- -
- 100%
- +
— Если бы это было сказкой…
Он все же не выдержал, и в голосе – правдой – проскользнула горечь, а следующий миг Юсупов оказался непозволительно близко. Навис надо мной, обдавая ароматом туалетной воды. Слишком дорогой для простого приказчика.
— Скажите, сколько вы хотите за то, чтобы отказаться от затеи выйти за меня замуж?
Я завороженно уставилась на чернильное пятно, уродовавшее воротник рубашки. Подняла взгляд выше. Чертова рыжая борода! С ней Юсупов походил на извозчика, решившего надеть приличный костюм.
— Отказаться выйти за вас и выбирать среди оставшихся двоих? – с любопытством уточнила я.
Феликс чуть отступил, криво усмехнулся. Глянул так, что я себе торговкой, продающей плесневый товар на рынке, ощутила.
— Назовите цену – я ее утрою и оплачу их долю.
В этом весь Юсупов. Холодный, циничный, но при этом преданный друзьям. Жизнь нацепила на него много масок, однако я помнила его другим. Орущим на меня: «Дура полоумная! Куда полезла? В омут? Совсем мозгов нет? Утопиться решила? Не умеешь плавать — не лезь!»
И уже через мгновенье с раздражением: «Не реви! Не реви, я сказал!».
«Держи», — он сорвал с себя медальон – серебряный с изображением святителя Николая. Сунул захлебывающийся в рыданиях мне и ладонью утомленно прикрыл глаза.
«Держи, только перестань реветь. Ненавижу, когда ревут».
В то лето мне было десять, им по пятнадцать-шестнадцать. Поместье Голицыных располагалось недалеко от деревни матушки, и трое барчуков частенько наведывались к речке – освежиться в прохладных водах Вижай.
Это меня и спасло.
Деревенские не сунулись бы в омут, боясь чертей, которые, по их мнению, там жили, а приезжие парни пожалели барахтающуюся в воде девчонку и вытащили на берег.
Все трое приехали погостить на каникулы в поместье Голициных, и наше первое знакомство состоялось отнюдь не на светском раунде. Позже, через много лет, когда мы встретились на приеме по случаю именин отца, они меня не узнали. Я для них осталась в памяти загорелой, исцарапанной, в порванном, мокром сарафане девчонкой, которую они вытащили на берег. До их отъезда я тайком приносила им цветы, оставляя их на подоконнике усадьбы, украшала венком из одуванчиков велосипед — чудо машину, на которой разъезжали барчуки на зависть деревенским ребятишкам. Мое почитание было слепым и детским. И, наверное, именно оно стало первой причиной желания исправить поступок отца.
Юсупов ошибался. В омут я попала не сама, туда меня шутки ради столкнул сын мельника: здоровенный, откормленный на пирогах своей матушки, боров. И даже не глянул, выплыву я или нет.
Тот случай заставил меня всерьез задуматься о том, что нужно научиться себя защищать.
В отличие от деревенских, которых природа наградила широкой костью, массивными, словно вырубленными из камня телами и круглыми лицами, я уродилась мелкой, худой, со светлой кожей и правильными чертами лица.
«Вылитая барыня, царство ей небесной», — ворчала бабка, разглядывая меня. Мама только вздыхала.
«Княгиня», кормящая кур или гонящая корову на пастбище. Жалкое зрелище. И деревенские мстили мне за непохожесть, за то, что привечала меня Ольга Дмитриевна – двоюродная тетка моего отца, живущая в усадьбе Демидовых. После ее смерти, именно этот дом – полуразвалившийся – был выделен мне в приданое.
Мне завидовали даже в том, что барыня учила меня грамоте и давала читать книги в то время, как деревенская детвора не умела читать. Дьяк в деревне спился и помер, нового не прислали – и приходская школа уже лет пять стояла закрытой.
— Это столь сложно – оценить свою свободу? – вопрос Юсупова выдернул меня из воспоминаний.
— У вас странное выражение лица, словно вы намереваетесь попросить полцарства, — пошутил он с кривой полуулыбкой.
— Желаю напомнить – я не принц. Да и будь им, полцарства вам ни за что бы не отдал.
Он шагнул ко мне, заставив шарахнуться в сторону. Не обратив на меня никакого внимания, Феликс наклонился, подхватил фрау подмышки и подтащил к креслу, усаживая в него. Вильгельмина протестующе всхрапнула и снова погрузилась в сладкий сон.
— Пусть ваш цербер думает, что уснула по своей воле.
Я кивнула, хотя моего мнения никто и не спрашивал.
— Слышал, ваш батюшка выставил дом на продажу.
Слухи в Петербурге распространялись быстрее, чем раскупались газеты.
— Вряд ли вы можете рассчитывать на хорошее приданное, за которое получится купить титул, столь вожделенный вами
Юсупов сменил маску. На этот раз передо мной был полный участия «друг», щедро делящийся советом и даже готовый дать денег, лишь бы от него отстали.
— Но с моими деньгами у вас получится избавиться от власти отца и выйти замуж за дворянина. Это ведь была идея Павла Александровича выдать вас замуж за одного из нас, да? – глянул он на меня с надеждой. В глазах читалось: «Подыграй мне. Возьми деньги. Тебе не проглотить кусок пирога, на который ты замахнулась».
Я не стала лгать Феликсу.
— Моя, — ответила и глянула выжидающе. Что станет он делать с моим признанием?
Дружелюбие сползло с его лица, сменившись ледяной яростью, в прозрачных глазах зажегся холодный блеск.
Я поежилась. Не уверена, что успею закричать, если он нападет.
— Ясно, дорогуша.
Он все же сдержался, хотя я видела, каких трудов ему это стоило.
— Только не говорите, что влюблены в одного из нас, — лицо Феликса исказила гримаса презрения.
— Никто из нас никогда, слышите, никогда не взглянет на вас по своей воле. Выберете меня, — на его губах зазмеилась ядовитая улыбка, — я превращу вашу жизнь в кошмар. Запомните мои слова и подумайте еще раз. У всего есть цена, дорогуша. Даже у вашего глупого, полного тщеславия чувства.
Он обошел меня, шагнул к двери и все же не сдержался, протянул руку к стоявшему у окна фикусу, щелкнул пальцами – и зеленые листья враз почернели, поникнув, словно на цветок накинули траурный наряд.
Хлопнула дверь.
Я вздрогнула. Перед глазами стояли мертвые листья, намекая, что следующей могла быть я.
Проклятийники – самый пугающий дар из всех. Церковь давно пыталась его изжить, но Юсуповым как-то удалось отстоять его перед митрополитом. Подозреваю, пожертвования в тот год были особенно щедры.
— Фрау Вильгельмина, — потрясла я женщину за плечо. – Просыпайтесь.
— А? – фрау осоловело захлопала на меня глазами, попыталась всхрапнуть, но испуганно осеклась и закрыла ладонью рот.
— Я уснуть?
Кивнула.
— Кошмар! Не быть может!
— Наверное, вы плохо спали ночью, вот вас и сморило.
Ведьма подарила мне полный подозрения взгляд.
— Я принимать капли, — гордо выпрямилась она. – Всегда помогать. Не спать днем. Никогда.
— Может, вы заболели?
Взгляд из подозрительного сделался обеспокоенным. Здоровье – второе, о чем переживала Ведьма после моих манер и плохого немецкого. Настолько плохого, что говорить со мной она предпочитала по-русски.
Гувернантка прислушалась к себе, нервно потрогала лоб.
— А этот… рыжий? – вспомнила она о госте.
— Уже ушел. Новый приказчик моей портнихи. Пришел передать, что заказ готов и можно приезжать на примерку.
— Он мог бы… — нахмурилась Вильгельмина.
Да, он мог бы оставить записку или передать на словах горничной.
— Новый человек, — со вздохом пояснила я. – Не обучен толком.
— Натюрлих, — согласилась со мной фрау. – Плохой прислуга.
Следующий раз обязательно передам Феликсу, что слуга из него вышел отвратительный. Еще и врать за него пришлось.
— После обеда съезжу навестить Анастасию Белову, — сообщила я Вильгельмине. – Возьму с собой Аксинью, а вы отдыхайте. Не дай Бог, разболеетесь перед дорогой.
Если фрау и была против, мой довод ее переубедил.
С Анастасией мы вместе учились в пансионе и были подругами, насколько можно было сдружиться столь разным людям. Я не любила шумных развлечений, предпочитая проводить время за чтением книг, зато прекрасно умела сочинять истории. Настя же была веселой хохотушкой, без умолку болтающей о всяких пустяках. Даже в самой ужасной ситуации она находила что-то приятное. Когда мы грызли капусту, она призывала считать это самой полезной едой на свете, а я представляла, что мы превратились в коз, придумывала нам клички, наделяла характерами, и она хохотала до слез. Когда нас наказывали за провинность, она говорила, что лучше розги, чем холодный подвал без ужина. И тогда мы представляли себя Жаннами Д’Арк, которых схватили имперские солдаты и пытали, чтобы узнать расположение лагеря повстанцев.
Настя, как и я, была дочерью дворянина, и ее отец, небогатый помещик из Псковской губернии, отдал ее в пансион для незаконнорожденных. Так мы и оказались в одной комнате, где нас учили смирению и манерам.
Нас сближали сложности в общении с родственниками, видевшими в нас досадный результат мужской гульбы, и суровость пансионных нравов, заставлявшая нас искать тепло в дружбе друг с другом.
В прошлом году Настя выпустилась из пансиона и устроилась в Петербург, в дом к пожилой вдове на Моховой. Княгиня Щербатова была глуховата и капризна, но платила хорошо и не докучала придирками. Каждое утро Настя сопровождала ее в карете до Казанского собора, а по вечерам читала ей вслух французские романы. Она была рада вырваться из пансиона, хотя и писала мне в письмах: "Целыми днями я вижу только княгиню и ее мопса. От этого с ума сойти можно".
Я давно обещалась к ней с визитом, вдобавок у меня был серьезный повод навестить подругу.
Слуга – старый, как и вся обстановка комнат – проводил меня в гостиную. Княгиня снимала третий этаж доходного дома, и окна гостиной выходили на неширокую улицу, утыкаясь в стоящий напротив дом.
Мебель в гостиной была старомодной: диван с вытертым бархатом, кресла с высокими спинками, круглый стол на резных ножках. В углу — этажерка с книгами в кожаных переплетах. На каминной полке — фарфоровая статуэтка пастушки, за стеклом шкафа виднелись чайные пары с облупившейся позолотой.
Пахло здесь сухими травами и старым деревом. Шторы были слегка задернуты, и в комнате царил полумрак, рассеиваемый тусклым светом настольной лампы под зеленым абажуром.
На стене — несколько акварелей в простых рамках: виды усадеб и портрет молодой женщины в кружевном чепце. Взгляд с портрета был устремлен куда-то в сторону, словно она ждала, когда можно будет выйти из комнаты.
— Маша, — Настя порывисто вбежала в гостиную. Коротко прижалась ко мне, обдав запахом жевательного табака и кофе. На пышном рукаве ее блузки я заметила собачью шерсть. Ну что же… Работа есть работа. По крайней мере княгиня Щербатова не станет требовать от Насти родить ей наследника.
— Рада тебя видеть, — отстранилась она. Ее лицо сделалось бледным – почти прозрачным, под глазами залегли темные круги, взгляд потух, около губ появилась скорбная морщинка.
Ах да, старики с возрастом часто страдают бессонницей, и если Настю заставляют до утра читать романы – никакого здоровья на это не хватит.
Сердце кольнула жалость. Я бы хотела вернуть в эти глаза радость, на щеки румянец, но мое положение было столь непрочно – я словно по тонкому льду шла, где любой неверный шаг мог привести к погибели. Мне бы кто помог…
— Прости, не могу даже чаю предложить, ее сиятельство последнее время не переносит гостей.
Особенно тех, кто запятнан крупным скандалом, — понимающе улыбнулась я.
— Ничего страшного, я только что из-за стола, — соврала я. – Да и дел много. Зашла к тебе попрощаться перед отъездом. Мы отбываем в Вишневец. Когда вернусь – не знаю.
Точнее знаю… Меня вернут в Петербург перед свадьбой. Уверена, даже помолвка пройдет без меня и будет чистой формальностью.
На лице Насти промелькнуло облегчение. Бедняга. Вынуждена стыдиться такой подруги, как я. Стыд кольнул меня и тут же отступил.
На кону три жизни и судьбы трех родов, — напомнила я себе. Не время для сантиментов. Жанны Д’Арк не сдаются.
— А я смогла выполнить твою просьбу, Маша. Держи, — она достала из рукава сложенный в трубочку лист. В темных глазах промелькнула тень улыбки.
Не представляю, на что пришлось пойти Насте, чтобы уговорить взбалмошную старуху подписать подложную рекомендацию. Еще не знаю, как отплачу ей за это – деньги и драгоценности она не возьмет, но когда-нибудь я обязательно верну ей этот долг.
— Надеюсь, эта несчастная Аксинья найдет работу. Я буду молиться за ее благополучие. Сиротам тяжело приходится на свете.
Моя милая, добрая Настенька. Буквально спасшая меня сейчас и не только меня. Если бы не ее доброта – мой план повис бы на волоске.
— С твоей помощью, уверена, у нее все будет хорошо, — горячо заверила я Настю.
Та выжидательно посмотрела на дверь. Я поняла без слов.
— Береги себя, — с теплотой обняла ее.
— Ты тоже, — глянула она на меня, и в ее глазах я прочитала боль и непонимание… Уверена, она считала, что брак — затея моего отца. И мне почему-то не хотелось рассказать ей правду…
Аксинья ждала в передней. Помогла с шляпкой, придержала накидку – погода была промозгло-ветренной, как и положено в апреле.
— Аксинья, ты ведь из деревни? – спросила я, когда мы спускались по лестнице. Рекомендательное письмо от княгини Щербаковой заняло свое место в ридикюле и приятно грело душу.
— Ой, барышня, Голендухино — оно ж самое лучшее место на земле! — Аксинья оживилась, даже платок на голове заходил ходуном. — Вы не глядите, шо названье смешное. Там речка-то какая! Студеная, чистая — аж до донышка видать. А летом, когда солнце припекать начинает, мы, бывало, с девками на весь день уйдем. Сидим на бережку, ногами в воде болтаем, песни поем. Парни с нашего конца бегают нас пужать, а мы хохочем…
Она вдруг смутилась, поправила платок и добавила уже тише:
— А прозвище у нас от бабок пошло, царство им небесное. Говорили, раньше девки на выданье таки юбки коротки носили, што не прикройся. Или, может, про то, как на покос ходили — там уж не до нарядов. А какой у нас воздух, не то что в вашем Петербурге — воняет чем-то кислым, еще и демоны эти на колесах. Как проедет – навоняет, хоть помирай. А у нас леса, грибы, ягоды... Эх!
Аксинья мечтательно закатила глаза и вздохнула с такой тоской, что я на мгновенье почти поверила: Голендухино и правда лучшее место на земле.
Глава 4
Я вслушивалась в говор служанки, старательно запоминая ее слова, манеру речи и детали биографии – девица с легкостью делилась ими, обрадованная возможностью поговорить – болтать Аксинья любила.
Мною двигало не простое любопытство. Дело в том, что ровно через неделю – когда обоз тронется в Вишневец — мне предстояло стать Аксиньей. И это была самая сложная часть моего плана.
Причина столь странного для барышни желания пойти служить была проста: Элима убили не дома. Случись это здесь, в особняке Демидевых, я бы, наверное, уже докопалась до правды. Но убийство произошло в особняке Юсуповых и меня там, естественно, не было – кто берет с собой на торжественный прием воспитанницу? Моим происхождением лишь хозяев оскорблять.
Ни в прошлом, ни тем более сейчас, меня туда не пустили бы. А для того, чтобы найти настоящего убийцу, мне нужно было не просто проникнуть в особняк на Мойке, а попасть в кабинет князя Юсупова. Тот самый, который сейчас опечатан приставами и на который скорее всего наложена магическая защита.
Единственный способ, который я нашла — устроиться туда прислугой. С большой вероятностью Юсуповы сейчас испытывают нехватку слуг – часть точно сбежала, когда главу рода признали убийцей. Остались самые преданные. И моя кандидатура будет, безусловно, рассмотрена, а рекомендательное письмо крайне требовательной к служанкам княгини Щербаковой увеличит мои шансы на успех.
Элима убили во время празднования именин Феликса Феликсовича. Тело нашли в саду слуги ближе к полуночи. Князья Юсупов, Голицын и граф Орлов-Давыдов тогда были в кабинете, который располагался на первом этаже, окнами выходя в сад. Мой отец был с ними весь вечер – пили коньяк, вино, играли в карты, но отлучился, чтобы сменить сюртук, на который Орлов-Давыдов, разошедшийся от рассказа об охоте, пролил вино.
Камердинер отца подтвердил, что тот действительно послал за ним из людской и велел подать чистый сюртук, за которым отправили водителя. И пока водитель не вернулся, отец оставался со слугой.
Я не знала, кто на самом деле убил Элима и почему. Знала одно — отец никогда не избавился бы от своего единственного наследника, пусть последние годы их отношения и были натянутыми.
Впрочем, у кого в пятнадцать лет бывают хорошими отношениями со строгим и требовательным отцом? Вдобавок Элим был довольно избалован и не слишком усерден в учебе.
Была и еще одна причина разочарования отца. Дар Элима хоть и проявился, но родовых способностей в нем не было. Элим не умел работать с камнем, не чувствовал золота и драгоценных камней, что только добавляло раздражение отца.
Однако все это не объясняло циничного использования смерти единственного сына.
Зачем отцу понадобилось отправлять бывших друзей в тюрьму? Он считал их косвенно причастными? Или это политика, и они действительно замышляли что-то против императора?
Нет, невозможно. Да и отец не столь близок к императору, чтобы проворачивать подобные дела. Он целое состояние потратил, дабы добиться аудиенции…
Пару вечеров я пыталась подслушать бормотания выпившего отца у дверей его кабинета, но весь мой улов были его пьяные причитания: «Это я виноват, я. Во всем. Не досмотрел, не уберег. Простишь ли ты когда-нибудь меня, Элимушка?». От глухих рыданий я на цыпочках уходила.
После смерти жены и дочки отец больше не женился, чему я, честно признать, была рада. Натерпелась от княгини, царство ей небесное. Большую часть времени Ольга Васильевна, в девичестве Шереметьева, не замечала меня. А если я случайно попадалась ей на глаза, на меня смотрели как на жабу, посмевшую запрыгнуть на обеденный стол. И конечно же моя сводная сестра – ее дочь, была лучше меня во всем.
Унесший их несчастный случай – лошадь понесла, и пролетка опрокинулась – сильно повлиял на отца. Он стал частенько выпивать, больше придираться к Элиму, но лучше относиться ко мне. А еще мы продали всех лошадей и купили входившие тогда в моду автомобили.
Не знаю, почему он не женился во второй раз. Может, не желал видеть никого рядом с собой. Или боялся того проклятия, о котором шептались слуги, мол, прокляла барина ведьма и мальчик, что от него родится, умрет сам и убьет мать. Но Элим дожил до пятнадцати, да и жена Павла Александровича умерла лишь три года назад. Впрочем, слуги о чем только не шептались – верить им, так у нас конец света вот-вот наступит.
На следующий день я отправилась к модистке – ложь требовала расплаты. Та если и удивилась моему визиту, вида не подала. Даже обрадовалась. Вот кому было плевать на мою репутацию, наоборот, скандал вокруг меня заставлял ее захлебываться от восторга.
— Мария Павловна, ma chérie*, а правда ли, что император лично одобрил ваш брак? Еще и с тремя женихами сразу.
Закалывающие на мне платье швеи захихикали, и я всерьез испугалась, как бы они не проглотили булавки, которые держали во рту.
Да, мой брак с тремя женихами стал самой обсуждаемой новостью этого сезона. Во всех салонах, уверена, его уже сладострастно обсудили. На этом фоне подзабылась даже новость о том, что за свадьбой последует казнь трех осужденных за убийство глав родов.
— Чушь, — фыркнула я, — как вы себе это представляете?
Судя по закатываемым глазам, подрагивающим пальцам и постоянно меняющемуся выражению лица, мой брак с тремя мужчинами Мадлен Пети представляла себе неприлично ярко.
Ее отец – месье Пети — переехал из Франции, когда Мадлен было пять лет. Модистка была маленькой, суетливой, со странной манерой говорить, чуть прикрывая глаза, словно она разглядывала невидимый шов. Говорили, что ее бабушка когда-то шила платья для самой императрицы Жозефины, но Мадлен только отмахивалась: "C'est la vie*, барышня. Было — и прошло".
— И кого вы выберете, ma belle*?
На мне скрестились взгляды всех в салоне. Даже Ведьма оторвалась от чашечки кофе, который смаковала с изяществом королевы.
Я почувствовала себя хранителем особо важного государственного секрета, от которого зависело… А вот ни черта от него не зависело…
— Как решит батюшка, так и будет, — выбрала я единственный из возможных вариантов ответа, и по лицу Мадлен скользнуло разочарование. Уверена, она уже придумала себе романтическую историю, в которой я, бедная девочка, страдающая от власти жестокого отца, ищет спасение в семье возлюбленного жениха.
— Конечно, mon ange*, — торопливо согласилась Мадлен, неприязненно косясь на Вильгельмину и считая ее причиной моей скрытности. Фрау же сидела с одобрительной улыбкой на лице – словно я экзамен сдала на отлично. Она даже забыла свое утреннее ворчание на мой ужасный немецкий и короткую память, не способную удержать балладу «Перчатку» в голове.
Увы, немецкий мне не давался. Не любила я этот язык. В моем сердце жил лишь французский, с его легкостью, очаровательным выговором и красотой оборотов.
Закончив с примеркой, мы с фрау отбыли домой, оставив позади возбужденно шептаться весь салон.
Машина остановилась у парадного входа в особняк, Прохор открыл дверь, помогая мне выйти, и навстречу, перекрывая путь домой, бросился молодой мужчина, снимая на ходу шляпу.
— Госпожа Демидова!
Я сразу узнала Николая Юсупова — мы встречались несколько раз у нас дома. Говорили, он чудом выжил на дуэли два года назад, и его сердце навсегда осталось у женщины, которую он не смог назвать своей. Слышала, он до сих пор пишет стихи, в которых нет имен, лишь бесконечная тоска. Глядя на его бледное лицо с тонкими, почти болезненными чертами, верилось и в разбитое сердце, и в несчастную любовь. Он казался человеком, который однажды уже потерял все, и его больше нельзя ничем испугать.
— Прошу меня извинить, — я попыталась избежать неловкой встречи, но Николай сложил руки в умоляющем жесте:
— Пять минут. Вы должны меня выслушать.
За моей спиной многозначительно кашлянула Ведьма. Рядом стоял Прохор. И я успокоилась. Что он мне сделает днем, на людной улице?
Даже интересно, о чем таком столь настойчиво желает поговорить со мной Юсупов старший.
— Хорошо, сударь, у вас пять минут, — согласилась я и пошла по улице.
Вильгельмина пристроилась за нами – след в след. Позже, конечно, я выслушаю от нее о своем аморальном поведении. И это при том, что формально, распоряжение батюшки я не нарушила – Николай не был моим женихом.
Представления Ведьмы застряли где-то в средневековье, когда женщина была предметом мебели, которому не дозволялось без разрешения мужа покидать дом.
«Сухарь снаружи и сухарь внутри», — любил говаривать камердинер моего отца, добавляя с явным неодобрением: «Старая дева, что с нее возьмешь?»
«У меня от ее вида молоко киснет», — жаловалась кухарка.
«А меня она отчитала только за то, что коса растрепалась», — делилась своей обидой Аксинья. Словом для нашей прислуги немчура гувернантская была той самой костью, которая поперек любого горла встанет.
А что делать? Терпели, конечно. И я терпела вместе с ними…
Пять минут – не много, и Юсупов перешел сразу к делу.
— Моя невеста вчера расторгла помолвку, — мрачно уведомил он меня.
Я знала, что уже год он был помолвлен с племянницей Николая Второго Ириной Романовой. На этом политическом браке настояла его семья. Газеты тогда не знали, как выразить свой восторг и скрыть зависть от возвышения Юсуповых браком с Романовыми.
Помолвка, естественно, исключала Николая из списка моих женихов.
И все же император счел неподобающим выдать свою племянницу за сына убийцы и возможного заговорщика.
— Сочувствую, Николай Феликсович, — сухо ответила я. Думаю, не так и сильно он расстроился отмене брака с нелюбимой женщиной. А вот его родня окончательно похоронила идею породниться с императорской семьей.
Юсупов кивнул, выдохнул, собираясь с силами:
— Возможно, мое предложение покажется вам оскорбительным… Но мой брат. Тонко-чувствующая натура. Он сильно переживает несправедливое обвинение отца. Да, я уверен в его невиновности.
Вот сейчас мне открыться бы. Сказать: «Я знаю, что ваш отец не убийца и готова вам помочь», но вместо лица Николая перед мысленным взором возникло лицо Феликса с его змеящейся на губах улыбкой: «Желаете войти в доверие, Мария Павловна? Заслужить расположение одного из нас? И вашим, и нашим, да, дорогуша?».
Да и что мое слово против слова отца?!
И я тряхнула головой, прогоняя ненужное желание.
— Поэтому… — запнулся Николай, от волнения принявшись терзать котелок в руках, — я хочу предложить вам свою кандидатуру вместо него. Вам же все равно за кого выходить замуж? – взглянул он на меня с вызовом. — Отец поровну разделил между нами состояние. Мне хватит денег, чтобы оплатить долги вашего отца.