- -
- 100%
- +
— Зачем ты мне это даёшь?
— Это проверка, — сказал Зелман. — Я хочу посмотреть, что ты сделаешь с этой информацией. Поставишь сам, поставишь через подставных, попросишь меня поставить за тебя, не поставишь вообще. Любой вариант правильный. Выбор скажет мне, кто ты.
Герман взял лист. Прочитал ещё раз. Сложил, убрал в карман рубашки.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари. Просто подумай.
Под конец ужина Зелман заговорил. О погоде в Вене, где провёл прошлую неделю. О литературе — он читал Зебальда, Герман Зебальда не читал. О своём отце, который эмигрировал из Вены в 1974 году и открыл в Тель-Авиве маленькую часовую мастерскую. О втором паспорте — израильском, по отцовской линии.
— У тебя есть второй паспорт? — спросил Зелман.
— Нет.
— Подумай об этом. Не сейчас, через год-два. Российский паспорт — это всё более слабый актив. Особенно для человека, который собирается делать то, что собираешься делать ты.
Герман кивнул. Он не собирался ничего делать — он уже делал. Но Зелману об этом знать не нужно было.
В половине одиннадцатого Зелман расплатился, встал, накинул пиджак. Кивнул и ушёл. Герман остался за столом ещё на десять минут. Допил шабли. Потом расплатился за свой бокал — Зелман оставил чаевые, но счёт за алкоголь Герман взял на себя. Это было незаметно, но правильно.
В полночь он был дома в Строгино. Сел за стол, открыл ноутбук, зашёл на Polymarket. Создал аккаунт — на имя Николаоса Иоанну, через криптокошелёк, который Зелман помог ему открыть в июле. Завёл тысячу долларов в USDT с кипрского счёта — через Kraken, через два хопа, чтобы не засвечивать прямой перевод с Bank of Cyprus.
Думал полтора часа. Не о том, ставить или нет. О том, как ставить.
Если ставить один раз, большой суммой — это видно. Если ставить маленькими порциями через несколько аккаунтов, это занимает время и оставляет след. Если попросить Зелмана поставить за него, Зелман становится оператором, а Герман — пассажиром. Это не то, что Зелман хотел увидеть.
Герман открыл калькулятор. Цена YES — 38 центов. Он купил две тысячи контрактов YES на семьсот шестьдесят долларов. Не на тысячу, не на десять тысяч. Маленькая позиция, которая не сдвинула бы рынок, не привлекла бы внимания, но принесла бы реальные деньги, если бы исход сбылся.
Потом он закрыл ноутбук и лёг спать.
Утром, в среду, он проснулся в шесть. Полежал минуту. Потом встал, открыл ноутбук, посмотрел на позицию. Цена YES за ночь поднялась до 39,5. Он ничего не сделал.
Закрыл ноутбук, пошёл в офис.
В четверг цена была 40,2. В пятницу — 41,8. В понедельник — 43,5. Рынок начинал замечать то, что Зелман сказал ему неделю назад.
Герман не продавал. Ждал.
Двадцать второго сентября чилийское правительство опубликовало свежие данные опросов. YES — 56%. Цена на Polymarket за полтора часа прыгнула с 44 до 53. Герман продал две тысячи контрактов по 52,4. Выручка — тысяча сорок восемь долларов.
Прибыль — двести восемьдесят восемь долларов на вложенные семьсот шестьдесят. Тридцать восемь процентов за пять недель.
Это были маленькие деньги. Герман знал, что они маленькие. Но это был ответ Зелману. Маленькая ставка, без жадности, через подставного, с правильным входом и правильным выходом. Без вопросов, без просьб и советов.
Вечером он позвонил Зелману.
— Поздравляю, — сказал Зелман. — Сколько?
— Двести восемьдесят восемь долларов.
Зелман помолчал. Потом засмеялся. Не зло, не насмешливо. Засмеялся, как человек, который получил подтверждение того, о чём и так подозревал.
— Ты поставил две тысячи контрактов, — сказал Зелман. — Не двадцать тысяч, не двести. Две тысячи. Через Николаоса, через один кошелёк, без подсказок. Я думал, ты поставишь больше. Но ты поставил правильно.
— Я не знал, насколько верна наводка.
— Знал. Ты просто не хотел рисковать на незнакомой механике. Это умно. Это и есть холодный рынок.
— Что теперь?
— Теперь — учись. Открывай позиции на «Полимаркете» сам, без моих наводок. Начни с маленьких сумм. Смотри, как двигается цена. Ищи, где рынок ошибается. Не ставь на то, чего не понимаешь. Через полгода-год у тебя будет своя механика. Через два ты будешь готов к серьёзным ставкам.
— А ты?
— А я буду рядом. Но не рядом как учитель. Как партнёр. Когда-нибудь.
Зелман положил трубку. Герман закрыл ноутбук. Вышел на балкон. Постоял минут десять, глядя на чёрные окна дома напротив. Потом вернулся в комнату.
В записи, которую он сделал себе в notes. txt в тот вечер, было три строки: «Полимаркет — работает. Инсайд> рынок. Зелман проверяет. Я не провалил. Через два года — он лишний».
Герман не знал, что эта третья строка будет самой важной. Он ещё не думал о том, чтобы убирать Зелмана. Но он уже понимал, что любой человек, который знает о нём столько, сколько Зелман — это не актив, а обуза. Записал на будущее. Закрыл файл. Лёг спать.
Где-то в те же дни Лиза в четвёртый раз за неделю спросила его, когда они переедут в большую квартиру. Герман ответил: «Осенью. После того как закрою несколько сделок». Лиза кивнула и не спросила, каких именно. Она уже привыкла, что у Германа всегда есть несколько сделок, о которых он не рассказывает.
Осенью они не переехали. Герман купил себе ещё один ноутбук — маленький, для «Полимаркета», который не подключался к домашней сети. Лиза видела его один раз, спросила: «Зачем тебе второй?» Герман ответил: «Для работы. Не трогай». Лиза не тронула.
К зиме Алиса подросла, начала ползать, и весь дом перестроился вокруг неё. Всё, что было до, окончательно ушло на второй план.
6. Зелёная лента
В январе, поздно ночью, Герман сидел на кухне в Строгино в три часа. Лиза спала в спальне с дочерью. Алисе шёл одиннадцатый месяц, она спала крепко, не просыпалась до утра. Лиза, отходившая первые месяцы после родов на грани, к январю выровнялась и тоже спала. Герман не вмешивался в быт. У него был своё время — с двух до пяти ночи, когда тишина в квартире позволяла думать.
На экране ноутбука две вкладки. На одной «Полимаркет», его позиция по чилийскому референдуму, закрытая в сентябре. Двести восемьдесят восемь долларов прибыли. На другой Kraken, основной вход в крипту. Герман не торговал. Считал.
Двести восемьдесят восемь долларов — мало. Проверка, не заработок. Но проверка показала главное: схема работала. Инсайд конвертировался в ставку, ставка — в деньги, деньги выходили чистыми через крипту. Теперь ему нужно было построить инфраструктуру, чтобы в следующий раз, когда наводка будет серьёзной, поставить не семьсот шестьдесят долларов, а семьдесят шесть тысяч. И не засветиться.
Герман открыл новый файл. Назвал его «структура. csv». Вписал колонки: номер, назначение, платформа, номинал, ключи.
Первым шёл депозитный кошелёк на Kraken, оформленный на Николаоса Иоанну, — сюда заводились деньги с кипрского счёта в USDT. За ним — буферный MetaMask без номинала, чистая крипта: деньги приходили сюда с первого кошелька и уходили дальше в миксер. Миксер — не Tornado Cash: тот брал один процент, но вёл прозрачные логи, и любой аналитик с доступом к Etherscan восстановил бы цепочку за неделю. Нужен был закрытый сервис за три-пять процентов, режущий след окончательно. Четвёртым шёл чистый буфер — отдельный MetaMask с сид-фразой, написанной от руки на бумаге и хранящейся в сейфе у Зелмана на Тверской. Дальше — четыре торговых аккаунта на «Полимаркете», каждый привязан к отдельному кошельку и к одному из четырёх киприотов из списка Зелмана. Николаос, Андреас (другой, не тот, что Константину), Костас, Михалис. Все платят налоги, все в базах, ни один не знает, что ставит на «Полимаркете». Ещё четыре кошелька на вывод, где деньги лежали между циклами — отсюда на Kraken, в USDT, потом на кипрский счёт, потом обналичка через Bitcoin ATM в Никосии или перевод на карту кипрского банка. И два резервных, на случай блокировки одного из торговых аккаунтов, — с привязкой к новым номиналам и заранее прогретые двумя транзакциями в месяц, чтобы адрес не выглядел свежим.
Герман пересчитал. Четырнадцать кошельков. Два на вход, один на смешивание, один на чистый буфер, четыре на торговлю, четыре на вывод, два в резерве. Достаточно, чтобы поставить сто тысяч долларов через четыре аккаунта, не сдвигая цену и не оставляя следа от кипрского банка до «Полимаркета».
Он закрыл файл. Открыл мессенджер, написал Зелману: «Нужно четыре новых номинала. Кипр. С полномочиями на открытие криптокошельков. До конца недели».
Зелман ответил через минуту: «Будет. Сто пятьдесят за каждого». Герман записал в расходы шестьсот долларов за четыре номинала.
Две недели Герман строил структуру. Каждый вечер после работы — в Строгино, за ноутбуком, с двух до пяти ночи. Днём в «Стригине Капитале» — обычные обязанности, встречи с клиентами, согласования, обеды. Никто не замечал, что он не высыпался.
Герман привык к недосыпу ещё с осени, когда запустил «OptionPro».
Кошелёк 1 завёл в первый день. Перевёл с Kraken две тысячи USDT на кошелёк 2. Подождал сутки. Перевёл с кошелька 2 в миксер. Миксер взял четыре процента — восемьдесят долларов. Деньги вышли на кошелёк 4 через четырнадцать часов, раздробленные на двадцать три транзакции разного объёма, с разных адресов, в разное время. Ни одна из этих транзакций не была связана с предыдущей напрямую. Герман проверил на Etherscan. Цепочка обрывалась на миксере. Дальше — чистый лист.
Это было дорого. Четыре процента против одного в Tornado Cash. Но Tornado Cash вёл логи. Кто вошёл, кто вышел, на какую сумму, в какое время. Если кто-то когда-нибудь начнёт копать — а Герман был уверен, что когда-нибудь начнут, — Tornado Cash сдаст его за неделю. Миксер — нет. Миксер не вёл логов. Точнее, вёл, но удалял через двадцать четыре часа и базировался в юрисдикции, которая не отвечала на запросы.
С кошелька 4 он перевёл по пятьсот долларов на кошельки 5—8. Каждый из них теперь был привязан к отдельному аккаунту на Polymarket. Герман не торопился их использовать. Пусть прогреются. Пусть адреса постоят с небольшим балансом, сделают пару мелких ставок — по пять-десять долларов на очевидные исходы, чтобы история транзакций выглядела обычной.
Первую неделю Герман делал по одной ставке в день на каждый кошелёк — на исходы футбольных матчей, на политику в США, на погоду в Чикаго. Небольшие суммы. Каждая ставка проигрывала или выигрывала — неважно. Важно было, что кошельки жили.
В конце января Зелман позвонил и предложил встретиться. Не в офисе, а в кафе «Дружба. Музей питания» на Новом Арбате, в обед. На встречу он приехал в пальто, с «Финансовыми известиями» под мышкой. Сел, заказал борщ и кофе.
— У меня есть идея, — сказал Зелман. — Насчёт «OptionPro».
— Слушаю.
— «OptionPro» работает с провинцией. Это хорошо. Но это нижний сегмент. Я хочу запустить второй бренд — для среднего.
— Что предлагаешь?
— «PrimeTarget». Тот же движок, та же команда в Белграде, та же кухня. Но другая упаковка. Целевая аудитория Москва и Питер, возраст тридцать-пятьдесят, доход сто пятьдесят-триста тысяч. Не бинарные опционы, а форекс-сигналы. Клиент регистрируется, платит подписку, пятьсот долларов в месяц, получает «сигналы» от наших аналитиков. Сигналы ведут его к открытию позиций на нашем форекс-движке. Движок тот же, что у «OptionPro»: спред против клиента, технические сбои в нужный момент, оптимизация аккаунтов при системной прибыли.
— Маржа?
— Выше. Подписка пятьсот долларов с клиента в месяц, это уже прибыль. Дальше клиент торгует, мы забираем. Средний LTV тысяча двести долларов против двухсот восьмидесяти у «OptionPro». CAC двести долларов. Сегмент уже не тёплый, но ещё не холодный.
— Сколько нужно от меня?
— Двадцать пять тысяч. Пятнадцать — вход, десять — операционные на первый квартал. Доля — пятнадцать, через Николаоса, как у «OptionPro».
Герман подумал. Двадцать пять тысяч — половина того, что лежало на счёте Николаоса после четырёх месяцев «OptionPro». Рискованно. Но LTV тысяча двести против двухсот восьмидесяти — четырёхкратная разница. При тех же расходах на привлечение маржа удвоилась бы.
— Кто в доле?
— Я — двадцать пять. Ты — пятнадцать. Киприот — двадцать. Дубай — двадцать. Белград — двадцать. Те же, что в «OptionPro».
— Канал привлечения?
— Не ВК. Другой. Telegram-каналы по инвестициям — пять штук, от пятидесяти тысяч до двухсот тысяч подписчиков. Контент — «Разбор сделок», «Инсайды с биржи», «Закрытый клуб». Подписка на канал бесплатная, но каждый третий пост — приглашение в «закрытый клуб» «PrimeTarget» за пятьсот долларов в месяц. Конверсия — около полутора процентов. Регистрация к оплате — шестьдесят процентов.
— Когда запуск?
— Март. Я хочу, чтобы к концу первого квартала у нас было триста платящих клиентов. Это сто пятьдесят тысяч долларов выручки в месяц. Чистая прибыль — около девяноста. Твоя доля — тринадцать с половиной тысяч в месяц. Через год — сто шестьдесят две тысячи.
Герман кивнул. Посчитал. «OptionPro» давал десять-одиннадцать тысяч в месяц.
«PrimeTarget» добавит ещё тринадцать. Итого — двадцать три-двадцать четыре. Плюс Polymarket — пока небольшие ставки, но через полгода-год это станет основным потоком.
— Хорошо, — сказал Герман. — Переведу двадцать пять тысяч на следующей неделе. На тот же счёт Николаоса.
Зелман кивнул. Допил кофе. Потом спросил:
— Как Лиза?
— Нормально. Алисе беспокойная. Зубы режутся. Зелман помолчал. Потом сказал:
— Семья — это хорошо. Семья — это алиби. Запомни.
Герман кивнул. Запомнил.
В середине февраля Зелман снова позвонил. На этот раз — коротко:
— Завтра вечером. Ресторан «Baccarat» на Малой Никитской. Восемь вечера. Надень костюм. Будет один важный человек. Зовут Олег Петрович. Он заместитель прокурора одного из округов Москвы. Не ЦАО и не СЗАО — другого. Какого, скажу на месте. Будешь молчать и слушать. Иногда улыбаться. Ничего не предлагай. Я всё предложу сам.
— Понял.
— И ещё. У тебя есть часы?
— Есть.
— Надень. Хорошие. Если нет — купи, чтобы солиднее выглядеть. Часы у Германа были — «Тиссот», подарок от Лизы на свадьбу. Не «Ролекс», но приличные. Герман надел их вечером, когда поехал в ресторан.
Зелман уже сидел за столом. С ним — мужчина лет пятидесяти, полный, в тёмно-синем костюме, без галстука. Короткая стрижка, седые виски, лицо неподвижное, как у человека, который много ест и мало нервничает. Это и был Олег Петрович.
Зелман представил: «Герман, мой партнёр. Финансы». Олег Петрович пожал руку крепко, посмотрел в глаза. Герман улыбнулся. Они сели.
Заказали — Зелман за всех. Устрицы, стейки, бутылка «Шато Марго» 2010 года. Олег Петрович не смотрел в меню. Он смотрел на Зелмана.
— Марк, — сказал он. — Я слушаю.
— У нас есть проект, — сказал Зелман. — Крупный. Не бинарный, не форекс. Другой. Связан с криптопереводами между РФ, ОАЭ и Турцией. Оборот — потенциально двадцать-тридцать миллионов долларов в месяц через год. Юрисдикция частично РФ, частично ОАЭ. В РФ серая зона. Не запрещено, не разрешено. Я хочу, чтобы у нас было понимание.
— Какое понимание? — спросил Олег Петрович.
— Что если кто-то из твоих людей обратит внимание на наш трафик, ты узнаешь об этом первым. И сообщишь нам. До того, как начнётся волокита.
— И что взамен?
— Десять процентов.
Олег Петрович не ответил. Взял бокал вина, отпил, поставил. Посмотрел на Германа. Герман мягко улыбнулся.
— Десять процентов с чего? — спросил Олег Петрович.
— С чистой прибыли. Не с оборота. С прибыли. По итогам квартала, на счёт, который я тебе укажу.
— Это много.
— Это правильно, — сказал Зелман. — Я не предлагаю взятку. Я предлагаю партнёрство. Ты получаешь информацию о том, что мы делаем. Ты получаешь долю. Мы получаем спокойствие. Все в плюсе.
Олег Петрович молчал минуту. Потом спросил:
— Кто ещё знает?
— Никто, — сказал Зелман. — Только мы трое.
— Герман? — повернулся Олег Петрович к Герману.
Герман ответил спокойно:
— Я отвечаю за цифры. Если у вас будут вопросы по расчётам, я в вашем распоряжении. Олег Петрович кивнул. Посмотрел на Зелмана.
— Двенадцать.
— Это много, — сказал Зелман. — Семь.
— Ладно, десять, — сказал Олег Петрович.
— Семь с половиной.
— Договорились.
Они пожали руки через стол. Принесли устрицы. Олег Петрович взял одну, сбрызнул лимоном, съел. Зелман налил вина.
Герман не ел устриц. Смотрел на Олега Петровича и считал. Семь с половиной процентов с чистой прибыли. Если проект пойдёт, как Зелман описал, — два-три миллиона долларов в год. За что? За спокойствие. За то, что никто не придёт с проверкой. За то, что если кто-то другой в прокуратуре захочет копать, Олег Петрович остановит. Или предупредит. Это была строка в P&L. Не больше, не меньше. «Крыша» была статьёй расходов — как аренда офиса, как зарплата сотрудникам, как комиссия Kraken. У неё была цена — семь с половиной процентов. У неё была периодичность — раз в квартал. У неё был владелец — Олег Петрович. Если цена изменится, Зелман договорится заново. Если владелец сменится, Зелман найдёт нового.
Герман допил вино. Встал.
— Спасибо за ужин, — сказал он. — Рад знакомству. Олег Петрович кивнул. Зелман кивнул. Герман вышел.
На улице шёл снег. Малая Никитская была пустая. Герман дошёл до Тверского бульвара, сел в машину. Включил печку. Посидел минуту.
Потом открыл ноутбук. Открыл notes. txt. Сделал короткую запись:
«Крыша — 7,5% от прибыли. Строка в P&L. Зелман — дилер крыши. Не единственный канал. Через год-два — свой прямой канал в прокуратуру. Без Зелмана».
Закрыл файл. Поехал домой.
7. Тихий год
Двадцать третьего февраля, в среду, Герман проснулся в шесть. Лиза ещё спала — Алиса поднимала её в три, потом в пять. К шести Лиза уложила Алису и уснула. Герман встал тихо, прошёл на кухню, включил чайник. За окном в Строгино шёл мелкий снег, серое небо, минус шесть.
Герман достал из шкафчика ноутбук — тот, маленький, для «Полимаркета», не подключённый к домашней сети. Сел за стол, ввёл пароль. Открыл файл — «баланс. xlsx». Свёл цифры.
«Бордюр» — последняя операция в декабре, четыре тысячи триста долларов. В январе новых не было. Стригин начал наводить порядок в клиентских потоках, ужесточил контроль за исполнением, и «бордюр» стал опасным. Герман закрыл линию. Итог за четырнадцать месяцев двадцать восемь тысяч.
Фронтраннинг — последняя операция в декабре, две тысячи сто. В январе новых не было. Зелман предупредил: «Стригин рано или поздно заметит. Заканчивай». Герман закончил. Итог — четырнадцать тысяч.
Эфир — последняя покупка в декабре, 2 ETH по $3800. Сейчас ETH держался около $2600, позиция в минусе. Герман не продавал. Ждал. Текущий убыток — тридцать два процента. Долгосрочно должно было выйти.
«OptionPro» — за январь пришла выписка. Доход — восемь тысяч двести долларов. За февраль — ориентировочно девять тысяч. Стабильно. Месячный поток — восемь-девять тысяч.
«PrimeTarget» — запуск через неделю, первого марта. Инвестиция двадцать пять тысяч внесена. Команда в Белграде готовит платформу. Telegram-каналы — три из пяти уже куплены, два в работе. Прогноз дохода на апрель — тринадцать тысяч.
«Полимаркет» — за январь-февраль пятнадцать мелких ставок через четыре аккаунта, на общую сумму триста сорок долларов. Из них выиграли девять, проиграли шесть. Минус сорок семь долларов.
Крыша — Олег Петрович, семь с половиной процентов от прибыли. Пока проект криптопереводов не запущен, платить не нужно.
Герман просуммировал активы. Итого — около ста шестидесяти восьми тысяч долларов. Из них ликвидных — сорок три тысячи. Полтора года назад у него был ноль.
Герман закрыл «баланс. xlsx». Открыл notes. txt. Дописал строку:
«01.01.2020 — 0. 23.02.2022 — 168. Темп — 9,3K/мес. Цель на 31.12.2022 — 350. Нужно 18K/мес. Источник — PrimeTarget + первая серьёзная ставка на Полимаркет». Закрыл файл. Допил чай. Пошёл в ванную.
В десять утра Герман был в офисе «Стригина Капитала». На столе — три договора на согласование, отчёт по клиенту «Долголетие» (тому самому пенсионному фонду, через который начинался фронтраннинг) и приглашение на корпоратив в честь 23 февраля. Герман подтвердил участие. Нужно было появиться. Час, не больше.
В двенадцать позвонил Зелман. Не по австрийскому телефону, по российскому. Это значило обычный разговор.
— Доброе утро. С праздником.
— Спасибо. И тебя.
— У меня есть два вопроса. Первый — паспорт.
— Слушаю.
— Я говорил в августе — подумай о втором паспорте. Сейчас самое время. Не Сент-Китс, как я думал раньше. Сент-Китс — долго, семь-восемь месяцев, и дорого, сто пятьдесят тысяч. Есть быстрее — Антигуа. Три-четыре месяца, сто тысяч. Инвестиция — в недвижимость, можно потом продать через пять лет и вернуть половину. Юридически — чисто, без вопросов.
— Сто тысяч — это четверть того, что у меня ликвидного.
— Это инвестиция. Не расход. Через год у тебя будет паспорт, через пять лет — половина денег обратно. И главное — у тебя будет возможность уехать, если придётся. Не сейчас. Через год-два.
— Что нужно от меня?
— Сканы документов. Загран, внутренний, прописка. И — поездка в Антигуа на биометрию. Три дня в апреле или мае. Я организую.
— Я подумаю.
— Подумай. Но не долго. Окна закрываются. У Сент-Китс уже подняли порог. Антигуа поднимут в следующем году. Второй вопрос, — сказал Зелман. — Счёт в Дубае.
— У меня уже есть кипрский.
— Кипрский — хорошо. Дубайский нужен. Не вместо, в дополнение. Кипр — европейская юрисдикция, давление ЕС, обмен информацией с РФ по запросу. Дубай — нет. Дубай — это страховка. Если кипрский счёт когда-нибудь заморозят или начнут проверять, у тебя должен быть второй, в другой юрисдикции, на другое имя.
— На другое имя?
— На имя другого номинала. У меня есть — Абдулла Аль-Мансури. Бизнес-консультант из Шарджи. Платит налоги, чистый, ничего не знает о тебе. Двадцать пять процентов — тебе, через траст, как на Кипре. Счёт — в Emirates NBD, корпоративный, с возможностью выпуска карты на твоё имя — если когда-нибудь понадобится снимать наличные в РФ без объяснения происхождения.
— Сколько стоит?
— Десять тысяч — открытие счёта, трастовая декларация, выпуск карты. Минимальный остаток — двадцать тысяч. Итого — тридцать на старт.
— Тридцать.
— Герман, у тебя сорок три тысячи ликвидных. Ты вложишь тридцать — у тебя останется тринадцать. Это мало, я понимаю. Но «Полимаркет» скоро начнёт приносить.
«PrimeTarget» — в апреле. Через три месяца у тебя будет ещё сорок-пятьдесят. Это инвестиция в инфраструктуру, не в расход.
— Что нужно от меня?
— Те же сканы. И — подпись на трастовой декларации, можно у меня в офисе, в любой день.
— Хорошо. Я подъеду в пятницу.
— Договорились. И с праздником.
— И тебя.
Зелман положил трубку. Герман посидел минуту. Потом открыл «баланс. xlsx». Пересчитал. К маю — ноль ликвидных средств. Все деньги — в паспорте, в трастах, в долях. Это был рискованный план. Но отказываться от этого было глупо — инфраструктура словно сама шла в руки. Герман закрыл файл.
В два часа дня он поехал на корпоратив «Стригина Капитала» — в ресторан «Сыр» на Покровке. Музыка, тосты, разговоры о делах. Герман улыбался, пожимал руки, пил минеральную. Не вино — с февраля он не пил на офисных мероприятиях. Сказал: «На лекарствах». Никто не спрашивал, каких.
В четыре он уехал. Сказал, к Лизе. На самом деле в офис Зелмана на Тверскую. Зелман был один. Дверь открыл сам, провёл в кабинет. На столе лежала папка с документами.
— Вот трастовая декларация на Emirates NBD. Номинал — Абдулла Аль-Мансури, Шарджа. Ты — бенефициар, двадцать пять процентов. Документ хранится у адвоката в Дубае, копия — у меня. В российских и кипрских базах тебя нет. В дубайских — тоже, кроме декларации у адвоката.