- -
- 100%
- +
Петербург, 1910 год. Мария Демидова ищет убийцу сводного брата.
Магический детектив в дворцовых интерьерах.
Мария внебрачная дочь Павла Демидова, князя Сан-Донато. Она рано потеряла мать, и в доме отца ее ждала участь быть выданной замуж за обедневшего дворянина, готового ради её дара закрыть глаза на недостойное происхождение.
Но все меняется со смертью сводного брата. Теперь Мария — единственная дочь рода Демидовых, и она уверена: отец обвинил в смерти сына невиновных.
Чтобы отсрочить приговор и выиграть время, она объявляет брачную вендетту, а сама устраивается в дом Юсуповых под видом служанки.
Теперь она должна найти убийцу — или выйти замуж за одного из наследников осужденных родов.
Дело осложняется тем, что спасаемые мечтают о её смерти…
Пролог
17 апреля 1910 года. Петербург
— Подсудимый его сиятельство князь Голицын, — голос председателя судебной палаты гулко разнесся по помещению, отражаясь эхом от высоких потолков и заставляя меня испуганно ежиться.
— Подсудимый его сиятельство князь Юсупов, — второй титул ломает мертвую тишину, рождая пораженный шепот: обвиняются Великие. Неслыханное событие для Российской империи.
— И подсудимый его сиятельство граф Орлов-Давыдов. Все трое признаются виновными в убийстве наследника рода Демидовых.
Шепот набирает силу, председатель морщится, свирепо оглядывая зал из-под густых бровей в поисках смутьянов. Когда его взгляд останавливается на мне, я втягиваю голову в плечи и торопливо опускаю глаза к коленям.
— Приговором судебной палаты… — мужчина держит паузу, зал замирает в напряженном оцепенении, и становится слышно, как муха совершенно непочтительно жужжит и бьется о стекло.
Председатель находит глазами великого князя Михаила Романова, получает едва заметный одобрительный кивок, оживляется и бросает в зал:
— Обвиняемые лишаются состояния, дворянских титулов, чинов и орденов. Имущество осужденных переходит к законным наследникам. Сами же они приговариваются к заключению в императорскую тюрьму крепости «Орешек», с последующим помещением в камеру-смерти. На наследников накладываются ограничители родового дара сроком на один год, а имущество на этот срок переходит под управление короной.
Волна потрясенных голосов прокатывается по залу. В ней надрывными нотами слышатся женские всхлипы. Аккордами – чьи-то полные ужаса стоны. Дама в черной шляпке через три ряда оседает в обморок, и там начинается суета с поисками нюхательной соли. Сосед слева принимается жарко доказывать, что такой приговор обязательно подорвет власть, страна зашатается – и так некрепко стоит – и обрушится в пучину хаоса. И нужно незамедлительно на доклад к батюшке императору.
Как будто приговор мог быть вынесен без личного одобрения короны, — думаю я, кожей чувствуя, как на мне – Марии Демидовой – скрещиваются ненавидящие взгляды.
… и сильнее выпрямляю спину.
— Душегубы! – бросает с ненавистью моя тетка, поджимая тонкие губы так, что они полностью исчезают с ее лица.
Я терзаю в руках платок, стараясь не смотреть на скамью подсудимых, где сегодня стоят, выслушивая приговор, трое знакомых мне людей, но взгляд то и дело прикипает к лицу ближайшего ко мне Дмитрия Петровича.
Нынешний князь Голицын уступает своим предкам в стати. Он невысок ростом, худощав, с живым лицом, на котором смешными щеточками топорщатся светлые усы.
Говорят, он успешен на службе у императора, занят в Совете образования. Потому и у нас появлялся не часто. Мои воспоминания о нем: теплая ладонь на волосах и вкусные пряники, которые неизменно находились в его кармане.
Чувство вины становится запредельно острым, а горло стискивает – не вздохнуть.
Его сосед по скамье подсудимых князь Юсупов выглядит так, словно сегодня именно он председательствует в судебной палате. Высокий, статный, с широкими плечами и военной выправкой. Взгляд устремлен поверх голов в окно, и мне кажется, что будь у князя воля, он обернулся бы птицей – непременно коршуном – и вылетел на свободу, разбив стекло. Но родовой дар Юсуповых скован металлическим ошейником, который блестит на шее заключенного, да и оборот в зверя – сказки для маленьких детей. Магия – она больше про подчинение…
— Приговор одобрен его величеством… — повышает голос председатель, и в его руке оказывается колокольчик, в который он требовательно звонит.
Третий подсудимый вздрагивает. Тянется к шейному платку, но вместо платка натыкается на ошейник-ограничитель. Граф Орлов-Давыдов выглядит самым растерянным из троих мужчин. Внешне он похож на купца: дородный, с круглыми щеками и аккуратной бородкой. Шумный, всегда громко смеющийся, он предпочитает пить чай по старинке из блюдца, обожает охоту и по осени привозит нам в подарок настрелянную дичь, а еще корзины яблок. С его приездом дом словно заново наполняется запахом лета.
— Тишина и порядок, милостивые государи! Тишина и порядок! – визгливо кричит в зал председатель, и море голосов, ворча, нехотя стихает.
— Ваше превосходительство, — один из служащих торопливо подходит к столу, кладет на него какую-то бумагу, и в повисшем напряжении появляется призрак надежды.
Кустистые брови председателя высоко взлетают вверх. Он нервно промокает платком вспотевший лоб, смотрит пару минут на бумагу, словно не в силах разглядеть, что на ней выведено. Потом вчитывается в текст, шевеля губами и проговаривая про себя каждую букву.
Шумно выдыхает – и тишина судейской палаты вбирает этот выдох, дотягивая до дальних углов, а я перестаю дышать.
Председатель громко откашливается, держит томительную паузу, а после объявляет с хрипотцой:
— Исполнение приговора отлагается до высочайшего соизволения.
Его взгляд безошибочно находит меня среди собравшихся, и председатель морщится, словно при виде севшей на важный документ мухи.
Я причина отложенного приговора и его раздражения.
Глава 1
27 марта 1910 года. Петербург
Три недели до суда. Особняк Демидовых
— Что ты сказала? – широкие – вразлет – брови отца поползли вверх, а в серых глазах впервые за последние дни промелькнуло удивление вместо злости.
Я поспешно опустила голову, скрывая обуревавшую меня отчаянную решимость.
— Мне ведомо, батюшка, что я не могу рассчитывать на хорошую партию, — голос задрожал, помогая играть роль послушной дочери.
Отец поморщился. Он терпеть не мог намеков на свою ошибку молодости и мое незаконное происхождение.
Байстрючка. Довольно рано я узнала значение этого слова – деревенские не стеснялись, клича «пригульной», добавляя: «Гулящей будет – вся в мать».
После, попав в Петербург и оказавшись в семье отца, мне явственно дали понять, что приличия – не про меня, как и общество благородных людей, а потому их детям не стоило играть со мной — зазорной. И хорошенькое личико, родовые способности и образование ничего не стоили против того факта, что моя мать – простая служанка, а меня саму зачали вне брака.
— Его величество может разрешить мой брак с… — тут я запнулась, не зная, как правильно назвать тех, кого мы хотим уничтожить.
— С убийцами? – глаза отца снова полыхнули злобой, в них зажегся уже привычный огонек безумия, и я испугалась, что мой план не удастся, и отец снова уйдет в воображаемый мир, где враги повержены, а Демидовых ожидают почет и слава.
— Разве дети отвечают за преступления родителей? – спросила я почтительным шепотом. Главное, не переборщить с настойчивостью, иначе отец вспылит и отправит в комнату: на хлеб и воду. – Вдобавок, этот брак будет выгоден и нашей семье.
Отец нахмурился, но мелькнувшие на его лице сомнения потеснили на время безумие.
— Ты права, — заявил он после продолжительного молчания. – Поразмыслив, признаю — идея выдать тебя за одного из этих щенков, не кажется такой уж и глупой. Пусть у них дурная кровь, но смешавшись с моей, из нее может выйти толк.
Он прошелся по кабинету, остановился около окна, в которое сильными порывами бился ветер, заставляя стекла испуганно охать.
— Не желаю оставлять и монеты идиоту-племяннику, который промотает все за пару лет. А внука воспитаю так, что он достойно продолжит дело Демидовых.
Отец говорил с уверенностью безумца, в мире которого все происходит так, как он того хочет: единственная оставшаяся в живых дочь рожает внука, и тот наследует лучшие качества деда, получает титул и ведет Демидовых к процветанию.
Я его запасной вариант, которому пришло время вступить в игру.
— Мы можем сэкономить на приданном, — просветлел он лицом, уже просчитывая план: я замужем за наследником одного из Великих родов, получаю титул, который мне не полагался по праву низкого рождения и деньги мужа.
Деньги – второе, что интересовало отца после мести. Дела в семье шли не очень хорошо – слишком дорого обходились услуги стряпчих и чиновников, без которых не добраться до батюшки-царя. Даже сейчас после ареста наших обидчиков и ведущегося следствия, дело висело на волоске, ведь и у арестованных имелись связи.
Я догадывалась, что отец все поставил на кон и сейчас пытался изыскать хоть какие-то свободные средства. Например, из моего скромного приданого.
Его не волновало то, что дочери придется выйти за человека, который будет ненавидеть ее всем сердцем и вряд ли разделит ложе по доброй воле. Мы все жили здесь лишь затем, чтобы положить наши силы, судьбы, здоровье на алтарь рода Демидовых.
Однако мое предложение – взвалить на плечи участь ненавистной жены, его изрядно удивило и уверена — позабавило. Главное, чтобы не показалось подозрительным.
— Вдобавок, женитьба на тебе станет еще одним унижением, — тут отец запнулся, поняв, что сказал не то, что следовало и поспешил меня успокоить: — Однако ты не бойся. Я потребую наложить на наследников ограничители сроком на год. Надеюсь, этого хватит, чтобы ты понесла. А с обычным человеком ты справишься – в меня пошла, — его взгляд потеплел и тут же омрачился, стоило глазам скользнуть к груди, холмиками выпирающей на моем платье.
— Была бы пацаном, давно бы наследником признал. Дар в тебе настоящий, Демидовский! – он потряс кулаком, но на лице уже проступало разочарование — какой смысл в даре, если он девке даден…
Меня давно не задевали его слова. Когда-то ребенком хотелось чуда: заснуть и проснуться мальчиком. Я по-глупому подражала младшему брату, копируя манеру речи, походку, чем изрядно бесила Элима. Тот обрушивал на меня волну насмешек и издевательств, которые меня не останавливали. Я крала его одежду и носила тайком в своих покоях. Поумнев – сожгла все мальчишеские тряпки, а дурь выкинула из головы.
— Признавайся, кто из них тебе в сердце запал? Орлов-Давыдов? Или это щеголь Юсупов? А может, Голицын? Точно он. Девки всегда теряют мозги, когда видят мундир.
Вот я бы не стала выбирать Голицына. Этот здоровяк легко может скрутить и без всякой магии.
— Ну что вы, батюшка, — залепетала, терзая ткань платья. – Как можно… Я же исключительно…
— Оставь! – устало бросил отец, легко распознав мое притворство, однако истолковав его по-своему. – Хочешь повыбирать? Будет тебе выбор. Только не тяни с ним. Я желаю быстрее насладиться тем, как их отцы начнут подыхать один за другим.
Я вздрогнула. Сведенными от напряжения пальцами вцепилась в платье.
Вот тут наши пути с батюшкой расходились. Я готова была сделать все, что угодно лишь бы не допустить гибели наших врагов, потому что точно знала – они не убивали Элима.
18 апреля 1910 года. Петербург
День после судебного заседания
— Барышня, — проныла Аксинья, теребя завязки цветастого платка. – Позор же. Непотребство.
— Так ты за мной приглядишь, чтоб непотребства не случилось. Только на другую сторону перейдешь. Там и постоишь рядом с машиной. А я никуда отсюда не денусь. Клянусь.
Аксинья громко засопела, прожигая меня недовольным взглядом. Вредная она. Батюшке пожалуется. Ну и пусть. Тому сейчас все равно не до жалоб прислуги…
При мысли об отце в груди запекло гневом, дернулся, просыпаясь дар, и я поспешно отвернулась к Неве, возвращая контроль над силой.
Прикрыла глаза, защищая их от играющих на воде бликов. Удивительно теплая погода сегодня выдалась для апреля. Кажется, еще недавно стоял лед, по которому мы ходили пешком, катались на коньках, ездили на санях, а теперь за оградой набережной плескалась вода. И на ярком солнце она казалась темно-голубой, а не свинцовой.
Напротив меня золотом блестел массивный купол Исакия. За ним, по набережной, вытянулось до Дворцового моста Адмиралтейство, чей острый шпиль вечно соперничал со шпилем Петропавловской крепости.
За моей спиной в глубь Васильевского острова тянулись кирпично-красные университетские корпуса. Был понедельник, время близилось к обеду, занятия давно уже начались, и редкие студенты спешили успеть хоть на какие-то лекции.
Я подавила завистливый вздох. Тщетно я упрашивала батюшку отправить меня на Бестужевские курсы, он и слышать не желал о том, чтобы позволить мне посещать их. В его понимании – гувернантка и приглашенные учителя были гораздо лучше любых мест, где воспитывали эмансипе.
Солнечный свет мягко коснулся лица, ложась теплом на кожу. Я поспешно надвинула шляпку. Порозовевшая кожа не останется незамеченной фрау Вильгельминой или фрау Ведьмой, как называла я за глаза свою гувернантку. Ненавижу ее немецкую педантичность, яростную – до брызжущих с губ слюны – приверженность правилам, дурацкую кичку на голове – ни шанса для локона и запах нафталина, которым фрау фанатично пересыпала свои одежды панически боясь моли.
До нее моей гувернанткой была француженка и с мадмуазель – легкой и смешливой, как ветер – мы неплохо ладили, но батюшка счел легкость неподобающей, и мой единственный друг спешно вернулась в Париж, заставив меня горько проплакать пару вечеров подряд.
Внутри тоской шевельнулось несбыточное: уехать бы из Петербурга, вернуться в матушкину деревню на Урал, поселиться в избе и жить…
— Барышня, — испуганный шепот вырвал из видения — я и кудахчущие куры под ногами. До слуха донесся далекий перестук копыт, которому вторило громкое рычание мотора.
— Свободна, — в моем голосе прорезался металл. За спиной раздался испуганный писк, звук удаляющихся шагов. Надеюсь, Аксинья вняла моему приказу и убралась на другую сторону дороги, потому как не того она боялась… Тем, кто назначил мне встречу, непотребство не интересно, а вот мое убийство весьма и весьма.
Дробный перестук копыт приближался, грохоча по мостовой. Оборвался он четко за моей спиной, заставив меня крепче вцепиться в поручень парапета.
Мелькнула мысль – вода близко. Нырнуть – и конец мучениям. Смерть в ледяной воде наступит быстро. Впрочем, вряд ли мне позволят умереть те, кто желает убить меня лично…
Стоило назначить встречу подальше от воды, например, в Летнем саду, но там много лишних ушей. Их и здесь хватало, однако машина с гербом отпугивала простолюдинов, боящихся связываться с аристократами.
Я бы тоже с радостью не стала связываться с аристократами, но судьбой мне была уготована участь внебрачной дочери Демидова, еще и по глупости восставшей против воли отца…
Выдохнула, цепляя на лицо маску-улыбку. Отпустила ограждение и, стиснув в руках ридикюль, словно он мог стать для меня щитом и повернулась, встречая гостей.
Феликс Юсупов младший прибыл за рулем собственного автомобиля. Известный в обществе позерством, он ездил с опущенным верхом даже зимой.
Получивший образование за границей, Сергей Орлов-Давыдов не привык к русскому мотовству и на встречу приехал в наемной пролетке. Легко выпрыгнул из экипажа, и тот поспешно укатил – возница разглядел гербы на двух, припарковавшихся к набережной автомобилях, не став задерживаться.
Голицын по старинке выбрал скакуна из родовых конюшен. Тот был под стать хозяину: вороной масти, с длинной, плавно изогнутой шеей и тонкими, сухими ногами, выдававшими породу орловского рысака. Он нервно косил глазом на воду за парапетами и тяжело дышал после скачки, роняя на мостовую капли слюны.
Мужчина ловко спрыгнул с седла, намотал уздечку на кулак, шагнул ко мне, присоединяясь к двум уже подошедшим товарищам.
Трое друзей. Наследники богатейших и знатных семей, а еще завидные женихи.
Сегодня по воле императора и во имя искупления вины их отцов я могу любого из них выбрать в мужья. Общество одобрит – закон о мести великих родов незыблем уже три сотни лет.
Трое – таких разных и… одинаково желающих свернуть мне шею. Они даже не утруждались это скрывать, глядя на меня, как на таракана под подошвой их сапог.
«Недопустимо», — высказалась бы моя тетка на их поведение, но я считала иначе. Для меня недопустимым было то, что творил отец. Настолько, что я не смогла остаться в стороне и теперь расплачивалась за собственную принципиальность.
Феликса природа одарила узким, почти женственным лицом, бледной до прозрачности кожей, которую оттеняли темные, гладко зачесанные волосы. Глаза — светлые, выцветшие, смотрели вскользь, насмешливо, не задерживаясь на собеседнике дольше секунды. О нем ходило столько слухов, что складывалось ощущение – где-то существует с десяток Феликсов, творящих непотребства, разврат, одевающих женские платья и спускающих кучу денег на актрис.
— Мария Павловна, — он взял мою руку, поднес к губам, не сводя с меня прозрачных, почти бесцветных глаз. — Вы последний человек, с кем бы я хотел встречаться сегодня.
Мои губы все же дрогнули – чего он и добивался своей грубостью. Я выдернула руку, отступая. Спины коснулся холод гранитной ограды, намекая, что дальше пути нет.
— Благодарствую за честность, князь, — собственный голос прозвучал холодно и безлико, словно затянутый снеговыми тучами день.
— Вашему батюшке наверняка приятно, что его отродье пошло по его стопам, — на тонких губах Феликса зазмеилась неприятнейшая улыбка. В обществе его побаивались за дикий нрав, безрассудную храбрость и острый язык, а еще за родовой дар-проклятийника. – Мало вам было уничтожить нас, желаете еще и унизить? Только не смейте говорить, что это план вашего отца, дорогуша! Вы хоть и внебрачная дочь, однако образование получили, одеты, обуты. Какой отец заставит свою кровиночку страдать от ненавистного брака?
И он огорченно – словно переживая за меня – покачал головой, только в глазах жило единственное желание: убить.
— Не посмею, — согласилась я, с трудом удерживаясь от того, чтобы закатить ему пощечину. Актрис своих «дорогушами» называть будет, подлец! Что он вообще знает об унижении? Он хотя бы раз в жизни ночевал на грязных камнях вокзала? Рылся в отбросах? Мучился бессонницей от голода?
В бесцветных глазах промелькнуло искреннее изумление.
— Не думал, что вы столь бесстыдны… — с каким-то уважением, словно встретил более сильного, чем он сам противника, протянул Юсупов.
— Мне плевать на ваше бесстыдство, — не выдержал Голицын, взрываясь гневом. На мгновенье я испугалась, что браслет-ограничитель не выдержит – таким сильным жаром пахнуло от князя, но артефакт справился, сдержав огненную силу наследника.
Петр Дмитриевич богатырской статью пошел в деда. Широкие плечи обтягивал добротный, без излишеств красный мундир Кавалергардского полка. Тонкие черты лица дополнял массивный подбородок. Щегольские усы напоминали крылья птицы. Одна бровь была выше второй, отчего казалось, что князь все время усмехается. Сегодня эта «усмешка» терялась на фоне ходящих на скулах желваков и бешенства, плещущегося в черных глазах.
– Знайте, я лучше сдохну, чем женюсь на вас. Это мое последнее слово.
Голицын птицей взлетел в седло. Пришпоренный конь сорвался в галоп и помчался, грохоча копытами по мостовой, распугивая прохожих и экипажи.
На той стороне дороги испуганной птицей металась Аксинья. На бледном лице шевелились яркие губы. Я прекрасно представляла, что она сейчас бормочет присказкой: «Ой, бя-я-яда. Барин накажет, розгами выпорет, на каторгу отправит».
Напрасно она на барина надеялась. Сначала ее фрау Ведьма на фарш перекрутит и сделает свои любимые колбаски, от которых наш дом, когда она их готовила, напоминал коптильню мясника.
— Соглашусь с его сиятельством, — тихо, с льдинками, застрявшими в словах, заметил Сергей Орлов-Давыдов.
Граф был одет в строгий темно-серый сюртук, пошитый у модного портного. Лицо исполнено той красоты, с которой пишут иконы. Русые волнистые волосы гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб. Глубоко посаженные серо-голубые глаза глядели пытливо, словно пытаясь пробраться мне в душу. Тонкий нос, худое, почти изможденное лицо в обрамлении шикарных бакенбардов – дань семейной традиции.
Представляю, сколько ему пришлось пережить из-за нас…
– Уведомляю вас, госпожа Демидова, — его сиятельство глянул на меня так, словно мы уже находились в суде, — мои поверенные готовят документы для оспаривания вашего непомерного требования. Эту поправку к закону давно следовало отменить. А теперь я вас оставлю, — и он коснулся пальцами котелка – выучка не позволяла уйти, не откланявшись, и зашагал прочь по набережной.
— Как видите, дорогуша, ваш план заполучить себе знатного жениха идет к чертям. Чему я безмерно рад, — Феликс шагнул ближе, Аксинья тоже сделала пару шагов к нам, но замерла пойманным в силки зайцем, комкая стащенный с головы платок.
— Бойтесь спать по ночам, моя милая, — улыбнулся он так, как улыбнулась бы сама смерть.
— И передавайте привет папаше, — махнул рукой, отступая.
Хлопнула дверца машины, взревел двигатель, выбрасывая в воздух сизый клуб дыма, и только тогда я смогла выдохнуть. Получилось!
Глава 2
— Бары-ы-ышня-я-я! – с воплем раненой коровы ко мне бросилась Аксинья.
Я прикрыла глаза, ощущая, как накатывает слабость, а следом приходит нервная дрожь, молоточками стуча в груди. И мир задрожал вместе со мной, а эмоции впитывались полотном пространства, рождая в нем волну откликов.
Опоясывающий набережную гранит отозвался приятным холодком, обещая упорную борьбу, прежде чем подчиниться. Мрамор колонн особняка, стоявшего напротив, ощущался теплом, и в его голосе звучала неприкрытая гордость за собственную красоту. Каменная мостовая ныла, жалуясь, на топчущие ее ноги. Песчаник шелестел, словно капли дождя за окном. У каждого из них был свой голос, своя история. И я могла бы…
— Барышня? – в реве Аксиньи зазвучала откровенная паника.
– Про-о-охор! – заорала она во всю мощь своей луженой глотки. – Езжай до барина. Скажи, они опятьс. Сиять изволят.
Сиять – это плохо. Сиять – это три вечера сидеть вместе с Ведьмой, занимаясь дыхательной гимнастикой, выслушивая нравоучения о том, что неприлично барышне дар свой демонстрировать. Магия – она для мужчин. Женщина обязана передать дар детям – в этом ее основное предназначение.
Не удержавшись, я как-то раз добавила с сарказмом: «И единственное», за что была умучена пятью часами рассуждений о роли хозяйки в доме, хранительнице домашнего очага и той основе, на которой держится семья.
«От вас, барышня, не обуздай вы свой нрав, любой муж сбежит», — добавила в конце ядовито фрау.
Что же… Она оказалась права. Сегодня от меня сразу три кандидата в мужья сбежало.
— Не нужно звать батюшку, — прошептала я непослушными губами.
Вдох. Задержка дыхания. Длинный выдох. Расползшийся по окрестности дар с трудом собирался в центр груди. Туда, где ему следовало пребывать.
Запястье обожгло, словно к нему горячий фитилек приложили. Я стиснула зубы, не позволяя себе ойкнуть. Как не вовремя! Впрочем, что сейчас «вовремя»?
— Все! Успокойся! Не сияю больше, — сунула я свою руку под нос бледной Аксиньи.
Та все еще продолжала испуганно смотреть на меня выпученными глазами, хлопая здоровенными – точно, как у коровы – ресницами. И это она у нас три года уже служит. Успела насмотреться на магов — батюшка, бывало, впадая в гнев, и чугунную ограду в колючий шар сворачивал.
Сама-то Аксинья из деревни. Магов вблизи, лишь попав к нам в дом, впервые увидела. Так что визгу поначалу было... У меня аж уши закладывало — глотка у Аксиньи, дай Бог, каждому генералу иметь. Бывало хорошенько провизжавшись, Аксинья подкошенным снопом валилась в обморок, словно это она у нас была благородной барышней, а не я.
Я стояла, терпеливо ожидая, когда служанка отомрет.
Долгие мгновения хлопанья ресницами и, наконец, на широком лице появилось просветление.