Брачная вендетта госпожи Демидовой

— Фу-у-ух! – выдали мне в лицо аромат чеснока и кислых щей. – Уж как я перепужалась, барышня! Думала все – конец мой пришел. Сейчас вы полыхнете – и останутся от меня одни рожки, да ножки.

— Мой дар не может полыхнуть, — терпеливо напомнила я.

А вот Голицынский вполне. Не до рожек, конечно, до пепла. Не зря у них боевых магов – целый род с основания. И прислугу мы обучали, чтоб не лезли к особо опасным под руку. Простой люд, конечно, защищен законом, только сорвавшийся на убийство маг выплатит штраф, да походит какое-то время в ограничителе – вот и все наказание. Другое дело, если маг убьет мага…

Прохор вышел из машины и сейчас топтался рядом, нервно комкая в руках картуз.

— Может, поедем, барышня? – промямлил он, упорно отводя от меня взгляд.

Такое избегание частенько случалось после моего «сияния», когда слуги резко вспоминали о том, что я унаследовала родовой дар Демидовых.

— Пройтись мне хочется, Аксиньюшка, голова что-то дурной стала, — в моем голосе проскользнули просительные нотки.

Я хоть и барышня, да только барышня незаконнорожденная и от прислуги меня отделяет лишь добрая воля признавшего меня отца. И слуги всегда будут помнить о том, что моя мать одна из них. Я тоже.

— Ну что стоишь? – накинулась Аксинья на не в чем неповинного Прохора. Тот вздрогнул, попятился под напором служанки. — Слышал – барышня прогуляться хочет. Езжай до Благовещенского моста. Там нас и подберешь.

И мы неспеша двинулись вдоль гранитного парапета. Аксинья гордо шествовала впереди – смирилась уже с моей причудой идти позади прислуги. Временами она бдительно оглядывалась, проверяя, не утащили ли меня демоны, которые, по ее мнению, охотились за всеми магами без исключения.

Порой мне казалось, она гордится моими странностями, а еще больше тем, что до сих пор не сбежала от чудовища, каким я была в ее глазах.

С чудовищ мои мысли нырнули в глубокое прошлое.

Когда-то церковь пыталась присвоить магию себе, обрядив её в черные монашеские рясы, остальных объявив еретиками и сынами демонов. Костры в те годы пылали в Европе особенно часто. Историки до сих пор спорили о том, сколько магов погибло в том огне. Судя по тому, что среди простолюдинов одарённые почти выродились, — почти все.

Обеспокоенная аристократия узрела в действиях церкви прямую угрозу себе. Магия была силой, которая давала власть. Властью же никто не желал делиться.

Князья, бароны, графы объединили под своей крышей выживших и выдвинули церкви ультиматум. Святая братия, оценив равенство сил, признала за аристократией право быть магами, навязав ограничивающий их свободу кодекс. Так образовались первые Великие рода.

Укол в запястье напомнил о том, что меня ждут. Я расслабилась, выпуская на свободу кусочек пламени, живший во мне. Перед глазами сверкнула искра, прокатилась колесом по парапету и замерла, превратившись в мелкую – размером в два вершка – девочку в ярко-голубом сарафане. Босые ступни весело приплясывали на гранитном камне. Сарафан колыхался, то надуваясь колоколом, то обиваясь змеей вокруг ног. Рыжие кудряшки выбивались из-под белого платка. От парапета пахнуло теплом, словно к нам заглянул кусочек лета.

Огневушка. Мой фамильяр.

— Ох и компания у тебя, Маша, — проговорила девочка тоненьким, звенящим голоском, который был слышен лишь мне. — Один как коршун, второй чисто медведь в берлоге, а третий как камень, — и Огневушка задорно рассмеялась, сверкнув искрами в рыжих волосах.

— Что скажешь? — спросила я с любопытством. Огневушка не просто чуяла людей, она видела их сущность, что было крайне полезно при общении с теми, кто привык носить маски.

— Ты просила мое мнение — получи, — девочка заглянула с парапета в воду, неодобрительно покачала головой, потом вернулась ко мне и пошла рядом. – У коршуна внутри такая пустота, что я чуть не замерзла, когда он на тебя смотрел. Холодный, как самая глубокая пещера. И он наслаждается ненавистью к тебе.

— А Голицын?

— О, этот — огненный. — Огневушка подпрыгнула и закружилась, оставляя в воздухе огненные следы. — В нем столько злости, что я чуть не выскочила от восторга! Он как угли в печи, которые вот-вот разгорятся. Хорошая сила, чтобы объединиться с твоей.

— Что?! — я вздернула брови. — С ума сошла? Он хочет меня убить.

— Ну, хочет, — пожала плечами Огневушка. Она подошла ближе и взяла меня за палец — ее прикосновение было теплым, почти горячим.

— А граф? Он злился меньше остальных. Для него ты загадка.

А вот это нехорошо. Если он заподозрит, что я веду двойную игру – быть беде.

Никто из них никогда не признает меня союзником. Скорее решат, что я желаю заслужить их доверие, дабы добиться согласия на брак…

— Барышня, что вы там бормочете? Сами с собой разговариваете? – обернулась ко мне Аксинья.

Возраст и положение незаконной дочери давали прислуге негласное право относиться ко мне без должной почтительности. В открытую не хамили, но и спину, как перед батюшкой, не гнули.

— Молюсь о счастливом браке, — ответила коротко. Огневушка уже успела скрыться внутри меня.

Аксинья в ответ глянула, как на скорбную умом – с глубоким состраданием.

Вот даже глупая деревенская девка понимает дурость моей затеи. Интересно, почему остальные ее не видят? Верят в то, что я действительно желаю выйти замуж ради титула? Или ради денег?

Хотя, о чем это я? Отношения высшего света строятся на этих двух вещах, за редким исключением, например, в лице Шереметьевых. В прошлом столетии глава рода тайно женился на бывшей крепостной крестьянке. Их брак даже признали, правда после смерти возлюбленной графа. Что дало возможность передать титул их сыну.

В моем случае брак уже одобрен, однако легче от этого не становилось…

Орлов-Давыдов прав. Ту поправку к закону о мести родов давно следовало отменить.

На Руси не было такой охоты на «ведьм», как у соседей, зато у нас было крещение, из-за которого ведуны оказались вне закона и были нещадно истреблены.

Церковь принесла с собой на Русь магический кодекс и традицию Великих родов.

Ведунов, хранивших древнюю, стихийную магию, постепенно истребили, оставив одаренным, которые все еще появлялись среди простолюдинов, два пути: уйти в монашеский орден Исцеляющих или примкнуть к одному из родов. Правильнее было бы называть их кланами, но на Руси не прижилось это слово.

Дворянский титул тогда жаловали за сильный магический дар и службу на благо отечества. Пожалованные не всегда желали примкнуть к одному из Великих родов, порой образовывая свой собственный – Малый. В результате их возникло изрядное число. Некоторые из них со временем возвысились до Великих, а кто-то из Великих, наоборот, угас.

Единственные неучтенные, на которых церковь закрывала глаза, оставались знахарки: слишком мелко, чтобы возиться, да и в дальних селах они были единственными лекарями. А ежели кто оказывался особо талантлив и не умел прятаться, свои же односельчане сдавали властям.

В истории неизменно выходило так, что рода оказывались под ударом. То Иван Грозный заподозрит в попытке сместить его с трона и натравит опричников. То церковь проведет реформу, а тех, кто против — объявят староверами и выселят в Сибирь. То война случится, где нужно или защищать, или нападать во славу батюшки-царя.

Со временем Великие рода начали мельчать, а Малые исчезали без следа.

Вдобавок, наступила эра магических дуэлей, изрядно подсократившая число магов. Зато дар удалось усилить – он стал родовым и передавался по наследству. У нас, Демидовых, это была способность искать и находить золото, серебро, жилы драгоценных камней, работать с металлом. Потому огонь нам тоже был близок.

Михаил Романов первым заговорил о сохранности родов, как силе, на которой держится могущество Российской империи.

Маги расценили это, как желание короны посадить их в безопасную клетку. И чтобы успокоить их Михаил Федорович принял закон о родовой мести. Вендетте. Теперь маг, убивший другого мага, отвечал за убийство всем родом. И чем выше и сильнее был убитый маг, тем сильнее было наказание.

Правда, дуэли это полностью не искоренило, но изрядно подсократило.

Позже Елизавета Петровна внесла ту самую поправку, согласно которой если род терял убитым наследника, он мог потребовать от виновной семьи предоставить им сильного мага для продолжения рода и укрепления дара.

Правда воспользовались этой поправкой лишь раз, да и то потом оказалось, что молодые были безнадежно влюблены друг друга. Но так как принадлежали они к враждующим между собой семьям, шанса на их свадьбу не было ни одного. И когда случилась очередная дуэль, повлекшая за собой гибель брата девушки, она упросила императрицу выдать ей разрешение на брак. На удивление тот был даже удачным, хотя с родственниками пара порвала все отношения.

Не мой случай, увы. Меня не связывали романтичные отношения ни с одним из наследников обвиненных родов. А о том чувстве, что жило в глубине сердца, лучше было и не думать. Даже если все случится так, как я мечтаю – моя персона будет вызывать у «женихов» лишь приступ головной боли, а фамилия Демидовы навсегда останется под запретом в их домах.

Вдобавок, я не знала точно, кто убил Элима. Знала лишь то, что отец использовал его смерть, обвинив в ней трех своих друзей. По официальной версии, юноша вспылил, услышав нелицеприятное высказывание о своей матери. Маги были нетрезвы, и ситуация вышла из-под контроля. Но приговор не был бы столь суров, если бы в дело не вмешалась политика, и отец не представил суду другую версию.

По ней Элим подслушал разговор о заговоре против императора. Главы трех Великих родов считали Николая Второго слишком слабым, чтобы править страной. Верили, что монархия изжила себя. Ставили на усиление конституции, принятой всего несколько лет тому назад. На власть аристократии и буржуазии. На то, что Россия должна стать не империей, а чем-то иным. Хотели спасти страну, которая по их мнению скатывалась в пропасть.

И батюшка как-то ухитрился убедить императора в том, что тот обвиняет Юсупова, Голицина и Орлова-Демидова не просто в убийстве пятнадцатилетнего юноши, а казнит заговорщиков, защищая трон и Россию. Отец всегда умел найти нужные слова.

— Барышня! – окликнула меня Аксинья. – Вы опять о чем-то задумались? Стоите, прости Господи, соляным столбом и на воду пялитесь.

— Смотрю, Аксинья, а не пялюсь, — поправила я ее. Девка в ответ фыркнула, не соглашаясь. Пялиться и смотреть для нее были разные вещи.

— И что там интересного? – она подошла, встала рядом. – Вода и вода. У нас, в деревне, тоже речка была. Ужее, конечно, зато быстрая… Упустишь, бывало, белье, в жизнь не догонишь. А холодная…

И она передернула плечами.

В матушкиной деревне, где мы жили, тоже была река. И детвора там купалась, несмотря на бодрящую даже летом водичку. А вот я так и не смогла преодолеть свой страх…

— Поехали домой, — приказала я, понимая, что глупо оттягивать неизбежное. Рано или поздно все равно придется возвращаться.

— Где вы ходиль? – фрау уже пятнадцать лет жила в России, а все равно коверкала слова на немецкий манер, находя в этом удовольствие. Нас она считала варварами, которые до сих пор бьют друг другу морды на Масленицу, пьют водку ведрами, а в бане парятся вениками, которые, по ее мнению, годились лишь для того, чтобы мести полы.

Каждый раз, когда я позволяла себе лишнее слово или жест, она смотрела на меня с таким видом, будто я только что публично сплясала вприсядку на обеденном столе.

— Погода какая, уважаемая фрау Вильгельмина, — улыбнулась я ей, протягивая шляпку служанке и стягивая перчатки. – Солнышко светит, душа поет.

— У вас траур, — и без того вечно скорбное, с поджатыми губами лицо гувернантки вытянулось еще больше, в темно-зеленых глазах блеснуло презрение ко всему мирскому. Ей бы в монастырь, а не к нам в дом. Однако батюшку ее скорбность весьма устраивала, и он считал ее влияние на меня благотворным.

— Невеста не должна выглядеть заморенной без свежего воздуха, — напомнила я фрау, чем заставила ее неприязненно поморщиться.

Мою затею она считала великой дуростью, которую нужно излечить голодом и ударами палкой. Пожалуй, это был первый раз, когда Ведьма разошлась во мнении с отцом. И они даже поругались.

В тот вечер перед тем, как захлопнуть дверь кабинета, на весь этаж разнеслась гневная фраза отца: «И плевать мне на приличия. Когда они убивали моего сына, им не до приличий было. Пусть теперь заплатят за все».

Полугодовой траур по Элиму будет чистой формальностью. Отец намекал, что и трех месяцев достаточно, из которых полтора уже миновали. А дальше можно сыграть скромную свадьбу, без гостей – только близкие с нашей стороны и жених: в наручниках и под конвоем. Забавная будет свадьба. Высшему свету на пару месяцев сплетен хватит.

Надеюсь, так далеко дело не зайдет. Хотя занятно будет посмотреть на Голицына в наручниках.

— Вы повторять Шиллера. Балладу «Перчатка», — фрау Ведьма всегда знала, на чем отыграться. Она здесь за тем, чтобы учить меня немецкому и манерам, а еще шпионить за каждым моим шагом. И немецкий я искренне считала злом, данным мне в наказание.

Когда я попала в дом к Демидовым, отец отправил меня в особый пансион для «воспитанниц» — так деликатно называли внебрачных дочерей знати.

В давно нуждавшемся в ремонте особняке под Петербургом было дико-холодно зимой – печи топили отвратительно и сыро настолько, что с потолка капало, когда шел дождь. Нас учили закону Божию, русскому языку, основам арифметики, истории, географии, французскому языку, литературе и философии. Но самое большее внимание уделялось манерам. От внебрачных детей, какими мы были, требовалось идеальное послушание. Раз уж мы одним своим рождением оскорбили отцов, то не должны были доставлять им хлопот впредь. К тем, у кого проявлялся родовой дар, приглашали магов-учителей. Я была в числе счастливиц, которые вместо вышивания и плетения кружев занимались подчинением собственного дара.

Два года назад отец внезапно забрал меня из пансиона, объявив, что пришла пора дать мне более серьезное образование и подобрать мужа. Переезд из давящих стен особняка, где за малейшую провинность нас били розгами по ладоням или запирали в холодной комнате, оставляя без ужина, был встречен мною с радостью. Тогда я еще не знала, что тюрьма может быть разной, однако она всегда останется тюрьмой. И я еще с благодарностью буду вспоминать пансион, где мы спали по десять человек в комнате, грызли сухари на полдник, а зимой жевали моченые яблоки, выдавая их за лакомство.

Вечером меня вызвал к себе отец. Шла к нему, как на казнь. Наши встречи давно стали мучительными для обоих. Я знала этот взгляд: тяжелый, колючий, в котором читался вопрос: почему жива именно я, а родной сын мертв.

Кабинет встретил меня запахом табака и коньяка. Батюшка пристрастился к выпивке после смерти жены, и я боялась выходить по ночам из комнаты, не желая столкнуться с нетвердо стоящим на ногах отцом.

— Ты не будешь больше с ними встречаться, — сказал он, не отрывая взгляда от разложенных на столе бумаг.

— Как пожелаете, батюшка, — я присела в реверансе. Аксинья все-таки донесла отцу о моей встрече с женихами.

— Собирайся, отправляешься в Вишневец.

Как и ожидалось – отец отправляет меня из Петербурга. Будто это поможет избежать скандала! Уверена, газетчики носом землю роют, чтобы достать подробности дела гибели наследника Демидовых.

— Могу я хотя бы задержаться до Пасхи?

Отец все-таки поднял голову и посмотрел на меня: тяжело, неприязненно, словно я была тем самым камушком, который натирал ему весь день ногу.

Он откинулся на спинку кресла, потер красные от выпивки и недосыпа глаза.

— Я выставил этот дом на продажу.

Пауза. Мои похолодевшие пальцы.

Особняк на Большой Морской был гордостью семьи, а его особенным величием – малахитовые колонны, которые прадед привез с Урала. Монферран впервые в Петербурге решился на такую дерзость — облицевать целый зал камнем, из которого раньше делали только шкатулки и табакерки.

Особняк строили для красавицы Авроры Шернваль, фрейлины императрицы, ставшей женой прадеда. Каждая деталь здесь дышала историей, в которой мы явно окажемся последним и, кажется, не самым значительным словом.

— Твой брак может нас спасти, — подался отец вперед. Отложил перо. Встал из-за стола, прошелся по кабинету. До меня донеслось бульканье – и запах коньяка стал острее.

— Выбери самого богатого щенка, и пусть он покроет наши долги, — отец довольно крякнул. – Я дам тебе неделю на сборы и принятие решения. Перед тем, как уехать – скажешь имя своего избранника, а пока можешь идти.

Я выскочила из кабинета, словно за мной гналась толпа чертей.

Остановилась перевести дух. Скульптурные гермы, поддерживающие балкон второго этажа, смотрели на меня с высоты, храня немой укор — мы, Демидовы, больше не хозяева своего величия.

Усадьба в Сиворицах была продана еще в прошлом веке; от дачи на Петергофской дороге остались одни воспоминания. Более всего отцу было жаль усадьбу в Демидовом переулке – там был первый в России кегельбан, а веранда и лестница на второй этаж были отлиты из чугуна на нашем заводе. И только этот особняк, с его пышным фасадом и пока еще демидовским гербом, держал на себе всю тяжесть нашего положения.

Но скоро и он уйдет с молотка, потому что я не собиралась его спасать. Больше потери имущества меня пугало безумие отца и его планы уничтожить сразу три Великих рода.

В ту ночь, когда мы все были потрясены убийством Элима, я не смогла уснуть. Горничная забыла принести мне воды, и я спустилась вниз, на кухню. Проходя мимо черного входа, столкнулась с отцом. Он уже был пьян, и я притаилась за портьерой, не желая попадаться ему на глаза. Нетрезвым он пугал меня до икоты. Он словно становился другим человеком, бормотавшим страшные вещи. Но в тот раз отец был еще достаточно трезв, чтобы тайно встретиться с неизвестным мне мужчиной под покровом ночи.

Из их разговора я и узнала о планах отца обвинить в смерти Элима своих друзей. Бывших друзей. Дар Демидовых мог заставить камни заговорить и показать недавнее прошлое. Их «память» должна была стать главной уликой обвинения. Но я не знала, что отец умеет заставлять камни лгать. А главное — не понимала: зачем ему это и кто на самом деле убил брата и почему.

Глава 3

Утром фрау без стука вошла в мою комнату. Раздернула тяжелые портьеры, и серый свет лег на дубовый паркет. Порадовавшее меня вчера солнце сегодня решило спрятаться за мрачными тучами.

Гувернантка вытащила утренние газеты из подмышки и с неодобрительным шлепком уронила их на кровать.

— А я вас предупреждать, — заявила она тем самым противным тоном, от которого у меня начиналось несварение.

И что там? Судя по довольному лицу Ведьмы, нечто отвратительное.

Я села на кровати, подтянула к себе верхнюю газету и на первой же полосе в глаза бросился крупный заголовок:

«Брачная вендетта госпожи Демидовой».

Прекрасно. Кто-то решил меня устыдить, а заодно опозорить.

В статье некто по фамилии Правдоручка живописал меня монстром, желающим унизить прекрасных людей. С одной лишь поправкой – отцы этих идеалов воспитания и поведения сейчас находились в заключении по обвинению в убийстве и заговоре против короны. Последнее не было предъявлено официально за недоказанностью, но короне достаточно и намека на неверность, чтобы подданный впал в немилость.

Смелый ход и бессмысленный. Сложно испугать байстрючку осуждением общества.

Остальные статьи были не лучше. Судя по тому, как дружно они вышли – к ним приложили руку мои драгоценные женихи. И не лень им было тратить деньги на подобную глупость? Мой отец вон уже поистратился…

При мысли о том, что особняк выставлен на продажу, настроение резко ухудшилось. Как бы я ни храбрилась, терять дом было непросто. Мне нравилась моя комната – просторная на третьем этаже. Нравилось жить в двух шагах от Исаакиевской площади, где приятно было прогуливаться, любуясь фасадами Англетера и Манежа.

Впрочем, если все удастся так, как я планирую – о прогулках по Петербургу придется забыть навсегда.

— Ви не расстроен? – удивилась фрау. Она предвкушала истерику, слезы, заламывание рук и причитания о том, что жизнь закончена. Даже жаль ее разочаровывать.

— Это было ожидаемо, — пожала я плечами.

— Но вам закрыть вход в любое общество, — выдохнула потрясенно гувернантка. Для нее это высшее общество было недосягаемой целью, для меня, впрочем, тоже.

Я посмотрела на нее с иронией, и женщина смутилась, вспомнив о том, что воспитанница не может посещать светские мероприятия. По закону, конечно, никто мне этого не запрещал, но если появлюсь на балу – буду в роли невоспитанной дворняжки, очутившейся среди белоснежных левреток. Одними взглядами можно сыпь на коже заработать.

— Не понимаю вашего отца, — Вильгельмина осуждающе поджала губы, и зелень в ее глазах посветлела, а взгляд сделался возмущенным.

— Вы добиться справедливость, зачем еще этот брак?

Боится, что ее имя будет связано с моим? – догадалась я. И она не сможет использовать рекомендательное письмо Демидовых в поисках работы. Не могу сказать, что мне было ее жаль. Слишком много было между нами неприятного…

Вместо ответа я пожала плечами.

— Мне доложить, вы вчера сорвались, — вспомнила о своих обязанностях гувернантка. – После завтрака я хочу, чтобы вы посвятить время контроль над даром.

Я стиснула зубы… После завтрака у меня были иные планы, но спорить с Ведьмой себе дороже, впрочем, я попыталась.

— Батюшка дал неделю на сборы. Мы уезжаем в Вишневец.

— И слава Богу. Давно пора.

Неужели Ведьму настолько пугали сплетни вокруг меня и будущая свадьба, что она была рада сбежать из Петербурга? Хорошо бы испугали настолько, чтобы она оставила нас совсем…

— Сборами займется Аксинья. Не дело барышне собственные вещи перебирать.

И точка в нашем споре была поставлена.

Дышать, то расширяя дар и выпуская его за пределы тела, то собирая в одну точку, было выматывающе непросто. Поэтому я с облегчением встретила доклад горничной о том, что барышню просят. Некий молодой господин по фамилии Курзин.

Не знаю такого.

Занятно, кто ко мне пожаловал, еще и столь рано. Визиты до обеда – моветон для Петербурга.

Я освежилась после тренировки, переоделась в чистое домашнее платье. Аксинья, с испугом косясь на мрачную, как настоящая ведьма, Вильгельмину, уложила волосы в простую прическу.

У нас траур, так что я отложила в сторону шкатулку с драгоценностями и прошла в малую гостиную. Вильгельмина, словно тень смерти, следовала за мной.

— Сударь, потрудитесь объяснить цель…

Дальше слова застряли в горле, потому как гость обернулся от окна, и я узрела Юсупова младшего в дурацком рыжем парике, с наклеенной бородой, одетым в дешевый сюртук, еще и заляпанного чернилами. Он его с приказчика что ли снял?

За спиной что-то с шелестом упало на пол. Я обернулась – привалившись к закрытой двери, на полу сидела Ведьма.

Мертва? – бросилась к ней с испугом.

— Не извольте беспокоиться, дорогуша, — с ленцой донеслось до меня от окна. – Ваш цербер сладко спит.

И действительно, фрау приоткрыла рот и громко, по-мужицки, всхрапнула.

— Что вы себе позволяете?! – я гневно выпрямилась. – Что за дурной маскарад?

— Все для вас, Мария Павловна, — Феликс склонился в шутовском поклоне, не делая попытки приблизиться. И правильно. Я бы закричала.

— Как это возможно? – нахмурилась я, неприятно пораженная храпящей у моих ног гувернанткой. – На вас же ограничитель.

— Который позволяет мне использовать силу для защиты собственной жизни, — усмехнулся Юсупов, и в его светлых глазах блеснуло торжество. Уверена, ради этого представления он сюда и пожаловал. Запугать меня. Дать понять, что не полностью беспомощен передо мной даже с ограничителем.

— Для усыпления много сил не требуется, — пожала я плечами, старательно держа лицо. Пусть подавится своим запугиванием.

— А рыжий вам совсем не идет. Слышала, вы предпочитаете женские наряды?

Он все же шагнул ко мне. Остановился напротив. Глянул так, что я невольно попятилась, чуть не наступив на спящую гувернантку.

— Следующий раз учту ваши вкусы, — склонил он голову. Я видела, как дернулся его кадык, поза сделалась напряженной словно у хищника перед прыжком.

Спокойно. Он не нападет здесь, у меня дома. Просто пугает. И я улыбнулась ему настолько широко, насколько смогла.

Мужчина мгновенно уловил смену моего настроения, расслабился и почесал фальшивую бороду – та чуть съехала на бок, и мне до зуда в пальцах захотелось ее оторвать, желательно вместе с кожей.

— Как вам сегодняшняя пресса? – с издевательской вежливостью осведомился Феликс.

— Весьма занятно, — улыбка продолжала стыть на моих губах. – Какой слог, какая фантазия! Такие сказки стоит читать на ночь.