Бабки! Бабки! Бабки! Экономический роман

8. Февраль

Герман сидел на диване в темноте. На экране телевизора — выпуск новостей. Диктор говорил ровным голосом. Внизу экрана бежала строка. За окном в Строгино было темно. Герман смотрел на экран полминуты. Потом выключил звук. Набрал Зелмана.

— Марк.

— Видел?

— Видел.

— Что делаем?

— Ничего. Ждём.

— Ждём чего?

— Открытия торгов. MOEX откроется в десять, как обычно. Потом — остановка. Потом — обвал. Это первый день. Дальше — санкции, бегство капитала, паника. У нас есть сорок восемь часов, чтобы сделать то, что мы должны.

— Что мы должны?

— Заработать. Не потерять. И — выйти в стейблкоины. Всё остальное — после.

Зелман положил трубку. Герман посидел минуту. Потом встал, прошёл в спальню. Лиза спала. Алиса спала. Герман оделся тихо — джинсы, свитер, куртка. Обувь в прихожей. Не включая свет, вышел из квартиры.

В пять утра Москва была пустая. МКАД — свободный, минус семь, снег. Герман доехал до Тверской за сорок минут. Поставил машину во дворе. Поднялся в офис Зелмана.

Зелман уже ждал его там. В белой рубашке, без пиджака. Два телефона на столе. Ноутбук открыт. На экране — график MOEX, обновлявшийся каждые тридцать секунд.

— Кофе? — спросил Зелман.

— Нет.

— Присаживайся.

Герман сел. Зелман закрыл ноутбук. Открыл бумажный блокнот. На странице — три колонки, написанные от руки ровным почерком.

— Слушай, — сказал он. — У нас мало времени. Герман кивнул.

— Первое. «OptionPro» и «PrimeTarget». «OptionPro» работает, «PrimeTarget» запускается первого марта, как и договаривались. Ничего не меняем. То, что произошло, — это хорошо для бинарных платформ. Люди сидят дома, боятся, ищут, куда поставить. У нас будет пик трафика в первые две недели. По «OptionPro» — удвоение выручки. По «PrimeTarget» — запуск в плюс с первого месяца. Зелман поднял палец. Второе — фронтраннинг. Стригин сегодня закроет все рисковые потоки. Никаких операций через клиентские счета. Если заметишь, что кто-то в «Стригине Капитале» делает что-то похожее, не вмешивайся, не сообщай. Сиди тихо. Твоя зарплата сохранится, но роли урежут. Это нормально. Нам «Стригин Капитал» сейчас только как прикрытие. Третье — эфир. У тебя позиция в минусе. Не продавай. Через два-три месяца ETH отыграет. Крипта — единственный актив, который в этой ситуации вырастет. Не сразу, но вырастет. Четвёртое — MOEX. Торги откроют в десять. В первые тридцать минут — обвал на тридцать-сорок процентов. Потом — остановка. Потом — снова обвал. К закрытию — минус пятьдесят. Когда это произойдёт, в торговлю не лезь. У тебя нет позиции, она и не нужна. Мы заработаем не на MOEX. Пятое — ADR, российские депозитарные расписки на Лондонской бирже. «Сбербанк», «Лукойл», «Газпром», «Яндекс». В Лондоне они торгуются. Сейчас падение на шестьдесят-семьдесят процентов. Можно шортить. Брокер — Interactive Brokers, через траст на Кипре. У меня там счёт, я добавлю тебя как управляющего. Ты ставишь шорт, я закрываю. Двадцать процентов прибыли — тебе. Шестое — вывод кэша. Все деньги, которые заработаем сегодня и завтра — в USDT. На кошелёк 1, через Kraken. Дальше — по схеме: кошелёк 2, миксер, кошелёк 4, кошельки 9—12, потом — кипрский счёт. Или сразу дубайский, если откроют к концу недели.

Зелман поднял глаза.

— Вопросы?

— Один. Если торгуют в Лондоне, почему мы шортим через Interactive Brokers, а не через «Стригин Капитал»?

— «Стригин Капитал» — российский брокер. Российский брокер сегодня — это санкционный риск. Любой счёт в российском брокере могут заморозить в любой момент. Interactive Brokers — американский. Счёт на кипрский траст. Юридически — кипрская компания, не российская. Это правильно.

— Понял.

— Иди. Открывай Interactive Brokers. Я пришлю логин и пароль на австрийский телефон через полчаса. Действуй.

Герман встал. Зелман окликнул его.

— Герман.

— Да?

— Сегодня ты заработаешь больше, чем за прошлый год. Если сделаешь всё правильно. Но если ты сегодня позволишь себе думать о том, что происходит за окном, ты ничего не заработаешь. Сегодня — не день для мыслей. Сегодня — день для расчётов.

Герман кивнул. Вышел.

В шесть утра он был дома. Лиза ещё спала. Алиса заплакала в шесть десять. Герман встал, взял её, покачал, дал Лизе поспать ещё полчаса. В шесть сорок Лиза встала, взяла Алису, покормила.

— Ты рано проснулся, — сказала она.

— Не спалось. Пойду в офис пораньше, аврал.

— Почему?

— Квартальная отчётность. Закрываем до конца недели.

Лиза кивнула. Не спросила больше. Герман поцеловал её в лоб. Поцеловал Алису. Вышел.

В семь тридцать он был в офисе «Стригина Капитала». Здание на Тверской почти пустовало — охрана, пара уборщиц, ни одного сотрудника. Герман поднялся на свой этаж, открыл кабинет. Сел за стол. Открыл рабочий компьютер. Открыл личный ноутбук.

На австрийском телефоне — сообщение от Зелмана. Логин, пароль, IP-адрес Interactive Brokers. Герман ввёл. Открыл платформу.

Российские ADR на Лондонской бирже. «Сбербанк» — последняя цена $11,40. Вчера закрылся на $14,80. Минус двадцать три процента до открытия. «Лукойл» — $42,50, вчера $58,70. «Газпром» — $3,20, вчера $5,10. «Яндекс» — $18,90, вчера $24,50. Лондон открывался в одиннадцать по Москве. У Германа было три часа.

Он не входил в позицию сразу. Ждал. Думал.

Зелман сказал — шортить. Но шортить что? Все четыре? Или только два?

Герман открыл график. «Сбербанк» — санкции США и ЕС придут первыми. Банк попадёт под SDN-листинг в течение недели. ADR обнулят или заморозят. Шортить сейчас по $11,40 — слишком поздно, рынок уже это учёл.

«Лукойл» — нефть подорожает на панике, но Лукойл под санкциями. ADR будут делистить. Шортить.

«Газпром» — то же самое. Шортить.

«Яндекс» — IT-компания, не под санкциями напрямую. Но российский эмитент, бегство капитала. Шортить, но осторожно.

Герман решил шортить «Лукойл» и «Газпром». Открыл позицию на тысячу ADR «Лукойла» по $42,50 и на пять тысяч ADR «Газпрома» по $3,20. Общая позиция — $58 500. Плечо — 1:3. Залог — $19 500. На счету траста Зелмана было сто двадцать тысяч.

Герман закрыл платформу и стал ждать.

В десять открылась MOEX. Как Зелман и сказал, произошёл обвал на тридцать восемь процентов за первые тридцать минут. Затем торги остановили.

В это время Герман сидел в кабинете в «Стригине Капитале» и согласовывал договор с «Долголетием». Подписал, отнёс секретарю. Вернулся.

В одиннадцать открылась Лондонская биржа. На открытиях обычно возникала повышенная волатильность — цена быстро менялась с большой амплитудой. Герман открыл платформу. «Лукойл» — открытие на $28,40. Минус тридцать три процента.

Позиция Германа в плюсе на $14 100. «Газпром» — открытие на $1,80. Минус сорок четыре процента. Позиция в плюсе на $7 000.

Итого — двадцать одна тысяча сто долларов нереализованной прибыли. За сорок минут. Закрытие позиций было на Зелмане.

К обеду «Лукойл» упал до $22. «Газпром» — до $1,40. Прибыль — тридцать пять тысяч. Герман пообедал в офисе. Сосед по столу — аналитик Костин — говорил по телефону с женой, голос дрожал. Герман не слушал.

В три часа дня Зелман прислал сообщение: «Закрыл. Жди отчёт».

В три тридцать пришёл отчёт. «Лукойл» закрыт по $21,50 — прибыль двадцать одна тысяча. «Газпром» закрыт по $1,35 — прибыль девять двести пятьдесят. Итого тридцать тысяч двести пятьдесят долларов. Двадцать процентов — Герману. Шесть тысяч пятьдесят долларов.

Герман посмотрел на цифру. Шесть тысяч. За один день. Больше, чем он зарабатывал за месяц на «OptionPro». Меньше, чем надеялся. Но это была первая операция нового типа. Первая операция, которая работала на чужой панике.

Зелман прислал второе сообщение: «Вывод сегодня. USDT на кошелёк 1. Разбей на три транзакции, разные объёмы, с разницей в два часа. Не торопись».

Герман открыл Interactive Brokers. Вывел прибыль траста на кипрский счёт. С кипрского счёта — на Kraken. С Kraken — на кошелёк 1, тремя транзакциями: в четыре, в шесть, в восемь вечера. Первая — две тысячи. Вторая — три тысячи пятьсот. Третья — пятьсот пятьдесят. Все в USDT.

Между транзакциями он работал. Согласовывал договоры, отвечал на письма. Участвовал в совещании — онлайн, камера выключена, микрофон выключен, слушал, как директор «Стригина Капитала» говорил про временную турбулентность и стратегическую устойчивость. Никто не понимал, что происходит.

В восемь вечера последняя транзакция ушла. Герман закрыл ноутбук, встал и вышел из офиса.

Москва выглядела странно. На улицах — машины, но мало людей. У метро — очереди в обменники. Герман проехал мимо одного — очередь в сорок человек. У банкоматов «Сбербанка» — очереди. Люди снимали наличные. Рубль падал.

Герман поехал в ресторан «Baccarat» на Малой Никитской — тот самый, где ужинал с Олегом Петровичем две недели назад. Зелман предложил встретиться снова.

Зелман уже ждал его там. Один, за тем же столом. Без пиджака, в белой рубашке. Два телефона на скатерти. Бутылка шабли открыта, бокал наполнен. Второй бокал — пустой, ждал Германа.

— Прошу, — сказал Зелман. — Выпей.

Герман сел. Налил себе. Отпил.

— Сколько? — спросил Зелман.

— Шесть пятьдесят.

— Мало.

— Первая операция.

— Ладно. Завтра будет больше.

— Завтра?

— Завтра. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Боевые действия — это не один день, Герман. Это длинный рынок. Мы на нём — правы. Не потому, что мы умные. Потому что мы с холодной головой в нём, пока остальные в шоке. Они паникуют, они боятся, они не знают, что делать. А мы знаем. Мы знаем каждый день. И каждый день мы будем забирать прибыль.

Герман кивнул. Отпил вино.

— Не знаю, что с Лизой делать, — сказал он.

— Что с ней?

— Она дома. С Алисой. Смотрит телевизор. Звонит матери. Я не знаю, что ей сказать.

— Ничего. Скажи — на работе. Скажи — всё будет хорошо. Не объясняй. Не успокаивай. Просто — будь рядом, но не слишком. Если заплачет — обними. А то, что ты пропадаешь на работе — это сейчас хорошо. Больше работы, больше денег, меньше разговоров. Понял?

— Понял.

— И ещё. Через неделю, когда первая паника спадёт, отвези их к матери Лизы. Пусть посидят там. А ты останешься в Москве. Скажешь, работа. Это будет правдой.

Герман кивнул. Они допили вино в молчании. Зелман расплатился. Они вышли.

На Малой Никитской было темно и тихо. Снег прекратился. Небо стояло низкое, чёрное. Где-то далеко выла сирена — «скорая» или полиция, не разобрать.

Зелман пожал руку и ушёл.

Герман стоял на тротуаре. Завибрировал российский телефон в кармане. Звонила Лиза. Он не хотел брать трубку, но игнорирование вызвало бы у неё только слёзы и вопросы, а этого он как раз хотел избежать. Поэтому ответил, сказал, что уже едет, что заглянет в

«Пятёрочку» и привезёт любимый Лизин пудинг с тапиокой и шоколадом.

Домой он приехал в одиннадцать. Лиза сидела на кухне, тёрла от слёз красные глаза. Алиса спала в колыбели в комнате.

— Где ты был? — спросила Лиза.

— На работе. Где я ещё могу быть?

— Ты видел?

— Да. Поэтому и приехал так поздно — на рынках и у клиентов паника. Нужно было всё привести в порядок.

— Что нам делать?

— Поужинать максимально вкусно. И тебе — съесть ещё вот это. Шоколад, сахар — сейчас это поможет. Я спокоен. У нас есть деньги. У нас есть подушка в валюте, рубль проседает — мы ничего не теряем. Деньги не заморозят. У нас есть жильё. Я никуда не уезжаю — здесь работа, недвижимость, твои родители.

Он стал выкладывать продукты на стол.

— Важно не паниковать. Начинается паника, сразу бери себя в руки и занимайся делом. Чем-то физическим. Хоть пыль вытирай, хоть приседай — лишь бы в мыслях не вязнуть. Я здесь, я никуда не исчезну. То, что я много времени провожу на работе, — да, это так. Но как иначе? Нам нужны деньги.

Они устроили поздний ужин — со слабосолёной форелью, рукколой, сливочным сыром. Лиза, успокоившись, завернулась в любимую пушистую пижаму с заячьими ушами и уснула.

Герман сидел на кухне, смотрел в окно. За окном в Строгино было темно и тихо. Он не думал о Лизе и Алисе. Думал о завтрашнем дне. Завтра — снова операции и ставки.

В шесть утра он встал. Лиза вовсю спала. Алиса тоже. Герман оделся, вышел и поехал в офис Зелмана.

9. Санкционный воздух

В марте город опустел. Не как в феврале — по-настоящему. Уехали те, кто мог. Уехали иностранцы. Уехали ИТ. Уехали те, у кого были вторые паспорта, вторые квартиры и вторые жизни.

Каждое утро Герман ездил на Тверскую. В «Стригине Капитале» половина столов стояла пустая. Костин — аналитик, который в феврале звонил жене дрожащим голосом — уехал в Тбилиси в середине марта. Не предупредил. Просто не пришёл в один из понедельников. Директор собрал оставшихся на этаже, сказал: «Временная турбулентность. Стратегическая устойчивость». Те же слова, что в феврале.

Зелман позвонил на второй неделе марта. Не на австрийский — на российский. Значит, разговор предстоял обычный.

— Завтра в двенадцать. Остоженка, дом двенадцать. Француз продаёт квартиру. Пятый этаж, окна на храм. Сто тридцать метров площадь. Год назад — миллион двести евро стоила. Сейчас — четыреста двадцать. Едет в Ниццу в пятницу. Наличные, тридцать процентов завтра, остальное — через нотариуса в течение недели. Ты будешь?

— Буду.

— Бери костюм и туфли. Они смотрят на обувь.

Квартира располагалась на пятом этаже. Лифт — старый, медленный. На площадке — две двери. За одной — француз. За другой — тишина: видимо, пустая квартира. Француз открыл сам. Высокий, седой, в сером свитере. Глаза уставшие. Зелман вошёл первым, Герман — вторым. Француз — за ними.

Квартира стояла пустая. Мебель уже вынесли. Остались только люстра в гостиной и кухонный стол. Окна выходили на Храм Христа Спасителя. Серое мартовское небо. Внизу — безлюдная набережная.

Француз говорил по-английски. Зелман тоже. Герман молчал.

— Четыреста двадцать тысяч, — сказал Зелман. — Тридцать процентов завтра, нотариус в пятницу.

— Шестьсот.

— Четыреста. Это последняя цена. Завтра утром у меня будут деньги. У вас самолёт в пятницу, насколько знаю. Если не продадите мне, продадите в апреле за триста. В мае — за двести. Я делаю вам одолжение.

Француз помолчал. Посмотрел на окна. На небо. На храм.

— Четыреста, — сказал он.

Зелман кивнул. Достал из внутреннего кармана конверт. Положил на кухонный стол.

— Сто двадцать. Наличными, евро. Распишетесь в договоре задатка, который я принёс. Нотариус — мой, на Покровке. Пятница, одиннадцать утра. Вопросы?

Француз покачал головой. Подписал. Зелман положил договор в портфель. Француз проводил их до лифта. Не попрощался.

В лифте Зелман сказал:

— Хорошая квартира. Перепродадим через два года за миллион. Или оставим. Решать тебе.

— Не мне, — сказал Герман.

— Тебе. Это твоя квартира. Я только дилер.

Герман не ответил. Всё это разворачивалось странно. И странной казалась щедрость Зелмана — зачем отдавать такую квартиру в Москве?

Через неделю встретились в Химках, в логистическом парке. Герман никогда там не был. Зелман тоже. Поехали вместе, на машине Зелмана, с водителем. Час проторчали в пробках. Пронеслись мимо ТТК, мимо бетонной развязки и заборов с рекламой «Сдам». Логистический парк — десять ангаров, парковка для фур, офисный модуль. Собственник — немецкий фонд, который в спешке уходил из России. Продаёт долю. Не всю — сорок процентов. Цена — сорок пять процентов от балансовой. Зелман назвал цифру в машине. Герман запомнил. Цифра оказалась меньше, чем он ожидал.

В офисном модуле сидел управляющий — немец, который не уезжал и оставался до конца. Он показал документы, ангары, парковку. Говорил по-немецки, Зелман тоже по-немецки. Герман молчал. Он думал: это актив, который не убежит. Бетон и земля.

Ежемесячные поступления от арендной платы. Конечно, такое нельзя вывести в USDT, нельзя пропустить через миксер. Но и нельзя заморозить. Останется в России, что бы ни случилось.

Зелман подписал предварительный договор в машине, на обратном пути. Подписал, не глядя.

В конце марта Зелман позвонил снова. На австрийский номер Ростовцева.

— Четверг. Восемь вечера. Закрытый клуб на Чистых прудах. Ужин с человеком из ЦБ. Замначальника департамента. Не называй его имя. Не запоминай имя. Он Иванов Иван Иванович. Будь в костюме. Никаких телефонов — оставишь в гардеробе. Никаких бумаг. Слушаешь. Улыбаешься. Отвечаешь, когда спрашивают. Про цифры — можешь. Про политику — нет. Понял?

— Понял.

— И ещё. Он любит бургундское. Не шабли. Запомни.

Клуб помещался в особняке. Не в парадном — в скромном здании с жёлтым фасадом и двумя окнами, выходящими на улицу. Вход — через двор. Охранник в чёрном костюме посмотрел на Зелмана, кивнул.

Гардероб. Узкая лестница. Второй этаж. Зал на три стола. Два — пустых. Один накрыт на четверых.

Человек из ЦБ уже ждал. Невысокий, плотный, в тёмно-синем костюме. Лицо обычное. Такое лицо забывалось через минуту. Четвёртый за столом — ещё один человек, без имени, без должности. Зелман его знал. Герман — нет.

Зелман представил Германа:

— Герман. Отвечает за цифры.

— Иван Иванович, — сказал человек из ЦБ. — Рад.

Сели. Официант — единственный в зале — принёс меню. Иван Иванович не открыл. Сказал:

— Бургундское. Что-нибудь из две тысячи шестого. И закуски — на ваше усмотрение. Официант ушёл.

Иван Иванович посмотрел на Германа.

— Марк говорит, у вас есть проект. Криптопереводы. Россия — ОАЭ — Турция. Оборот — через год — двадцать-тридцать миллионов в месяц.

Герман кивнул.

— Это так.

— Расскажите в двух словах.

— Российские деньги уходят в Дубай и Стамбул. Сейчас они уходят через серые каналы, дорогие и медленные. Мы делаем канал быстрый и дешёвый.

Иван Иванович кивнул. Принесли вино. Он пригубил. Кивнул официанту — налейте остальным.

— Хорошо, — сказал Иван Иванович. — Теперь мой ход. Что ЦБ думает про крипту? ЦБ сказал это публично. ЦБ будет говорить это ещё год. Но ЦБ — это не один человек, а департаменты. И не все департаменты думают одинаково. Мой думает, что крипта — это реальность. Что запретить её нельзя. Нужно регулировать. Но тихо. Без публичности.

Через пилотные проекты. Через структуры, которые мы контролируем. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Герман.

— Тогда — вопрос. Ваш проект. Он — пилотный? Или он — коммерческий?

— Коммерческий, — сказал Герман. — Но готов стать пилотным. Если это нужно.

Иван Иванович улыбнулся. Первый раз за вечер.

— Это правильный ответ, — сказал он. — Пилотный — это коммерческий, который работает по нашим правилам. Правила простые: прозрачность для нас. Мы видим все транзакции. Второе — непрозрачность для остальных. Никто не видит. Третье — доля. Не денег — внимания. Когда нам нужно что-то, вы делаете, не спрашивая. Четвёртое — когда мы скажем «Стоп!», вы останавливаетесь. Без объяснений. Принимаете?

Герман посмотрел на Зелмана. Зелман чуть кивнул.

— Принимаю, — сказал Герман.

— Хорошо. Марк пришлёт документы в понедельник. Через два месяца — пилот. Через шесть — полный оборот. Через год — двадцать миллионов. Если меньше — разговор не состоялся. Если больше, разговор будет другой.

— Хорошо.

Ужин прошёл. Бургундское — тёмное, дорогое. Закуски — мясо, сыры. Иван Иванович говорил мало. Четвёртый — молчал. Зелман говорил — о погоде, о вине и футболе.

Герман молчал. Когда подали кофе, Иван Иванович встал.

— Рад был познакомиться, — сказал он. — До понедельника. Он ушёл. Четвёртый ушёл следом. Зелман и Герман остались.

— Хорошо, — сказал Зелман. — Очень хорошо.