преподаванием. Тебе следовало бы поселиться на вершине одного из новых зданий с балконом. Твоя голова почти касалась бы неба, а до небес оставалось бы совсем немного. Я хочу сказать, что здесь есть огромная красота, которой так много, но ужасная духовная нищета и отсутствие формы, которая так радовала меня в Англии. Убогость, и избыток всего. Сегодня я встретила Савуара. Он очень мил, пришел в кино. Это цветущий, очень еврейского вида француз, лет 45, я думаю, он очень веселый. Ему не понравился мой дизайн, слишком простой, он любит более современный декор. В субботу он уезжает в Калифорнию примерно на три месяца, так что выставку он не увидит. Я была немного разочарована тем, что ему не понравились декорации, конечно, они еще не закончены, но он получил общее представление. В любом случае, я была обескуражена всей своей работой. Все бесполезно, единственное, что меня утешает, это то, что ты делаешь что-то прекрасное. Я дорожу тобой и мыслью о том, что ты работаешь. Все твои телеграммы так обнадеживают, работают, как говорится, и заканчиваются самым дорогим. Должна сказать, что я разочарована отсутствием писем, но, возможно, ты не мог писать. Неужели тебе не надоело, что я говорю тебе, как я тебя люблю? Я хочу писать об этом все время. Это давит на меня и обжигает. Может быть, это письмо дойдет до тебя в день рождения, я не могу рассчитать дату. В прошлый раз это была суббота, значит, в этот раз будет воскресенье. Я отправлю письмо на день вперед, в воскресенье. Я знаю, что ты родился 3 октября, даже если телеграмма придет в другой день. Как ты знаешь, я собираюсь завтра на большой бой в Филадельфии[.] Некоторые наши друзья не смогли поехать, так что наша семья стала наследницей трех билетов (стоимость какая-то непомерная)! Я не знаю, кто еще пойдет. Ты знаешь о бое? Я напишу тебе графическое описание, когда вернусь домой. Я не останусь там на ночь. Думаю, скорее всего, поедут Эдла и Тедди. Я очень хочу пойти, главным образом, чтобы увидеть толпу, хотя толпы обычно пугают меня. Я отправлю это [письмо] утром. Храни тебя Бог, мой дорогой. Алина.

От Алины Бернштейн

Мой дорогой,

Только что получила твое длинное письмо. Я напишу длинный ответ на него сегодня вечером или завтра. Ужасно, что я передала тебе смысл того, что люди не верят в тебя. Я хотела сказать, что если они не верят, то это потому, что они глупцы. Особенно мисс Элис Л. Терри считает тебя одним из величайших, а также Хелен и Агнес Морган. Терри сказала мне, когда мы плыли на корабле, что, по ее мнению, ты скоро займешь свое место среди великих. Я боюсь писать больше сейчас, опасаясь, что сделаю это плохо и взволную тебя. Я уезжаю на поезде, чтобы посмотреть на бой[.] Моя семья ждет.

Да благословит тебя Господь[.] Я люблю тебя.

Алине Бернштейн

Брюссель, Бельгия

Среда, 22 сентября 1926 года

Моя дорогая,

С тех пор как я приехал в Брюссель, я не вел переписку. Однако я несколько раз писала тебе, и после возвращения в Англию я напишу лучше. Я нахожусь в этом очень веселом городе уже десять дней, и больше недели я не говорил на своем родном языке, не общался ни с кем из своей нации. Мои разговоры почти со всеми были безличными, месяц покупок и платежей. Это неплохо, только по ночам. Тогда мне становится довольно одиноко.

Я очень много писал, моя книга получается огромной, я не могу закончить ее так быстро, как думал. Сегодня единственный день, когда я не писал, я пишу это письмо за ужином (в 8 часов) и постараюсь закончить работу сегодня вечером.

Я взял выходной и поехал в Ватерлоо на автобусе, первая поездка, которую я совершил. Нас было семь или восемь человек, двое или трое англичан, двое или трое французов и твой старый друг Джеймс Джойс. [Миссис Бернштейн впервые встретилась с Джойсом, когда в 1925 году в «Плейхаусе» была поставлена его пьеса «Изгнанники». В августе 1926 года ей довелось встретиться с ним еще раз, во время которой Вулф и Джойс пожали друг другу руки и обменялись несколькими короткими замечаниями.] Он был с женщиной лет сорока (но не такой молодой, как ты, моя дорогая), молодым человеком и девушкой. Я заметил его после того, как мы спустились в Ватерлоо, я видел его фотографию всего день или два назад в объявлениях французского издательства. На одном глазу у него была повязка. Одет он был очень просто, даже потрепанно: мы зашли в маленькое кафе, где остановился автобус, чтобы посмотреть на сувениры и купить почтовые открытки; затем мы прошли по тому, что когда-то было Подземной дорогой, к огромному круглому зданию, по бокам которого была нарисована панорама битвы; затем мы поднялись на несколько сотен ступеней на большой курган, который поддерживает льва и смотрит на поле. Молодой человек в очках с роговой оправой [вероятно сын Джойса] и в легкой спортивной куртке был очень похож на американского студента: он начал разговаривать со мной, поднимаясь по ступенькам, я спросил его, знает ли он человека с повязкой на глазу. Он ответил, да, это Джойс. Я вкратце рассказал, что видел фотографию Джойса и читал его книгу; после этого молодой человек присоединялся ко мне на каждом шагу. Возвращаясь по дороге к кафе, я спросил его, улучшилось ли зрение Джойса, и он ответил, что Джойс работает над новой книгой, но не может сказать, когда она будет закончена. Мы вернулись в кафе, они сели за столик и пили чай: молодой человек, казалось, собирался предложить мне присоединиться к ним, я быстро занял место за другим столиком, заказав два пива. Все они говорили по-французски, он рассказал им обо всем, а они время от времени украдкой поглядывали на меня, сам великий человек время от времени хитро поглядывал на меня своим зорким глазом. Пока они пили чай, все писали почтовые открытки. Когда они встали, чтобы зайти в автобус, молодой человек несколько величественно поклонился мне, я его не виню; я бы тоже был рад. Судя по всему, это семья Джойса, он – мужчина лет сорока, достаточно взрослый, чтобы иметь сына и дочь. Женщина была похожа на тысячу француженок среднего класса, которых я знал, – вульгарная, с развязным языком, не очень умная. Молодой человек хорошо говорил по-английски, но с иностранным акцентом. Странно было видеть Джойса – одного из богов современности – не говорящего ни слова на языке, на котором основана его слава. Девушка была довольно симпатичной – сначала я подумал, что это маленькая американская красотка.

Джойс был очень прост и мил. Он шел рядом со старым гидом, который показывал нам все вокруг, с видимым интересом слушал его речи на ломаном английском и задавал ему вопросы. Мы возвращались домой в Брюссель через великолепный лес, протянувшийся на многие мили. Джойс сидел с водителем на переднем сиденье и задавал множество вопросов. Я сидел один на заднем сиденье – это был огромный автобус; женщина сидела передо мной, девушка – перед ней, молодой человек – с другой стороны. Странное расположение, да?

По дороге домой Джойс немного сбился, поэтично накинув пальто на плечи. Но мне нравилась внешность Джойса, не экстраординарная с первого взгляда, но растущая. Его лицо было сильно раскрашено, слегка вогнуто, рот тонкий, не изящный, но необычайно смешной. У него был большой мощный прямой нос, краснее, чем лицо, изрытое шрамами и фурункулами.

Когда мы вернулись в Брюссель и остановились перед автобусной конторой, молодой человек и две женщины составили небольшую группу, а Джойс вошел внутрь. Молодой человек смотрел на меня, а я плавал в пиве. Я нырнул в ближайшее место, которое находилось под памятником: здесь они более респектабельны, чем в Париже.

В любом случае все было слишком хорошо, чтобы испортить: мысль о том, что мы с Джойсом окажемся в Ватерлоо в одно и то же время, да еще и на борту экскурсионного автобуса, показалась мне безумной забавой. Я сидел на заднем сиденье, издавая идиотские звуки в горле, и напевал всю обратную дорогу через лес.

Думаю, если бы они знали, что их обнаружили, они могли бы быть немного величественными. Но они вели себя как обычные люди, отправившиеся осматривать достопримечательности.