Бабки! Бабки! Бабки! Экономический роман

4. Зимний газ

В декабре 2020 года у Германа на счету Андреаса Константину лежало три тысячи двести долларов. Три тысячи двести — за пять месяцев «бордюра». Это был потолок схемы.

«Бордюр» работал, пока клиент подавал заявку на вывод. Заявки на вывод у пенсионеров были раз в квартал, пять-десять тысяч долларов. Спред составлял восемь десятых процента. Сорок долларов с заявки. Увеличить оборот можно было только одним способом — обрабатывать больше клиентов. А больше клиентов означало больше следов и больше риска. Нужна была другая механика.

Идея пришла не от Зелмана и не от Яниса. Она пришла из учебника. Герман читал про фронтраннинг ещё в магистратуре, в курсе по устройству биржи, который вёл приезжий лектор из Франкфурта. Лектор объяснял: фронтраннинг — это когда оператор видит крупный клиентский ордер раньше, чем тот уходил в книгу заявок, и ставил свой ордер в ту же сторону раньше. Клиентский ордер двигал цену. Ордер оператора закрывался с прибылью.

В теории — преступление. На практике почти невозможно доказать, если оператор не засвечивался.

В компании «Стригин Капитал» у Германа был доступ к терминалу, в котором клиентские заявки появлялись за тридцать-сорок секунд до того, как уходили в торговую систему MOEX. Это было сделано, чтобы аналитик мог проверить заявку на ошибки. За эти тридцать-сорок секунд Герман видел объём, направление, тикер.

Этого было достаточно.

Первая операция прошла в понедельник, четырнадцатого декабря. Янис передал ему заявку одного из крупных клиентов Стригина — пенсионный фонд «Долголетие», выводил два миллиона долларов из «Сбербанка». Обычная операция ребалансировки. Заявка должна была уйти в MOEX в 14:32.

В 14:31:18 Герман зашёл в терминал Андреаса Константину. Доступ — через мобильный интернет, не офисный, через приватную линию, которую Зелман настроил ему ещё в октябре. Поставил лимит-ордер на покупку пяти тысяч акций «Сбербанка» по текущей цене. Ордер ушёл в книгу.

В 14:32:00 заявка «Долголетия» ушла в рынок. Два миллиона долларов против голубой фишки. Цена сдвинулась вверх на три десятых процента за двенадцать секунд. Ордер Андреаса Константину исполнился в первые четыре секунды.

В 14:34:00 Герман продал пять тысяч акций по новой цене. Прибыль — тысяча четыреста долларов за три минуты.

Второй ордер — в среду, шестнадцатого декабря, по «Лукойлу». Клиент Стригина, физическое лицо, покупал пакет на триста тысяч долларов. Герман опередил на двадцать секунд. Прибыль — восемьсот семьдесят долларов.

Третий — в четверг. Семьсот двадцать.

К концу декабря на счету Андреаса Константину лежало семь тысяч сто долларов. За три недели — столько же, сколько за полгода использования «бордюра».

В январе — пятнадцать тысяч. В феврале — двадцать три.

Схема была простая, и Герман быстро её отладил. Он никогда не ставил ордер раньше, чем за тридцать секунд до клиентского. Никогда не закрывал позицию раньше, чем через две минуты после исполнения клиентского. Никогда не брал больше одной операции в день. Никогда не трогал акции, которые шли через Стригина реже, чем раз в неделю. Это оставалось в рамках случайного шума, и в отчётности брокера не выделялось.

Главное было — не жадничать. И Герман не жадничал.

В тот же вечер в понедельник, четырнадцатого декабря, после первой операции фронтраннинга, Герман дома открыл криптобиржу. Счёт на Kraken, на имя того же Андреаса Константину, открытый в ноябре. Перевёл с кипрского счёта три тысячи долларов. Купил четыре целых и две десятых эфира по семьсот двадцать долларов за штуку.

Эфир в декабре 2020 стоил от шестисот до семисот пятидесяти долларов. В ноябре — четыреста. Год назад, в декабре 2019-го, — сто двадцать. Герман следил за графиком полгода. Он не понимал до конца, что такое Ethereum, как технически устроен, зачем нужны смартконтракты. Но он понимал другое: после марта 2020 года, после ковидного обвала, в крипту пошли деньги, которые раньше шли в традиционные активы. И они не уйдут обратно, пока процентные ставки ЦБ США останутся около нуля. А ставки останутся.

Это была ставка на траекторию: у тренда вероятность продолжиться выше, чем измениться. В январе эфир рос. В начале февраля — тысяча семьсот. Герман не торопился. Он читал графики, читал Twitter, реддит-треды про gas fees, Ethereum 2.0 и стейкинг. Ждал.

Он продал четыре и две десятых эфира второго февраля 2021 года по тысяче семистам тридцати восьми долларам за штуку. Итог — семь тысяч триста двадцать долларов.

Минус комиссии биржи и банковский перевод — шесть тысяч девятьсот сорок. Чистая прибыль за два месяца — три тысячи семьсот сорок долларов. Столько же, сколько за пять месяцев «бордюра».

Через неделю он повторил. Купил три эфира по тысяче шестьсот. Продал через десять дней по две тысячи двести. Плюс тысяча восемьсот. Это было легче, чем фронтраннинг, и почти так же прибыльно. Но эфир был волатильный, и одна ошибка — вход на пике — могла стоить полугодовой прибыли. Герман понимал это.

К концу февраля 2021 года у него на счету Андреаса Константину было тридцать одна тысяча долларов. Из них четырнадцать — фронтраннинг, десять — эфир, семь — бордюр. За вычетом налогов, которые он не платил, потому что кипрский счёт на Андреаса Константину не светился в российских базах.

Тридцать одна тысяча долларов. За четырнадцать месяцев. Герман не считал это большими деньгами.

В субботу двадцать седьмого февраля Герман поехал в Одинцово. Лиза пригласила его на обед. Мать Лизы — Нина Павловна — готовила борщ и курицу с рисом. Отец — Аркадий Петрович — был у себя в кабинете, вышел только к столу, поел молча, посмотрел на Германа, кивнул, ушёл обратно.

Нина Павловна была женщиной лет пятидесяти пяти, с крашеными русыми волосами и тихим голосом. Она работала когда-то учительницей литературы в одинцовской школе, теперь вела хозяйство и иногда подрабатывала репетиторством. После обеда она позвала Германа на кухню, налила чай, села напротив.

— Герман, — сказала она. — Я хочу у вас спросить. Прямо.

— Спрашивайте.

— Вы давно встречаетесь с Лизой. Она вас любит. Я вижу. Но я мать, и я должна знать.

— Что именно?

— Чем вы собираетесь жить? Какая у вас зарплата? Какие перспективы?

Герман не моргнул. Этот разговор он просчитал ещё в декабре. Знал, что рано или поздно он будет. Решил, как именно будет отвечать.

— Моя зарплата в «Стригине Капитале» сто двадцать тысяч рублей в месяц после налогов, — сказал Герман. — Плюс квартальный бонус. В этом году суммарно я заработал около двух миллионов рублей. В следующем — рассчитываю на три.

Реальная зарплата — тридцать четыре тысячи. Реальный годовой доход — четыреста восемь тысяч рублей. Цифра, которую он назвал, была в три с половиной раза больше реальной.

— А перспективы? — спросила Нина Павловна.

— Через два-три года Янис обещает мне позицию младшего партнёра. Это уже не зарплата, это доля в фонде.

— А наследство? У вас есть что-то от родителей?

— Квартира в Строгино. Больше ничего.

— Квартира — это хорошо.

Нина Павловна помолчала. Потом спросила:

— А вы хотите детей?

— Да, — сказал Герман. — Хочу.

— Лиза тоже хочет. Она вам ещё не говорила?

— Говорила.

— И что вы?

— Я тоже хочу. Через год-два. Сначала встанем на ноги.

Нина Павловна кивнула. Потом помолчала. Потом сказала:

— Я вам верю. Но если что-то пойдёт не так — вы мне скажите. Не прячьте. Аркадий Петрович не любит, когда от него прячут. Я — тоже.

— Хорошо, — сказал Герман. — Я скажу. Он не сказал бы.

В одиннадцать вечера он вернулся в квартиру в Строгино. Лиза осталась в Одинцово — завтра они должны были вместе поехать в галерею. Герман сел за стол, открыл ноутбук, открыл зашифрованный текстовый файл на рабочем столе.

Зарплата в «Стригине Капитале»: 34 000 рублей в месяц. Зарплата, которую он назвал Нине Павловне: 120 000 рублей в месяц. Разница: 86 000 рублей в месяц. Миллион тридцать две тысячи в год.

Сумма, которой у него не было. Сумма, которую он теперь должен был поддерживать — на случай, если Нина Павловна расскажет Лизе, а Лиза спросит его, и он должен будет сказать то же самое.

Герман выключил свет. Лёг спать. На часах было четверть первого. Утром ему нужно было быть в офисе Стригина к девяти, Янис обещал дать ему на разбор новый список клиентов, которых планировали выводить из портфеля до конца первого квартала. В списке было семнадцать имён. У троих были заявки на вывод крупных позиций. Две по «Сберу», одна по «Лукойлу».

Герман заснул за три минуты. Ему не снилось ничего.

В марте Зелман позвонил во вторник вечером. Это было необычно, Зелман обычно звонил в первой половине дня и, как правило, по конкретному поводу. Сейчас он просто сказал: «Завтра в десять, у меня. Есть разговор». И положил трубку.

Герман приехал в десять. Офис Зелмана, две комнаты на четвёртом этаже дома на Тверской, без вывески, на двери табличка «Mark Zelman Advisory». Секретаря не было. Зелман открыл дверь сам, провёл в кабинет, налил кофе из кофемашины, сел напротив.

— У меня есть доля в одном проекте, — сказал Зелман. — Я хочу предложить тебе войти.

— В каком проекте?

— Бинарная платформа. Называется «OptionElite». Запустили в декабре, работает три месяца. Оборот сто семьдесят пять тысяч за январь-февраль. Чистая прибыль девяносто пять. У меня двадцать пять процентов. Я готов уступить тебе пятнадцать.

Герман не ответил сразу. Он смотрел на Зелмана и считал. Пятнадцать процентов от девяноста пяти тысяч за два месяца — четырнадцать тысяч. За два месяца. Семь тысяч в месяц. За год — восемьдесят четыре тысячи. За вычетом налогов — около шестидесяти. Столько, сколько он зарабатывал фронтраннингом и эфиром вместе за четырнадцать месяцев.

— Что за платформа? — спросил Герман.

— Обычная бинарная кухня. Целевая аудитория — провинция, от двадцати пяти до сорока пяти лет, доход от пятидесяти до ста тысяч рублей в месяц. География — Нижний, Казань, Пермь, Самара, Ростов. Москву и Питер не трогаем, там слишком много грамотных.

— Как устроена? Зелман отпил кофе.

— Технически движок на серверах в Белграде, фронтенд на Кипре, юрлицо на Сейшелах. Клиент регистрируется, кладёт депозит, обычно двести-пятьсот долларов. Ему автоматически начисляется бонус сто процентов от депозита. Бонус на отдельный счёт, вывести нельзя, но можно использовать для ставок. Условие вывода основного депозита оборот тридцать икс. То есть клиент должен сделать ставок на сумму в тридцать раз больше депозита, прежде чем сможет вывести хотя бы доллар.

— Сколько клиент делает ставок в среднем?

— Около сорока за сессию. Двадцать-тридцать сессий до полного слива. То есть от депозита до нуля три-пять недель.

— Выигрыши бывают?

— Бывают. Около трёх процентов клиентов выигрывают в первой сессии. Из них половина проигрывает во второй. Из тех, кто выигрывает три сессии подряд, мы отсекаем около половины через технические сбои. Если клиент системно выигрывает больше тридцати процентов от депозита за сессию — движок отменяет ставку с формулировкой «Сбой исполнения». Если клиент выигрывает пять сессий подряд, аккаунт оптимизируется: увеличивается спред, замедляется исполнение, в крайнем случае блокируется вывод.

Формально за нарушение правил площадки. Реально за то, что клиент стал дорогим.

— Реклама?

— ВК. Через «учителей по инвестициям». Пять каналов, у каждого от тридцати тысяч до ста двадцати тысяч подписчиков. Контент типа «Как я заработал на бинарных опционах»,

«Топ-5 стратегий», «Разбор сделок». В конце каждого поста рефералка на «OptionElite». Конверсия около двух процентов от подписчика к регистрации. Регистрация к депозиту сорок процентов. Средний LTV двести восемьдесят долларов. Стоимость привлечения сорок пять.

Зелман замолчал. Допил кофе.

— Механика понятная, — сказал Герман. — Что нужно от меня?

— Двадцать тысяч долларов. Пятнадцать — вход, пять — операционные расходы первого квартала. Деньги — на кипрский счёт, на имя другого номинала, не Андреаса. Николаос Иоанну, бизнес-консультант из Никосии. У меня таких Николаосов четверо. Все платят налоги, все в базах чистые, ни один не знает, что он владеет долей в бинарной платформе.

Герман подумал. Двадцать тысяч — две трети того, что у него было на счету. Рискованно. Но четырнадцать тысяч за два месяца на бумаге — уже не риск, а инвестиция с коротким сроком окупаемости. Полтора месяца.

— Документы?

— Трастовая декларация на Кипре. Доля — через траст, не напрямую. Ты — бенефициар, Николаос — номинальный держатель. В российских базах тебя нет. В кипрских — тоже.

Только в декларации траста, которая хранится у адвоката в Никосии. Адвокат — мой, проверенный.

— Кто ещё в доле?

— Я — двадцать пять. Ты — пятнадцать. Киприот-партнёр — двадцать. Инвестор из Дубая — двадцать. Технический партнёр в Белграде — двадцать.

— Кто киприот, кто из Дубая, кто в Белграде?

— Не нужно знать, — сказал Зелман. — Пока не нужно.

Герман кивнул. Он понял. Это была первая проверка — Зелман хотел посмотреть, примет ли Герман «Не нужно знать» без споров. Герман принял.

— Хорошо, — сказал Герман. — Я переведу двадцать тысяч завтра.

Зелман кивнул. Потом достал из ящика стола папку — в ней были документы: трастовая декларация, протоколы собраний учредителей, выписки по платформе за декабрь-февраль, финансовая модель на двенадцать месяцев.

— Почитай, — сказал Зелман. — Вопросы — мне.

Герман взял папку. Встал. На двери обернулся.

— Марк, — сказал Герман. — Один вопрос.

— Да?

— Сколько таких платформ у тебя уже было? Зелман помолчал. Потом ответил:

— Это первая, в которой ты участвуешь.

Герман понял. Это не был ответ на вопрос. Но он кивнул и вышел.

Через неделю Николаос Иоанну стал обладателем пятнадцати процентов «OptionElite». В апреле Герману пришла первая выписка. Доход — семь тысяч двести долларов. В мае — девять тысяч сто. В июне — одиннадцать тысяч триста. За три месяца — двадцать семь тысяч шестьсот. На счету Николаоса Иоанну.

Герман не снимал эти деньги. Они лежали и росли. К концу июня на счёте было тридцать три тысячи — почти вдвое больше, чем он вложил.

В июле случилась Пермь. Клиента звали Сергей Анатольевич Краснов, тридцать восемь лет, строитель, работал на себя — бригада из шести человек, отделка квартир под ключ. Жена, двое детей. Доход — сто двадцать тысяч рублей в месяц, в хороший месяц — сто восемьдесят.

Клиент зарегистрировался на «OptionElite» в апреле. Положил три тысячи пятьсот долларов — это были сбережения, отложенные на ремонт собственной квартиры. За три недели проиграл всё. Положил ещё две тысячи — продал зимнюю резину с машины, взял кредит на пятьдесят тысяч рублей. Проиграл. Положил ещё пять тысяч — продал машину,

«Ладу Гранту», за триста двадцать тысяч рублей. Проиграл.

Восьмого июля, в четверг, после третьего слива за вечер, Сергей Краснов выпил две упаковки цитрамона. Жена нашла его через два часа, вызвала скорую. Откачали. Два дня он пролежал в реанимации.

Жена подала заявление в полицию. Полиция отказала — платформа зарегистрирована на Сейшелах, формально претензий к российскому юрлицу не было. Жена написала в «Контур», независимый портал. Журналистка «Контура» Алина Воронцова начала копать. Зелман позвонил Герману в среду вечером, через неделю после случая.

— У нас проблема в Перми, — сказал Зелман. — Один клиент пытался… Журналист из «Контура» копает.

— Насколько плохо? — спросил Герман.

— Пока вялотекуще. Журналисту нужно две-три недели, чтобы собрать материал. Мы уже вернули клиенту депозит — восемь тысяч пятьсот долларов, с извинениями. Жена забрала заявление из полиции. Но «Контур» может опубликовать.

— И что тогда?

— Тогда мы перезапустим платформу под новым брендом. «OptionElite» умрёт, родится «OptionPro» или как-то так. Старые клиенты получат письмо — «Мы переходим на новую платформу с лучшими условиями». Семьдесят процентов перейдут.

Герман молчал. Он думал не о клиенте в Перми. Не о жене этого игрока и двух детях, которые два дня ждали, пока отца откачают врачи. Герман думал о бренде. «OptionElite»

— хорошее название. Жаль его терять.

— Хорошо, — сказал Герман. — Делай, как считаешь нужным. Зелман положил трубку.

Через полторы недели «Контур» опубликовал небольшую статью. Тысяча восемьсот знаков, с упоминанием «OptionElite». Название — «Бинарная кухня», без конкретики, но с цитатой жены Краснова: «Он проиграл всё за два месяца. Я не знала, что это вообще возможно».

Через четыре часа после публикации «OptionElite» была отключена. Все клиенты перенесены на «OptionPro» — другой домен, другой движок, та же команда, тот же офис в Белграде. Письма клиентам ушли в тот же час. По прогнозу Зелмана, к концу недели восемьдесят процентов клиентов перейдут на новую платформу.

Герман читал публикацию «Контура» в кабинете в Строгино. Прочитал два раза. «Плохо для бренда». Потом взглянул на это как на амортизацию: неизбежные и необходимые затраты для сохранения бизнеса.

Вечером он открыл выписку по Николаосу Иоанну. Тридцать три тысячи долларов. Плюс за июль ещё восемь тысяч. Сорок одна тысяча на счёте. Из них двадцать вложенные.

Двадцать одна чистая прибыль за четыре месяца.

Герман закрыл ноутбук. Он опробовал четыре источника дохода. «Бордюр» почти умер, фронтраннинг Стригин рано или поздно заметит, поэтому с ним тоже надо завязать. Эфир слишком непредсказуем. И «OptionPro» десять-одиннадцать тысяч в месяц, стабильно, через подставных лиц, без российского следа. Один стабильный источник. Мало.

Герман понимал, что бинарные платформы — конечная схема. Через год-два рынок насытится, регуляторы начнут давить, клиентов станет труднее привлекать, маржа упадёт. Нужна следующая схема. Что-то, что он ещё не пробовал. Что-то, что масштабируется.

Он не знал, что именно. Пока не знал.

Герман выключил свет и лёг спать. На часах было полночь. За окном было тихо. Где-то в Перми Сергей Краснов лежал в палате, и жена спала рядом на раскладушке. Герман об этом не думал. Он думал о следующей схеме.

5. Учитель

В августе, через две недели после перезапуска «OptionPro», Зелман позвонил Герману и пригласил на ужин. Не в офис на Тверской, а в ресторан «Кафе Пушкинъ», на второй этаж, в дальний зал. На семь вечера.

Герман приехал в семь. Зелман уже сидел за столом — без пиджака, в белой рубашке, с двумя телефонами на скатерти рядом с тарелкой. Один телефон — обычный, российский номер. Второй маленький, чёрный, без логотипа. Герман обратил внимание. Зелман заметил.

— Этот для тех, кто не должен знать мой российский номер, — сказал Зелман. — Австрийская симка, регистрация на венского адвоката. Платит он, разговариваю я. Сядь.

Герман сел. Официант принёс меню. Зелман не открыл его.

— Возьмём форель и шабли. Ты не против?

— Не против.

Зелман кивнул официанту. Тот ушёл.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал Зелман. — Не про «OptionPro». Про другое.

— Слушаю.

— Ты заработал за четыре месяца двадцать одну тысячу долларов на бинарной платформе. И ещё тридцать одну — на фронтраннинге и эфире. Итого — пятьдесят две тысячи за четырнадцать месяцев. Это неплохо для аналитика. Это мало для человека, который хочет большего.

Герман не ответил.

— Я хочу научить тебя одной вещи, — сказал Зелман. — Не потому, что я такой добрый. Мне через два года понадобится партнёр, который умеет делать то, что я тебе покажу. И я предпочитаю учить человека заранее, а не на ходу.

— Чему именно?

Зелман достал маленький телефон. Открыл браузер. Показал экран Герману. На экране был сайт — Polymarket. Два графика — YES и NO, цена каждой ставки в центах.

Заголовок: «Will the German federal election in 2021 result in a coalition led by the SPD?»

— Ты знаешь, что это? — спросил Зелман.

— Слышал. Прогноз-рынок. Но не разбирался.

— Тогда слушай. Polymarket — это биржа, на которой торгуют исходами событий. Не акциями, не товарами — исходами. «Пройдёт ли брекзит?», «Кто выиграет выборы в Аргентине?», «Будет ли ЦБ США повышать ставку в декабре?». Каждый исход — это бинарный контракт. «Да» или «Нет». Цена контракта — от нуля до одного доллара. Цена отражает вероятность, которую рынок присваивает исходу. Если контракт YES стоит 60 центов — рынок считает, что вероятность 60%. Если ты покупаешь YES по 60 и исход сбывается — ты получаешь доллар, прибыль 40 центов. Если не сбывается — теряешь 60.

— Кто выставляет контракты?

— Платформа. Они создают рынки на события, которые интересны аудитории. Политика, спорт, экономика, культура. Сейчас — около двухсот активных рынков. Оборот — сотни миллионов долларов в месяц.

— Кто торгует?

— Все. Криптотусовка, хедж-фонды, политические консультанты, просто азартные люди. И люди с инсайдом.

Зелман замолчал. Официант принёс форель и бутылку шабли. Налил по бокалам. Ушёл.

— Вот тут, — сказал Зелман, — начинается главное. Polymarket — это единственный крупный рынок, на котором инсайд ещё не запрещён формально. На бирже — запрещён. На ставках — запрещён. Но «Полимаркет» — серая зона. Платформа базируется в США, юридически — как прогноз-рынок, не как биржа. Регулятор пока не определился. Что это означает на практике: человек, который знает исход раньше рынка, может ставить без юридического риска. До поры до времени.

— И ты хочешь, чтобы я научился это делать?

— Я хочу, чтобы ты научился видеть, где у тебя есть преимущество. Инсайд — это не всегда знание исхода. Иногда это знание, что рынок ошибается. Иногда — знание, что через два часа выйдет новость, которая сдвинет цену. Иногда — знание, кто ещё ставит на этом рынке и почему. У тебя есть доступ к клиентским потокам в «Стригине Капитале». У тебя есть связи в подмосковной администрации, через Вахтерева. У тебя есть криптоинфраструктура. Через год у тебя будет больше. Всё это преимущества, если уметь их конвертировать в ставку.

— Покажи пример.

Зелман кивнул. Достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернул, положил на стол. На листе от руки было написано: «Чили. Референдум о новом конституционном собрании. Октябрь 2021. Текущая цена YES — 38 центов. Реальная вероятность — 55».

— Что это? — спросил Герман.

— Это наводка. У меня есть знакомый в Сантьяго, работает в аппарате Конгресса. Неделю назад он сказал мне, что внутренние опросы правительства показывают 54—57% за YES, а рынок держит 38, потому что верит опросам, которые публикуются в прессе, а те

— устаревшие. Через три-четыре недели, когда правительство опубликует свежие данные, цена пойдёт к 55. Можно войти сейчас по 38, выйти по 52—54. Доходность — тридцать пять-сорок процентов за месяц.