Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Что ж, я должен снова вывернуть свои внутренности наизнанку – на этот раз, надеюсь, успешно – возможно, это что-то вроде начала или конца для меня. Моя жизнь становится болезненной и неполноценной из-за отсутствия слуха. Но я не буду слишком болен, чтобы исцелить себя.

До свидания. Скоро я напишу тебе снова. В последние дни ты часто и много плакала, во мне больше мудрости, чем ты думаешь; я уже однажды проходил через эту изгородь. Я знаю, что мир, в котором нет веры, не так уж плох. Да благословит тебя Господь, моя дорогая.

Утро понедельника

Я пишу это [письмо]. Я не унываю. Мне хочется работать. Еще через два дня ты будешь в Нью-Йорке. Удачи тебе, дорогая, в твоих проектах. Помни обо мне немного.

Алине Бернштейн

[Лондон]

Четверг, 26 августа [1926 года]

Моя дорогая,

Я пишу это [письмо] ночью, но отправлю только завтра, когда получу твой ответ на телеграмму, которую я послал сегодня днем. Я получил твою телеграмму в два часа дня, когда ходил в «Америкэн Экспресс»; она озадачила и огорчила меня до крайности. Твое послание гласило: «Прибыла в больший отпуск». Я не мог понять, что значит «отпуск», я не знал, уезжаешь ли ты, или, что мне казалось вероятным, просишь меня уехать. Но если ты просила меня вернуться сейчас, то почему не сказала «Приезжай!» Надеюсь, завтра я узнаю об этом больше.

Если мне необходимо вернуться сейчас, ты можешь быть уверена, что я приеду. Кроме того, я не могу работать, если чувствую, что ты испытываешь острую, непреодолимую душевную или физическую боль. Не знаю, какие образы моей буйной жизни сложились у тебя с тех пор, как ты уехала, какими пьяными и развратными выходками я занимался[.] Ну что ж, вот письмо: по утрам я больше читаю и пишу; днем совершаю огромные прогулки, проходя огромные участки Ист-Энда, Майл-Энд-Роуд, Уайт-Чэпел, вчера я дошел пешком до Хэмпстед-Хита. Я возвращаюсь домой в семь или семь тридцать, принимаю ванну, сажусь на автобус до Пикадилли и Сохо, затем ужинаю. Позже я прохожу еще несколько миль при лунном свете. Потом возвращаюсь домой, немного пишу и ложусь спать. Старик приносит мне чай в 8:15 утра и газету; к девяти я выбрит, одет и сижу за столом в собственной гостиной. Я понимаю, что этим последним штрихом порчу свою историю, но, да поможет мне Бог, это правда!

А теперь, моя дорогая, внимательно послушай то, что я собираюсь тебе сказать. Я всеми силами старалась не думать об одиночестве. В настоящее время регулярность, с которой проходит моя жизнь, является неоценимым преимуществом. С тех пор как ты уехала, я твержу себе, что сделаю то, ради чего приехал, и вернусь домой. Я хочу это сделать. Набросок закончен. Думаю, с моей нынешней энергией я смогу дописать за два с половиной месяца. Я готов, я чувствую, что могу работать по несколько часов в день. Я страстно желаю, чтобы в этот период моей жизни я не отбросил полностью свою работу: иногда мне кажется, что мы раз за разом наносим ей жестокие удары. Я удивляюсь, почему, когда есть все остальное, мы не можем не вредить ей, а способствовать ей. В сегодняшнем послании было что-то такое упреждающее. Даже при цене в шиллинг за слово мне показалось, что ты могла бы быть немного более откровенна. На мгновение мне показалось, что это не совсем игра, мне вдруг показалось, что моя жизнь превратилась в нечто, что можно разбросать по импульсу желания... Послушай, моя дорогая, я не уклоняюсь; поверь мне, когда я говорю тебе, что никогда ты не получала так полно то, что я могу дать в виде преданности и привязанности; только во мне выросла некая стойкость, рожденная, как мне казалось, необходимостью, которая сделала меня готовым ждать. Похоже, ты не готова.

Алине Бернштейн

[27 августа 1926 года]

Я заканчиваю это [письмо] в пятницу днем[.] Сегодня я получил твое ответное письмо; после тяжелой ночи и дня оно принесло мне значительное облегчение. Повторяю, мне стало легче. Ибо я из тех искаженных натур, которые совершенно не могут смириться, узнав, что ты постоянно страдаешь от боли в животе или от зубной боли, но мгновенно успокаиваются, услышав, что это всего лишь душевная боль[.] Душевная боль, это тот универсальный сострадательный недуг, с которым сталкиваются женщины как раз в тот момент, когда они находят себе место. Впереди, я полагаю, новый сезон в Нью-Йорке. Как я уже говорил тебе в другом письме, между нами слишком много воды, мой приемник вещания работает не так далеко; кроме того, я сильно запутался во времени, ты на шесть часов раньше, а не на шесть часов позже. Это, конечно, полностью уничтожает всякую надежду на то, что я могу появиться внезапно, как дух, чтобы дать предупреждение или оставить проклятие, мне всегда придется продолжать готовиться к твоим полуденным приключениям в шесть часов вечера, а чтобы встретить твои полуночные часы, я должен буду не спать всю ночь. Полагаю, я могу с некоторой стойкостью ожидать, что меня обманут на той стороне Атлантики, пока я буду спать в своей постели на этой стороне, и осознаю твою измену только тогда, когда проснусь и обнаружу у себя рога, как у горного козла. Ты не должна возражать, это всего лишь моя маленькая шутка.

Я не хотел, чтобы твое сердце болело, моя дорогая, скорее, чтобы оно не забывало[.] Возможно, твои чувства в последние недели были слишком яркими, Патер называет это «рекогносцировочным изобилием», чтобы их хватило надолго. Я не знаю. Но я держусь за него как за последнее и лучшее, что у меня есть, чтобы продолжать жить; за то, что мне достаточно дорого, чтобы верить в это. Я не хочу видеть цвет твоей крови. Я хочу видеть цвет твоей веры и стойкости.

Да благословит тебя Господь, моя дорогая. Я буду писать очень часто, иногда каждый день. Как хочешь, а пока прощай. Том.

P.S. Я читаю «Кармину» Катулла. Вот одна (к Лесбии), которую ты, возможно, сможешь подобрать[:]

.... nox est perpetua una dormienda, da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, dein secunda centum, deinde usque altera mille, deinde centum, dein—etc etc etc. [Катулл, поэт I века до н. э. Цитата Вулфа взята из пятой строфы «Кармины». В переводе вся строфа звучит так:

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, – что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звезды, —

Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

Перевод Сергея Шивринского]

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

Четверг, 2 сентября 1926 года

Дорогой,

Я написала тебе сегодня, когда вышла из театра, а через полчаса после этого была дома и нашла твое письмо, которое ты действительно держал в своих дорогих руках. Сразу после ужина я поднялась к себе и легла в постель, чтобы побыть с тобой наедине. Весь день мне ужасно хотелось пообщаться с тобой, поэтому я послал телеграмму. На корабле не было луны, а если и была, то я ее не видела. Я рада, что ты хорошо устроился, для меня такое облегчение, что ты в приличном чистом месте, но твой рассказ о квартире с маленькой кухней просто сводит меня с ума. Сегодня я обедала в рыбном ресторане на Восьмой улице. Мне нужно было сделать кое-какие покупки в «Уонамейкерс». Все официанты поприветствовали меня, и владелец тоже. Один из официантов сказал, что очень грустно видеть меня одну, и спросил, не ушел ли ты и не оставил ли меня. Это было ужасно, я могла бы это предугадать, я была так глупа, что пошла туда, и, конечно, не смогла проглотить ни кусочка. Я больше никогда туда не пойду, если только ты не будешь со мной. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Том, дорогой, чтобы ты ни пережил в прошлом году за то время, что было до этого, я переживаю то же самое сейчас [Во время поездки Вулфа в Европу в 1925 году он влюбился в женщину по имени Хелен Хардинг, которая не ответила на его любовь]. Ты хотел быть любимым. Теперь ты любишь, и, боюсь, больше, чем когда-либо хотел. В твоем письме нет ни слова о том, что ты хотели бы увидеть меня снова. Ты был, что называется, объективен. Я знаю, что даже при самом сильном чувстве ко мне часть твоего сознания смотрела в будущее, в котором меня не было. Я снова и снова констатирую факты, пытаясь привести свой разум в порядок. Но когда факты или здравый смысл когда-либо оказывались лучше подобных вещей. Ты, молодой человек, я женщина средних лет, но это не дает мне ни легкости, ни смелости. Ты говоришь, что у меня есть место для всего, но сейчас у меня нет места ни для чего, кроме тебя. На этой неделе я справилась с работой, во многом благодаря Агнес. Это очень плохо, и все разочарованы. По возвращении мне пришлось несладко с Алисой и Ирен, я отказалась участвовать в следующей новой постановке[.] Они несправедливо обвинили меня в том, что в прошлом году я проталкивал свой собственный отдел, имея в виду, разумеется, мою собственную работу, и покрыла себя излишней славой. Я чувствовала себя подавленной и обиженной на жизнь в целом, поэтому я набросилась на них с дубиной, и мы все отправились домой с разбитыми головами, более или менее. Хелен и Агнес горячо встали на мою сторону. С тех пор я их не видела, занимаясь своей работой с Агнес и техническим персоналом. Уинтроп Эймс [продюсер Бродвея] прислал за мной вчера, я взялась за небольшую неинтересную работу для него, в надежде на то, что потом будет лучше. Надеюсь, я смогу выполнить ее достойно. Моя бедная голова совершенно не соображает. Я просто обязана приступить к работе завтра, иначе придется все бросить. Другая моя работа, связанная с дизайном одежды, приостановлена из-за всеобщей забастовки портных и работниц. Она длится уже восемь недель и пока не похоже, что скоро будет урегулирована. Но долго это продолжаться не может, мужчины и их семьи голодают и хотят вернуться обратно. Им очень хорошо платят, они работают в лучших условиях, получая от 60 до 95 долларов в неделю, легкий график работы и безупречные рабочие комнаты. Все делается, но волшебная вещь, которая все уладит, какой бы она ни была, я не хочу возвращаться к ним на некоторое время, вот что я тебе скажу. Я хочу вернуться к тебе, если ты согласишься, или, может быть, ты вернешься ко мне. Понимаешь, если бы я думала, что есть хоть какой-то шанс на это, я бы могла жить дальше. Я бы приехала к тебе прямо сейчас, но я никак не могу справиться с этим, только в конце года. Возможно, ты успеешь написать достаточно, если будешь очень много работать, и сможешь вернуться. Я рада, что ты получила весточку от Карлтона и мамы. Думаю, лучше получить весточку из дома, чем нет, даже если новости не очень хорошие. Не обращай внимания на их жалобы, мы напишем книгу и без них. Мне так хочется делать для тебя все полезные вещи, готовить, стирать, убирать (и гладить)[.] У меня больше нет ни сил, ни гордости, нет ничего, чего бы я не сделала, чтобы снова оказаться с тобой в одном месте[.] Дорогой, ответь мне на это [письмо] своей любящей добротой, как ты часто подходил ко мне после бурных событий. Или я прошу слишком многого, больше, чем ты хочешь. Челси прекрасен, мы должны были бы жить там вместе. Это волшебный район. Сегодня в театре я взяла старый экземпляр «Вог» (1915). Как ни странно, в нем были фотографии дома Уистлера, внутри и снаружи. Там была фотография его комнаты для рисования, два больших окна от пола до потолка, около 5-6 футов шириной каждое. Я никогда не говорила, что «Они знали, чего хотели» была захватывающей. Я сказал, что первый акт был интересным и довольно захватывающим, но все остальное было неправдоподобным и никуда не годилось. Еще один случай, когда ты неправильно меня цитируешь. Но я все равно тебя люблю. С тех пор как я вернулась домой, я не была в театре, фактически я только один раз сходила вечером после ужина, с Эдлой, чтобы посмотреть новый фильм под названием «Варьете». Местами хорошо, местами очень хорошо. Я читаю каждый вечер. Я купила экземпляр Платона в «Эвримэн» и читаю «Диалоги». Также книгу Честертона, которую я раньше не видела, еще одну об отце Брауне и немного Вальтера Скотта. Мне снова нравятся нью-йоркские газеты, новости кажутся мне более понятными, чем в английских газетах, это просто одна из тех глупых вещей, которые я не могу объяснить, но ты поймешь. Интересно, ты когда-нибудь чистил свой серый костюм? Пожалуйста, почисти. Чтобы ты ни делал, пожалуйста, пришли мне телеграмму в свой день рождения. Элис Бейкер [подруга миссис Бернштейн] только что позвонила мне, что она собирается взять нашу квартиру на Восьмой улице, чтобы жить в ней, и хочет, чтобы я использовала ее для работы в дневное время. Я не смогу зайти туда снова, чтобы спасти свою жизнь. Я не понимаю, как она сможет там жить, если только там не будет сделано много чего интересного. Я попросила принести в мою комнату большое фиолетовое кресло, чтобы никто не мог в нем сидеть. Я постараюсь работать дома, хотя сейчас здесь плохое освещение, так как за нами возвышается здание. Вся задняя часть дома теперь неприветлива. Семья хотела уехать, но я уговорил их остаться еще на сезон. Ты знаешь, что твои книги так и не пришли из Бостона. Конечно, я храню все вещи, которые вы оставили мне. Я видела, как все убирали в погреб перед отплытием. Благослови тебя Господь, мой дорогой. Держи себя в порядке. Пиши, когда можешь, пиши, что чувствуешь, даже если это не то, что я хочу услышать. Я думала, что я самая сильная женщина в мире.

С любовью, Алина

Я только что еще раз перечитала твое письмо. Нет никого лучше и привлекательнее, никого, кто бы приблизился к тебе на расстояние мили. Я не могу объяснить глупость моих друзей из «Плейхауса». Я знаю, что Терри кое-что понимает в твоих качествах и очень верит в тебя как в писателя. Что касается меня, то я ставлю все на твои заслуги. Кроме того, что я люблю тебя, я знаю, что скоро тебя сделает счастливой и другая вещь, которую ты всегда соединял с желанием быть любимым, успех в писательстве. Сейчас уже утро. Вчера вечером я закончила вторую часть своего письма. Ты сказал, что пришлешь мне свой набросок, когда закончишь его. Поцелую ли я тебя когда-нибудь еще раз добрым утром? Если ты будешь…

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Воскресенье, 5 сентября [1926 года]

Мой дорогой,

Это первый день, когда я действительно смогла заняться работой. Прошлую ночь я провел в Плезантвилле с компанией Морган-Артур. Сегодня утром я встала около 8:30 и переделал все костюмы для «Le Dompteur», [«Укротитель львов»] к моему большому облегчению. Первая партия была ужасной. Я непрерывно работала с 9:30 до 18:00, даже не прерываясь на обед. Около трех Лиш сварила для меня кофе, и я выпил две чашки. Поужинала в маленьком домике сестры, за мной приехала машина, и вот я дома, 10 часов вечера. Мой сын Тед [Теодор Бернштейн младший] приехал со мной, все остальные еще в деревне, на Дне труда. Завтра в 11 утра у меня назначена встреча с мистером Эймсом и Уинифред Ленихан. [актриса, директор и автор пьес] Весь день льет дождь, так жаль, что у всех последний праздник. Я так рада, что смогла поработать, и так рада, что сегодня вечером я снова одна в своей комнате и могу писать тебе. В Плезантвиле хорошо, но мои хозяйки были так внимательны, я не могу писать, пока не останусь одна. У меня с собой два твоих письма, я перечитала их оба сегодня утром, прежде чем встать. Надеюсь, что еще одно уже в пути. Ты говоришь, что не хочешь, чтобы мое сердце болело, хочешь, чтобы оно было верным[.] Оно верное, и оно болит. Временами меня одолевает мысль, что ты ушел от меня навсегда. Я хочу взывать к тебе, но как я могу? Знаешь, сегодня ночью у меня было сильное желание позвонить по твоему старому номеру 4961. Но я этого не сделала. Том, дорогой, ты думаешь, я совсем спятила? Я каждый день заряжаюсь любовью к тебе, я должна написать хоть что-то. Я боюсь, что когда-нибудь одно из этих писем придет к тебе, а ты не захочешь его получать. Интересно, пытаешься ли ты вообще освободиться? Ты говорил мне, что когда-нибудь «вырвешься». Я смертельно холодею при этой мысли, так боюсь, что ты будешь слишком одинок, чтобы выдержать это. Если так, то, ради всего святого, не будь слишком гордым, чтобы вернуться. Мы найдем для тебя какое-нибудь тихое место, где ты сможешь работать. Но, конечно, ничто не подойдет тебе так хорошо, как Лондон, и, возможно, ты не будешь так сильно скучать по мне. Я хочу спросить тебя кое о чем, возможно, тебе будет неприятно отвечать. Как ты думаешь, захочешь ли ты когда-нибудь снова быть со мной? Если бы я считала, что ты когда-нибудь захочешь, я могла бы запастись терпением. Если же нет, то я не знаю. Полагаю, люди уже переживали подобные вещи. Когда я говорю «терпение», я имею в виду, что могу спокойно ждать и стараться не выть так громко, чтобы не раздражать тебя. Моя верность тебе будет длиться вечно, телом и душой. У меня очень болят глаза от того, что я весь день рисовала. Я больше не могу писать. Закончу завтра, уже почти полночь. Моя старая сиделка, Маргарет Скотт, живет в доме, и она собирается сделать мне спиртовое растирание. Я очень нервничаю, это поможет мне успокоиться.

От Алины Бернштейн

Вторник, 7 сентября 1926 года

Мой дорогой,

Вчера я провела несколько часов за работой в Эймсе, а около 5:30 отправилась в деревню, чтобы вызвать семью. Шел проливной дождь, мы заехали в Уайт-Плейнс пообедать, а по дороге домой попали под такси. Машина была сильно разбита, но никто не пострадал, я получила сильную шишку на лице, а Эдла ушибла руку, но ничего серьезного. Сегодня мы в порядке, но я не смогла писать, когда вернулась домой, была слишком сильно потрясена. Сегодня я с утра ходила по магазинам, а после обеда повезла Ленихан заказывать костюмы. Это очень плохая пьеса Филиппа Барри, [Пьеса Филиппа Барри «Белые крылья» в четырех действиях была поставлена в театре Бута 16 октября 1926 года и продолжалась двадцать семь представлений] достаточно материала для одного акта, но нанизанного на глупый лад. Мистер Эймс считает, что она пойдет, но я так не думаю. Никогда еще ничто не интересовало меня так мало. Сейчас только 8:10 вечера, а я уже в своей постели. Весь день я с нетерпением жду того времени, когда мне больше не нужно будет ни с кем разговаривать, и я смогу подняться сюда и замкнуться в себе. Твои два письма почти истлели от постоянного чтения. Сегодня пришло несколько больших кораблей, и я надеюсь, что придет письмо от тебя, я узнаю об этом утром[.] Надеюсь, ты собираешься напечатать конспект и отправить его мне. Ты и твоя книга всегда впереди меня, как мираж. Удивительно, как ясно я вижу тебя. Каждую деталь твоего лица, как волосы ложатся на лоб, за уши и на шею. Как сходятся твои брови. Твой нос, твои две губы, твой подбородок и твои глаза, которые все время пытаются не любить меня. Помнишь ли ты меня? Видишь ли ты меня когда-нибудь? Завтра будет три недели, как я уехала. За эти три недели я чувствую себя так, как будто прошла через огненное испытание, я чувствую, что сгорела и очистилась.

Великая забастовка швейников все еще не утихла. Улицы города заполнены изможденными грязными мужчинами и женщинами. Все они хотят вернуться на работу, но не решаются. Завтра вечером я иду на массовое собрание в Купер Юнион. Надеюсь, что удастся достичь какого-то соглашения, обе стороны в полном бездействии, и все без толку. У нас было два прохладных дня, но сегодня снова стояла жара. Я просто ненавижу такую погоду. Я закрываю глаза и думаю об Эмблсайде, о зеленом и серебряном шелке. Я почти ничего не пила, вкус такой отвратительный после того, что мы ели в Англии, а пить все равно не хочется. Хотелось бы, чтобы ты перевели свои латинские цитаты. Я не знаю никого, кто мог бы сказать, что ты написал. Ты забываешь, что пишешь практически самодостаточной женщине. Никакого образования. Вышло много новых книг, жизнь Кольриджа, которая, судя по рецензии, выглядит очень интересной. Также жизнь Донна (кажется, я уже упоминала о ней). Я бы хотела, чтобы у меня была какая-нибудь техника для литературной жизни, моя работа, слабая ее сторона. Я удручена. С тех пор как я вернулась домой, я поняла, как мало я знаю, и, в конце концов, какую ненужную часть дела я делаю. Если бы я только была актрисой, но, может быть, если бы я была другой, я бы не знала тебя, Том. Я буду писать тебе понемногу каждый день. Интересно, понравится ли тебе получать письма так же, как и мне? Спокойной ночи, мой дорогой, да благословит тебя Господь, пусть ты будешь здоров, поверь, как я тебя люблю. Алина

Я снова начала молиться по ночам, чего не делала с 17 лет. Правда, я молилась в Йоркском соборе.

Алине Бернштейн

Челси, Лондон

Суббота, 11 сентября 1926 года

Моя дорогая,

Я ждал от тебя больше двух писем, прежде чем написать, потому что твое второе письмо было таким коротким, и мне показалось, что Америка и яркий свет снова отвоевали тебя, что я должен забыть об этом. Я все же написал тебе открытку из Брайтона, отправился туда поздно вечером в воскресенье и вернулся во вторник, но я не потерял времени для работы. Я писал от четырех до шести часов в день, а все остальное время думал об этом, и о тебе. Регулярность моей жизни очень помогла. Было довольно тепло, но я пишу от 2000 до 2500 слов в день, почти книгу [за] месяц, как ты понимаешь, но моя [книга] будет гораздо длиннее.

Я простудился, но в остальном чувствовал себя очень хорошо до сегодняшнего дня. Два дня назад я получил твою телеграмму с вопросом, все ли у меня в порядке. Я ответил на нее, вчера получил ответ, в котором указал адрес в Брюсселе.

Сегодня утром я встал и, вместо того чтобы писать, пошел в «Америкэн Экспресс», чтобы договориться о Бельгии, взял несколько франков, билет, дал адрес и так далее.

Я нашел два твоих письма. Они привели меня в ужасное волнение; я прочел их дважды, твое собственное горе и то, что ты сказала о глупости твоих друзей, не поверивших в то, что я сделал, мне стало совсем плохо, живот скрутило, так что пришлось выйти и блевать на тротуар за углом на Кокспур-стрит.

Я не знаю, как ты будешь чувствовать себя к тому времени, когда придет это письмо, я понимаю, что большинство привязанностей подобны угасающему углю, но я не сделаю ничего такого, что добавило бы хоть один седой волос на твою голову или причинило бы тебе еще больше страданий[.] Это глупое, неуклюжее письмо, я мог бы написать хорошее сегодня утром, но силы покинули меня. Позвольте мне сказать следующее:

С тщеславием юноши я хотел стать великим человеком[,] прекрасным художником. За последний год, особенно за последние несколько недель, все изменилось. Я не то чтобы совсем перестал быть великим, но впервые я готов съесть скромный пирог. Теперь я знаю, что никогда не смогу стать кем-то большим, чем один из миллионов неизвестных безвестных людей, населяющих земной шар, и почему-то мне все равно.

Я испытываю огромное волнение по поводу своей книги, порой в неестественном пьяном экстазе, мне кажется, что она превращается в одну из самых необычных вещей, когда-либо написанных; но потом я понимаю, что никто не захочет ее публиковать, мало кто захочет ее читать.

Почему-то я не несчастен. Напротив, я глубоко тронут этим опытом, за последний год я получил от тебя столько мудрости. Я знаю, что теперь мне никогда не стать великим, но у меня есть надежда, что я стану вполне приличным человеком, и я знаю, что безвестность не мешает многим людям вести веселую жизнь.

Эта книга завершает все, это отчет о моей тайной жизни, каким-то образом я хочу довести её до конца, это решительный поступок, и подарить её тебе. Временами мне становится грустно, когда я думаю о том, сколько лет моей жизни было отдано на волю случая, сколько моих друзей убеждали меня в этом, но я знаю, что многие мужчины так и не узнали об этом вовремя; в двадцать пять лет не так уж трудно начать все сначала.

Несмотря на всю нервный вихрь, в который закручена моя жизнь, я не слабак и не трус. После утренней детской и глупой тошноты я побродил часок-другой, и что-то из шотландского гранита, который никогда не давал мне сломаться, пришло мне на помощь, я понял, что это подло и презрительно, ныть всю жизнь о том, чего никогда не достигнешь. Скажу одно, моя дорогая, ты никогда, никогда больше не должна молиться, ради Бога. Никогда не говори мне, как сильно ты веришь, как ты знаешь, независимо от того, верит ли другой человек или нет. Ты говорите это хорошо, но это довольно жестоко. Нет, теперь я прекрасно знаю, что моя жизнь в плане творчества была неудачной, я просто один из тех несчастных людей, у которых развито острое суждение о работе всех, кроме своей собственной; у меня есть огромное, ноющее желание творить, и никакого таланта.