Война с браконьерами

— Здорово, мужики, — Алексей аккуратно закрыл свою дверцу, сев на переднее сиденье УАЗа рядом с водителем Сашей Сулимовым, своим шурином — родным братом своей несчастной жены, — как настроение?

— Нормально, — за всех ответил крепкого телосложения, высокий, подтянутый егерь Саша Луговинов. — Как, Алексеевич, твоя чуйка что-нибудь подсказывает?

— Еще не включал, Саша. Есть предложения?

— Надо бы как-то, Алексеевич, за Днепр зацепиться ночью.

— А что, есть что-то интересное? Сети, неводы? Мне кажется, что уже и холодно их ставить и таскать…

— Да так… Не то, чтобы неводы, сети, Алексеевич… Есть подозрения, что бомбят Днепр электроудочкой в наших краях.

— Ну-ну. Продолжай, Саша, я слушаю.

— Мне, Алексеевич, бакенщики несколько раз говорили о том, что по ночам и к утру иногда плывет по Днепру мертвая рыба. Да и пастухи, что стояли в летнем лагере выпаса телят до октября в Боровке, тоже жаловались.

— А чего ты молчал?

— Проверял информацию.

— И что, накопал что-нибудь интересное?

— Пастухи говорили, что в последнее время практически каждую третью ночь, ближе к утру, по Днепру плывет снулая2 рыба. Рыба, с их слов, свежая, без запаха. Больше мелочь, но попадается и крупная. Я стал подозревать, что рыбу бьют электроудочкой, и раз она к Боровке доплывает к утру, значит, ее бьют где-то в районе Новоселок. Поэтому и ездил на мотоцикле вдоль Днепра: от Солтановки и до Боровки.

— И что?

— А то, что следы джипа тянуться вдоль берега Днепра только в одном и том же месте: от Новоселок до Дашковки.

— Так. Что предлагаешь?

— Это еще не все. Там есть место, чуть выше Дашковки, за больницей, где в старых немецких окопах недалеко от Днепра по ночам кто-то палит костры. С шоссе этих костров не заметить, с реки — тоже. Костры, по-моему, жгут люди, ожидающе идущую к ним по Днепру сверху вниз по течению лодку с браконьерами. В кострищах валяются пустые бутылки из-под водки и банки из-под пива, пустые банки от консервов — это, Алексеевич, городские небедные люди, тем более на джипе. Еще там, на берегу, есть крупная рыбья чешуя, следы сапог на месте, где лодку на берег вытаскивали не один раз, натоптано людьми много там на песке у воды.

— М-да. Может, в рыбнадзор позвонить?

— Я думаю, Алексей Алексеевич, нам надо самим их брать. Это же наша территория, а браконьеры не только рыбу уничтожают, но и всю речную живность по берегам, пугают и калечат в жилищах норок, бобров, ондатру. Весь био-и-зоопланктон тоже убивают начисто. Надо нам их отловить и самим довести дело до суда. И точка. Я прав?

— Думаю, что ты прав, и я с тобой согласен, Саша: будем брать, раз такое дело. Твои планы и предложения?

— Я думаю, что браконьеры лодку с людьми и с электроудочкой пускают на воду в районе Новоселок, а сами на машине едут на берег Днепра у Дашковки, где в окопе жрут водку и поджидают лодку с рыбой. Здесь же всё загружают в машину и едут по гравийке на асфальт, а дальше, куда хотят.

— Значит, надо брать их с поличным при загрузке электроудочки, рыбы и лодки в машину, так?

— Точно так, товарищ директор.

— Когда в последний раз они ночевали у костра, Саша?

— Судя по всему, два дня назад.

— Ну, сам Бог велел их нам сегодня взять. Давай, Саша, путевку, я допишу маршрут, — обратился он к шоферу, — и вот вам, мужики-коллеги, задание на рейд. Слушаем, как всегда, внимательно, потом вопросы, потом распишетесь в получении инструктажа по охране труда на рабочем месте, технике безопасности при задержании браконьеров и по общей организации рейда.

Он рассказал в инструктаже, что сегодня предстоит рейд по охране угодий в виде патрулирования лесных и полевых охотугодий, а после полуночи — охрана поймы реки и самой реки от потенциальных браконьеров. Штатные и нештатные ситуации при задерживании браконьеров, распределение обязанностей при физическом задержании, применение силы и оружия — все это егеря знали, но тем не менее в очередной раз молча выслушали и расписались в журнале — так положено. Глянул на окно кухни в своей квартире — оно все еще светилось.

— Что же, все всем ясно? Поехали, Саша, сначала на Бовшево. Там побудем до полуночи, а оттуда поедем на Днепр.

Машина тронулась, объехав трёхэтажный дом, в котором жил Алексей, и свет фар автомобиля высветил пустынную асфальтовую дорогу и стелющиеся по ней желтые листочки — осень. Сидя в теплой машине, под тихий будничный разговор егерей глядя на разлетающиеся в сете фар жёлтые листья, охотовед задумался о самой осени, которую очень любил, потянуло даже на лирику…

…Хоть и унылая, как сказал поэт, но все же красивая пора — наша осень! Даже сидя в теплой машине, ночью, представляется, как прохладной, даже какой-то тревожной тишиной, перезрелыми сыроежками и чёрными груздями встречают сейчас охотника, а то просто любознательного грибника или туриста притихшие, задумчивые и сумеречные ельники, словно осязаемая, ощущаемая и тихая осенняя грусть наполняет их. А вот в перелесках и на опушках смешанных лесов и лиственных рощ, разбросанных пестрыми лапеками среди убранных полей, самыми разнообразными красками и оттенками бросаются в глаза пожелтевшие и покрасневшие листочки вязов, берез, осин, крушины, орешника-лещины. А на поросших густыми кустами ивняка и рябинника низких берегах неширокой речки издали легко проглядываются красные гроздья спелых ягод рябин, и прозрачная стылая вода речушки кажется тёмной и от того бесконечно глубокой. В самой пойме по утрам серые туманы расползаются по лугу лохматой дымкой разорванных облаков, скрывая от солнышка блеклые капельки холодной росы. А вот в деревенских садах сейчас пахнет терпким мёдом перезревших и опавших груш, яблок и слив, с примесью пряных ароматов тмина и укропа: неизменных признаков наступившей ранней осени. И ведь действительно, хоть и «унылая», но всё же «…очей очарованье…»! Если приглянуться и прислушаться к осеннему лесу издали, тайно и скрытно, то покажется, что совсем уж не простой этот лес, а лес сказочный. На рассвете у могучих дубов, уже окрасившихся в красный цвет, среди скошенного поля проходит гон3 оленей. Красавцы-рогачи, грациозно запрокинув головы с ветвистыми рогами, оглашают опушку леса громким рёвом, волнующим и будоражащим душу любому, кому доведется вдруг его услышать. Горячий пар дымкой вырывается из трепещущих от возбуждения ноздрей, копыта вздымают невспаханную стерню, а громкий рёв разносится по утреннему лесу многократным эхом. Но это не пугает ни спокойно пасущихся самочек оленей, ни важно и озабоченно выхаживающую по полю задержавшуюся с отлётом стайку журавлей, ни тихо шуршащих поползней и лесных синичек, ни мелодично и нежно посвистывающих рябчиков, облюбовавших лесную полянку, усыпанную красными гроздьями брусники. А вездесущие, но незаметные паучки, неизменные признаки наступающей осени и бабьего лета, как и всегда в эту пору года, раскинули по ветру свои шёлковые паутинки, и их плетения, обильно орошённые утренней росой, кажутся ажурными кружевами неведомой мастерицы-рукодельницы, умело и искусно плетущей, а потом накидывающей на ветви деревьев и на стебли травы своё невесомое узорчатое плетение — это и есть самое настоящее «бабье лето». Растворится на лугу туман в лучах нежаркого, но яркого осеннего солнца, и заблестят эти кружева мириадами светящихся бисеринок-искорок, отражая в себе и осеннее холодное небо, и нарядную пёструю листву окружающего леса, и холодную блеклую зелень осенней травы, в которой спрятались красные шляпки упругих подосиновиков, кокетливо прикрытые опавшими красными и жёлтыми листьями готовящихся к зиме деревьев. Прекрасная, хоть и немного грустная пора — осень… Но это же и есть настоящий праздник осени в природе, это и есть самый настоящий осенний бал! На этом праздничном балу всеми красками радуги разукрашены нарядные деревья, неожиданным сюрпризом радуют глаз на первый взгляд скромные осенние цветы. Здесь и золото, здесь и багрянец, и синева, и бирюза, и на фоне этого праздничного наряда даже привычная лесная зелень сосны и ели выглядит необычно — ярче, сочнее и настолько радостно и жизненно, что даже и в мыслях не возникает этой самой тоски или какого-то уныния. Конечно, не хватает гомона лесных пташек. Но их гармонично сменила девственная, явно ощутимая тишина природного Берендеева лесного царства. Лишь тихий и нежный, мелодичный посвист и едва слышимое шуршание лесных синиц и поползней дополняют музыку тишины осеннего леса. Красно-золотистые, с бледной синевой листочки осин, игриво выглядывая из-за сказочных мохнатых лап елей, притягивают взгляд: так и хочется подойти к дереву, потрогать и погладить ладошкой его теплую гладкую кору — не сказка ли это? А дерево трепетно, еле слышно прошелестит в ответ каждым листочком что-то интересное, завораживающее и искреннее нашептывая неожиданному гостю-собеседнику, и щедро одарит его припрятанным под ним крепким и упругим красноголовым красавцем-подосиновиком. В лесу так тихо, что, кажется, слышно, как плывут по синему небу золотисто-сероватые облака. Но сквозь этот тихий шелест осеннего неба пробивается звучный и немного печальный голос поющих свою торжественную песню журавлей, улетающих прямо с этого бала на юг. Они не прощаются грустно и навсегда, как это может показаться на первый взгляд, они, ликуя, говорят всем нам «до свидания», потому что и им, журавлям, сверху невозможно не ликовать от созерцания голубых прозрачных озер и рек, окаймленных золотой оправой прибрежных лиственных лесов. Им с высоты птичьего полета глядеть-не наглядеться, не налюбоваться зеленью отавы, подрастающей на скошенных полях с желтыми шапками стогов соломы на них, на необычную красоту празднично нарядившихся деревьев, садов и парков. Им жалко расставаться с этим бирюзовым небом, с этим золотым лесом, с этой ласковой и ещё теплой землей. Улетая, журавли запоминают и уносят с собой эту красоту в далекие чужие страны, где с нетерпением будут ждать прихода весны, чтобы обязательно вернуться в эти родные, изумительной красоты края. Осень — вот она! Тихо, скромно и незаметно, она по-хозяйски вступила в свои права, и по искрящимся рано утром холодной росой лугам в густом молочном тумане, по золотому убранству лесов, по торжественной песне журавлей мы узнаем, что жаркое лето ушло от нас почти на целый год. Но еще по вечерам тысячи скворцов огромными переливающимися стаями кружат в рано темнеющем небе, над лесными озёрами в сумерках свистят крыльями тяжелые дикие утки, тишину дремлющих в сумерках лесных делянок и опушек осенних лесов буквально взрывает такой неожиданный, гортанный и грозный рев возбужденных гоном красавцев-рогачей благородных оленей, готовых сразиться в турнирном поединке за свою избранницу с любым соперником. Все в природе говорит о том, осень принесла нам свой чарующий подарок-праздник великолепного осеннего бала. А было ли лето, грустно думается, глядя на скошенные поля, на желтые листочки, плывущие и кружащиеся в прозрачной воде…

Но работа остаётся работой, и она сейчас прежде всего. Лирика, на миг захлестнувшая охотоведа, знатока природы и природолюба, осталась лишь лирикой, а сейчас надо вернуться на грешную землю и работать, останавливать и наказывать тех, кто такую красоту в природе пытается погубить.

Алексей, вздохнув, попросил водителя завернуть к знакомой всем присутствующим в машине егерям яблоньке в старом заброшенном колхозном саду. По непонятным причинам яблоки с этой яблоньки никто так и не собрал; может, агроном или бригадир решили для себя оставить запас, а может, школьники, собиравшие урожай, решили сделать для себя заначку, да так и остались красные яблоки висеть на ветках, пока их и не обнаружили как-то проезжавшие по саду егеря. Так и повелось с тех пор: проезжая ночью мимо сада, они обязательно заезжали проведать свою яблоньку, набирали с собой в дорогу сладких, налитых, холодных и упругих яблок. И они, эти яблоки, всегда выручали, когда и перекусить хотелось бы, да не было времени или не было с собой самого этого перекуса. Только отъехали от яблони, как в свет фар попал упитанный непуганый русак. Ослеплённый светом фар машины, он несколько раз метнулся в луче фар, а потом просто сел на дороге и замер. Водитель на несколько секунд потушил свет, а когда включил их вновь, зайца и след простыл.

— О, черт, — выругался Гриня, кум Алексея, — не к добру, Алексеевич, заяц перед охотой…

— Так это ж перед охотой, Саня, — ухмыльнулся Фомин, — а мы где? Или как?

— А мы и есть на охоте, Алексей Алексеевич! Охоте на браконьеров!

— Хм. Интересно. Охота на браконьеров? Нет, ты и прав, Гриня… Охота — это красота. Это святое. А тут? Что святого? Тут только одна война, Саня. Даже вот лицензии, как на охоте, у нас на них, на брэков, нет, к сожалению…

— Как нет, Алексеевич? У тебя вот в правом нагрудном кармане выступает, я вижу: такая, в красном переплёте, книжечка. Это что, не лицензия?

— Нет, Саня, это как раз, наоборот, для работы с «краснокнижными» животными, которых отстреливать нельзя.

— Но и беречь таких мы не будем!

— Хорошо, Саша, уговорил. Беречь не будем — будем воевать с браконьерами без лицензии…

Саша Гриневич был офицером, страшим лейтенантом внутренней службы и служил в СВПЧ4. Поскольку в их команде собралось сразу три Александра: Луговинов, Сулимов и Гриневич, то Сашу Гриневича звали просто по прозвищу Гриня, так было удобней для всех. Среднего роста, стройный, подтянутый, с небольшими залысинами, карими плутоватыми глазами и постоянной улыбкой на губах, он всегда был душой компании. Алексей уважал его за эти качества, да и не только за эти, любил брать его с собой в рейды и на охоту. Кроме того, являясь кумом Алексея, он часто злоупотреблял служебным положением, нещадно и без зазрения совести сливая бензин с баков прожорливых пожарных ЗИЛов и «Уралов» для УАЗа охотхозяйства.

Аккуратно выбравшись из сада на шоссе, свернули в сторону по этой дороге деревеньки с названием Бовшево. В Бовшево шоссе заканчивалось, и за деревней начинались просёлочные дороги к полям, а по ним и к большому массиву леса за этими полями. Сама деревушка расположилась на высоком правом берегу небольшой речушки с красивым и романтичным названием Лахва, протекающей под мостом у самой деревни, а потом, извиваясь, убегающей по лугу к лесу и дальше к величественному Днепру. Вековой сосновый лес, растущий вдоль ночной дороги к Бовшево, подсвечиваемый светом фар, выглядит ночью немного как-то торжественно, словно на параде. Этот сосновый бор, знал Фомин, находился в резерве облисполкома на случай чрезвычайных ситуаций, и рубки здесь были запрещены, за исключением санитарно-выборочных5. И стоят эти высоченные сосны, а это целых четыре квартала, на радость людям как живой памятник заботливого и даже научно обоснованного подхода к лесным насаждениям и в целом к лесоводству наших предков, как памятник красоте нашей родной природы, как живое доказательство тому, что лес — это наше богатство на века. Даже заядлые браконьеры не решались рубить этот красивый и гордый, почти столетний мачтовый лес. На изгибе дороги в лесу промелькнула кем-то давно установленная здесь старая кормушка для косуль. Хотя директор охотхозяйства было предложил егерю убрать ее как никому не нужную, но егерь Василий Степанович Романенко, чей обход находился вокруг Бовшево, наотрез отказался ее сломать и убрать: «Пусть видят гражданские люди, проезжающие по дороге, что здесь есть егерь и что он кормит диких зверушек. Они же в глухом лесу, где по-настоящему живут косули и олени, никогда не бывают!» Такая постановка вопроса немного смешила директора охотхозяйства, но он не стал настаивать на сносе кормушки. Тогда воспоминалась его юность, когда он в свои семнадцать лет стал работать егерем военно-охотничьего хозяйства. И тогда именно он сам строил кормушки и солонцы для диких зверей, в том числе, и вблизи проезжих дорог, чтобы постоянно приезжающие на проверки разные ревизоры-проверяющие, которые ленились ходить по лесу и откровенно ждали конца рабочего дня с традиционной баней и щедрым столом, смогли прямо из машины видеть и кормушки, и солонцы, и другие биотехнические сооружения6 и положительно оценить работу егеря. Алексей, будучи директором, такую практику в охотхозяйстве сразу же резко пресёк, но несколько таких вот старых «образцово-показательных» сооружений так и остались стоять там, где их строили в старые времена… А вот уже и сама спящая деревня. Фонарей на столбах по улице нет, да и не было никогда. Молодежи на лавочках, как летом, тоже нет, все уехали в город, до которого около тридцати километров: кто на работу, кто на учебу, кто жить на зиму в свои теплые городские квартиры.

Алексей любил маленькие, затерянные в лесах деревушки. Может быть оттого, что все свое детство во время каникул он проводил в глухой и затерянной в дремучих лесах белорусской деревушке Притерпа, которая уютно раскинулась одной небольшой улочкой вдоль высокого берега над пойменным выгоном7 старика8 реки Березины. Да и сейчас, вдали от совей Притерпы, Фомин с трепетом и восторгом использовал любую появляющуюся возможность, чтобы пешком пройтись рано утром по тихой улице какой-нибудь еще мало-мальски не тронутой цивилизацией незнакомой деревушки. Обычно, возвращаясь домой рано утром после охоты или ночного рейда по охране охотничьих угодий и встречая на своем пути такую вот маленькую заброшенную деревеньку, как Бовшево, он часто просил водителя остановить машину и высадить его в самом начале деревни. Машина с егерями уезжала вперед, а он, оставив оружие в машине, в пятнистом камуфляже, усталый и пыльный после проведенной бессонной ночи, вздохнув полной грудью свежий и прозрачный, как криничная вода, воздух, не спеша шел по пустынной улице в конец деревни, где и ожидали его в дреме его уставшие коллеги. Где-то на лугу у реки, бывало, гогочут о своем беззаботные деревенские гуси, которые все лето и живут там, не возвращаясь на свои родные подворья до осени, во дворах, стараясь перекричать друг друга, разрываются-кричат на все лады петухи, кудахчет, оставив в гнезде еще теплое яйцо, пестрая курица, а в хлевах мычат в ожидании выхода на выпас подоенные на рассвете коровы, сыто хрюкают довольные свиньи. А из-за луга или леса в молочном тумане поднимается яркое веселое солнышко, прямо за огородами на опушке леса, пахнущего земляникой, папоротником и грибами, под аккомпанемент хора лесных птиц громко кукует кукушка, и высоко в синем и бездонном, с белыми барашками облаков небе колокольчиком разливается песня встречающего рассвет жаворонка. И такое умиротворение наступает в душе от этой сельской идиллии, что невольно хочется порой забыть обо всем на свете и затеряться здесь в этой глуши навсегда! Он с улыбкой шел по пустынной чужой улице, а казалось, что она ему и родная, и близкая и что он здесь давно свой. Вот и древние, почерневшие, истертые с годами до полированного блеска лавочки у калиток, на которых по вечерам любят посидеть, посудачить бабушки, а ночью — их внуки и внучки, зачарованно и влюбленно заглядываясь на звезды до самого рассвета. За небольшим заборчиком в палисаднике всеми цветами радуги от весны до осени цветут садовые цветы, разнося ни с чем не сравнимый пряный, насыщенный и чуть-чуть медовый свой цветочный аромат. А вот и скрипучий колодезь-журавль: здесь можно из темной глубины зачерпнуть ведро студеной воды — и нет ничего для тебя сейчас вкуснее на свете, чем эта кристальная и поистине живая вода. Стоит выпить прямо из ведра несколько глотков такой воды — усталость как рукой снимет, и даже слегка закружится голова от наступившей легкости и свежести.

На старой вековой сосне почти в любой деревне найдется такое же старое гнездо аистов. Хотя каждый год осенью и улетают они за тысячи километров на юг, но также неизменно возвращаются весной к своему родному гнезду по соседству с людьми — в эту маленькую деревушку, которую они по праву считают своей родиной. И именно здесь выводят свое потомство, парят под облаками, предсказывая детям и старикам погоду9, запрокидывая вверх головы, громко стучат, трещат на гнезде своими длинными красными клювами. Проходя рано утром по деревенской улице, нельзя не уловить из каждого подворья изумительные запахи нехитрой сельской снеди, которую с утра хозяйки готовят в печах даже летом. Вот в одном дворе — ощущается по приятному, с дымком аромату из печной трубы — пекутся толстые, пестрые и румяные блины к горячей мачанке10 на ребрышках. А в следующем подворье ощущается в воздухе аромат отварной в чугунке картошки с пригарочками, скворчащего на сковороде жареного с луком сала и натурального ягодного киселя. И остается только представить и догадываться, как в истопленные горячие печи рогатыми ухватами ставятся неутомимыми хозяйками чугунки, в которых к обеду утушится, уварится, упреет фасолевый с грибами суп или наваристые щи, или с пенками молочный крупник, или сборная ароматная солянка. И в каждом дворе свой уклад, свой быт и даже свои запахи: только что надоенного парного молока, свежескошенной, подвяленной травы, медовых, с дымком, пчелиных сот, зреющих в саду яблок, груш и слив, укропа, полыни, липового цвета и просто легкого ароматного дымка из еще незакрытой вьюшкой печи. Редкие местные жители, встречающиеся на пути, непременно вежливо поздороваются, при этом оглядывая с ног до головы необычного раннего гостя их деревни, но без злобы, без гордыни, без привычного в городе отчуждения. Алексей сам приветливо здоровался, улыбался, и, бывало, приходил к машине, неся в руках стопку еще горячих, пышных блинов, в которые были завёрнуты хрустящие шкварки11 с жареными до золотистого цвета кольцами лука среди них. Размеренная жизнь маленьких деревушек, кажется, не изменилась с годами и с веками — и только лишь антенны или тарелки телеприемников на крышах напоминают о том, что где-то далеко-далеко, в другом, кажется, мире или в другом измерении существует цивилизация, города, заводы, пробки на дорогах, чад и смог промышленных предприятий. Здесь наше прошлое, здесь наша колыбель, здесь наша душа даже для тех, кто об этом еще и не подумал, кто об этом уже забыл или для тех, кто об этом пока еще и не подозревает. А значит, здесь наши истоки, здесь наши корни и здесь наше будущее, и нормальному человеку без знаний об этом, без должного уважения и внимания к этому жить на земле тошно, — был уверен Алексей, проходя рано утром по только что проснувшейся маленькой древней деревушке…

Деревню Бовшево проехали тихо, без света, «на подфарниках», а выехав на взгорок за деревней у небольшой рощицы, огни и вовсе потушили. Постояв полчаса у рощи, отъехали также без света через поле к видневшейся невдалеке черной полосе ночного леса и остановились на его опушке. Все вышли из машины, молча закурили. Фомин отошел от машины на поле и стал рассматривать в бинокль окружающие поля. Время: почти полночь, а для браконьеров — это самая подходящая пора выезжать, выходить, выползать на свои черные дела. Но скользящие по небу отблески и сполохи луча света от фар в ночном небе будут хорошо видны не только в бинокль, но и невооруженным глазом, даже если браконьеры будут светить где-то за лесом в пределах пяти-семи километров от наблюдателя. На это и рассчитывал охотовед, ставя засаду на самом высоком месте в этом районе угодий…

Тихо вокруг, только где-то в Бовшево изредка взлаивают в разных концах деревни привязанные во дворах на цепь собаки, наверное, перекликаясь друг с другом. Ветер с поля холодный, порывистый, забирается за отворот распахнутого армейского бушлата. Алексей поежился, поднял воротник: надо постоять хотя бы с часок. А потом уже можно и даже нужно ехать на Днепр, проверить все самому, да и полюбоваться хотя бы ночным суровым осенним Днепром. А потом и домой, в теплую постель к жене. Обижается Таня, да и права она. Надо как-то реабилитироваться, а как, если свободного времени совсем в обрез. Работа всю неделю, дел много, а по выходным — охота. И без него выходные в лесу тяжеловато егерям. Он директор охотничьего хозяйства, и не может в выходной день, когда лес наполнен людьми с оружием и с собаками, сидеть дома. Да и просят, уговаривают его поучаствовать в коллективных охотах с ними его друзья, просьбы которых ну никак нельзя проигнорировать: не так уж и часто приезжают на охоту директор нефтебазы, управляющий банком, начальник пожарной части, где служит Гриня, или главврач больницы с каким-нибудь председателем колхоза. А бывало, что простые охотники попросят организовать им охоту как «настоящим панам», не доверяя строгим егерям в искренности их помыслов и в профессиональном обеспечения удачливой охоты для них, простых-смертных. Тогда Алексей действительно сердился, но охоту проводил по всем установленным правилам для «панов»: с инструктажем по технике безопасности, с торжественным открытием, с обязательным и неоспоримым правилом отсутствия даже запаха алкоголя до и во время охоты, с проверкой совпадения номеров оружия с номерами разрешений, с обязательным торжественным объявлением начала и окончания охоты, зачехлением оружия по окончании охоты, и лишь после этого приступая к неофициальной части окончания охоты, накрыв «поляну» у костра. Все они считают, что они единственные, кто обращается к охотоведу с такой деликатной просьбой организовать для них настоящую, красивую, и, в первую очередь, добычливую охоту. Они считают, что, если присутствует директор, он же охотовед, то «образцово-показательная» и добычливая охота им обеспечена. По сути, так оно и происходит: и егеря подтянуты, в форме, и собаки работают на радость слаженно, и зверь всегда в загоне12 есть, и охота проходит с традиционными атрибутами настоящих красивых охот. Но никто не задумывается, как бы и не догадываясь, и не зная, что дома у директора-охотоведа есть молодая жена, которая абсолютно законно и в первую очередь тоже хочет и имеет полное право внимания его к себе, к семье, к дому…