На Халяву!

Глава 2. О ночном дожоре и нечистых открытиях

Геннадий Игнатьевич явил нам свой лик только ближе к вечеру и застал нас на кухне. Мы с Чудом сидели за пустым столом и, по-братски разделив пакет, хрустели морожеными пельменями.

— Это что за безобразие? — возмутился препод расхищению холостятского рациона.

— Когда проснулись, жрать хотелось, как не в себя, — после побудки Дамиль выглядел почти человеком: сонный, взъерошенный, в мятой рубашке и со следом от подушки на щеке. Не знаю, как он отреагировал на мой эпичный «засып», но, очнувшись, я обнаружила его мило посапывающим на соседней подушке. Что могу сказать о нашей совместной около-ночи? Выспались мы на славу!

— Вам что, жалко? — возмутилась я, нутром чуя, что таки да, жалко.

— Жлоб, — постановил Чудо, отбирая у меня пельменьку.

Геннадий Игнатьевич смерил нас уничижительным взглядом, подошел к одному из столов и откинул крышку. Там была старомодная и газовая, но все же плита:

— А сварить никак?

— А! Ну да… Так, а зачем мы здесь сегодня собрались? — когда стыдно, лучше сразу нападать. — Мне еще сегодня за молоком надо, — вдруг вспомнила я утренний завет мамы.

Геннадий Игнатьевич и Малюгин переглянулись, и препод спросил:

— Ты что, ничего ей не рассказал? За несколько часов?

— А надо было? — глаза паршивца были чисты и невинны. Но Крокодил выглядел так, словно его можно было зачислять в наш клуб нелюбителей Чуда. Дамиль повернулся ко мне, — Солнышко…

— Фетисова… — в то же время начал Крокодил, и меня пробрало:

— Народ, меня Алена зовут! — Крокодил не был готов мириться с моими капризами, потому я скоренько поправилась, — Вернее, Геннадий Игнатьевич, называйте меня по имени вне института, пожалуйста. А для Вас, — я повернулась к Чуду, — я Алена Викторовна.

— Солнышко, ты что, как неродная, по имени-отчеству и на Вы? — парировал тот, — Мы же в одной постели спали, одни пельмени ели…

— Вы в состоянии помолчать? Оба? — не выдержал Геннадий Игнатьевич. Мы послушно умолкли.

— Фетисова, — не внял моей просьбе профессор. — Ты как умудрилась фамильяра вызвать?

— Кого? — я, видно, ослышалась

— Фамильяра, солнышко, фамильяра, — пропел Малюгин, — Ты же умная девочка, сама додумаешь.

Я переводила взгляд с одного на другого — уважаемого профессора и типичного представителя золотой молодежи — и тихо офигевала. Конечно, я все поняла и даже не слишком-то удивилась, но…

— Я не мальчик со шрамом, в замок к черту на куличики не поеду. Мне универа за глаза хватает.

— Выросла ты из замков и волшебных палочек. Хотя, спасибо мадам Роулинг, объяснять современным детям концепцию ворожбы не нужно… Так как ты получила фамильяра?

— Это Халяву-то? — дошло до меня. — По пентаграмме вызвала, мне Катька Авдеенко рисунок дала, — сдала я подругу с потрохами.

— Халяву? Авдеенко дала рисунок? — было ощущение, что Крокодил вот-вот сляжет с приступом. — Сама?

— Ну да…

Крокодил молча вышел, роясь в телефоне. Похоже, пошел песочить Катьку.

— Солнышко, я в восхищении, — Малюгин развалился на стуле. — Ты и впрямь, как говорит Гена, прирожденный практик. В курсе, что фамильяра полковена порой не может вызвать?

— Не в курсе, — я в уме взвешивала, на какой срок потянет неучтенный фамильяр. Филей мне подсказывал, что на большой.

— Теперь знаешь, — не смутится Малюгин. — Давай я тебя кратенько просвещу, пока Гены нет. Ты, главное, не волнуйся, а то вредно это. На вот, пельмешку съешь.

Я как в трансе взяла протянутый пельмень и захрупала им в ожидании рассказа. Горе-сказитель приосанился. Как это у него получилось с учетом-то позы? Небось, магия…

— У нас тут все просто. Каждый третий-четвертый не совсем человек. Обычное дело. Ты вот — ведьма, причем вся из себя классическая, в средневековье первая стояла бы в очереди на аутодафе. Есть еще ведьмаки и нежить, и ее немало. Живем мы все обычной жизнью, но чуть лучше…

— Долго?

— Что долго? — Чудо за моим полетом мысли не угнался.

— Живете долго?

— Да нет, как все. Богатство также не прилагается. Здоровье покрепче, но мы и чаще порчи от своих же хватаем.

— И замка нет? — на всякий случай уточнила я.

— Нет, — усмехнулся Дамиль, но не как обычно, а почти по-доброму, понимающе.

— А какие плюшки?

— Вы обладаете ворожбой, — вернулся на кухню Геннадий Игнатьевич, — Это огромная ответственность…

— Эй, — возмутилась я, — я вообще-то про преимущества спрашивала!

— А нетути их, — осклабился Малюгин, разведя руками. — Лишь повышенная социальная ответственность и толстые папки личных дел в госорганах.

— Так нечестно, — пробурчала я, но меня уже никто не слушал. Сильные мира сего (или не очень сильные, откуда мне знать магическую иерархию?) обсуждали, что делать с моей бренной тушкой.

— Так, солнышко, сейчас мы тебе защитные амулеты отжалеем, и поедешь домой, — объявил Малюгин.

— Вы поедете к ней домой, — голосом нажал Геннадий Игнатьевич, — и ты лично её отвезешь!

— Делать мне больше нечего!

— Зачем мне в принципе что-то защитное? — забеспокоилась я. — У вас в мире настолько опасно?

— У нас в мире все спокойно, но кое-кто — не будем показывать пальцем — выкинул в окно собственного фамильяра, — Дамиль, похоже, наслаждался моим недоумением.

— И что? — не стала я давить в себе собственнический порыв, — Фамильяр-то мой: что хочу, то и делаю.

— Вот из-за подобного отношения к жизни у Вас и проблемы, Алена, — Геннадий Игнатьевич был строг и категоричен. — Фамильяр обладает собственной жизненной позицией и уникальным характером. Он намного сильнее начинающей ведьмы, и на пренебрежительное отношение может обидеться, а тогда жди беды: он в состоянии и порчу навести, и проклятье наслать, и это только цветочки!

— Я прониклась, правда. Кто ж знал, что кошка мстительная окажется…

— Фетисова!.. — сказать Крокодилу хотелось много чего, но исключительно нелестного.

Я хотела выяснить еще что-нибудь интересненькое, но не успела: мужчины начали колдовать. Первая в моей жизни магия, не считая злополучной пентаграммы, выглядела… никак. Дамиль и Крокодил по очереди помахали вокруг меня руками (без ощутимого эффекта), дали дешевенький браслет — дар ближайшей барахолки — и отправили восвояси. Я не успела ни опомниться, ни даже попрощаться с профессором. Хорошо хоть зачетку машинально схватила.

В машину мы с Чудом садились молча, причем моя сумка снова была не в моих руках. Куда меня везти, Дамиль не спрашивал: у магов, похоже, свои агентурные сети. За время пребывания в гостях я уже поспала и поела, и потому была полна кипучей энергии. Для очистки совести я заглянула в зачетку и — о чудо! (Не к ночи будь Малюгин помянут) — обнаружила там даже не зачет, а полноценную пятерку, причем по экзамену.

— Не, была несправедлива, каюсь. Работает Халява, молодец, родненькая… — пробормотала себе под нос, но мой нечаянный водитель услышал.

— Ты это о чем?

— Да у Кр… Геннадия Игнатьевича пятерку честным путем получить практически нереально, а мне и без ответов привалило.

— Повезло, — согласился Малюгин, — А ты своего фамильяра реально Халявой кличешь?

— Ну да. Я же ночью именно Халяву для зачета вызывала, — нехотя призналась я в преступлении против здравого смысла. — Потом придумаю нормальное имя, когда поймаю кошку.

— Я тебя разочарую: имя ты фамильяру уже дала, и на любое другое он откликаться не будет, — Дамиль смаковал мой конфуз. — Ты представь: фамильяр Халява… Кратко — Хала. Красота!

— Ты из моего кота булку не делай! — обиделась я за питомца и решила отомстить. — У тебя самого-то фамильяр есть?

— Есть конечно! — оскорбился Малюгин и чуть не врезался в переднее авто, хотя обычно водил вполне аккуратно.

— А как зовут? — коварства мне было не занимать, но Дамиль не кололся:

— Если позову по имени, он сюда явится. Хочешь пятнадцать кило волчатины на колени?

Я отказалась от такой чести, хотя мысленно заметку про волчатину сделала.

— А в чем смысл фамильяров? Я читала немало фэнтези, но так и не поняла.

— Знаешь, а трудно сказать, — когда Дамиль переставал язвить, то становился вполне сносным собеседником. — Фамильяр отражает внутреннюю суть чародея и является подстраховкой — берет на себя порчи и проклятья, предупреждает об опасности, помогает в ворожбе, выполняет мелкие поручения. Он, по сути, сгусток твоей же силы с характером.

— А характер не зависит от моего? — уточнила я с надеждой. — Ты ведь утверждаешь, что фамильяр — полноправная личность?

— Вынужден тебя огорчить: характер зависит и от тебя, и от имени фамильяра, — Чудо предвкушал следующий вопрос, и я не стала его разочаровывать:

— А какой будет характер у Халявы?

— А не знаю! — фонарь, под которым мы проезжали, уронил рыжий свет на шкодливую улыбку парня. — Наверное, все у него будет на халяву. И у тебя, если ты с ним поладишь.

— Боюсь подумать, какой характер у твоего фамильяра, — Малюгин на провокацию не поддался, оставив меня гадать на кофейной гуще. — А магия — это сложно?

— Не магия, а ворожба, — с серьезным видом поправил он, — Будь патриотичней. И нет, не так сложно. Чародейство — штука больше в душе, а не в руках. Коль родилась ведьмой, — он шутливо подёргал меня за рыжую прядь, — ведьмой и останешься. И смотреть будешь в суть.

Я не нашлась, что на такое ответить, и отвернулась к окну. Оказывается, Геннадий Игнатьевич пришел к нам не под вечер, а уже чуть не в ночи, и теперь на Москву опустились теплые сумерки: апельсины фонарей мягко сияли, привлекая мотыльков и прочую мелюзгу, которая кружила в лучах света в каком-то безумном шаманском танце. Где-то под крышами ворковали голуби; самый большой город страны будто погрузился в оцепенение, и на тротуарах можно было повстречать разве что влюбленную парочку. Вероятно, если бы Малюгин не был такой бездушной скотиной, я предложила бы ему притормозить и прогуляться под звездами, которые в кои-то веки были видны за светом огней мегаполиса…

— Выйдем? — спросил Дамиль. — Тут до твоего дома далековато, но можно и пройтись немного.

Реагировать я никак не стала и просто вылезла из авто, как только оно остановилось. В воздухе разливался нежный аромат жасмина, обволакивая редких прохожих и перебивая тяжелый запах прогретого за день асфальта. Дневная жара спала, и теперь мне в толстовке было немного зябко, но я ни за что не променяла бы эту ночь на тепло салона машины.

— Не мерзнешь? — прозрачно намекнула я Дамилю, что сама стою в кофте, пока он щеголяет в пиджаке. — Или заклинанием греешься?

— Закаляться надо, а не чарами разбрасываться, — он сделал вид, что не понял, как и всегда, когда ему это было выгодно. — Домой?

— Не, — помотала головой я, призывая к порядку склероз. — Молоко.

Малюгин застонал, бесповоротно разрушая окружающую красоту:

— Солнышко, и в кого ты такая ответственная?

— В Геннадия Игнатьевича, — я шутливо его толкнула и направилась в сторону ближайшего минимаркета.

— Что, я тебе уже больше по душе? — догнал меня вопрос, но я лишь покачала головой. За этот день я разговаривала с Чудом больше, чем за два курса института вместе взятые, когда он приходил к Крокодилу в учебные дни; я даже «переспала» с ним! Поэтому воспринимать его стало несколько проще. Но…

— Да нет: ты все тот же, я тоже не меняюсь. Мы разные, Малюгин, и сегодня вместе исключительно по указке Геннадия Игнатьевича.

— Двух таких, как ты или я, Москва бы не выдержала, — заговорщически шепнул он мне на ухо и мстительно добавил, — с-солнышко.

Дверь магазина Дамиль передо мной, разумеется, придержал, показывая публике маску обаятельного засранца. Лучше бы пиджак отдал! Публики в такой час было не много: пара человек сомнительной трезвости в секции алкоголя, припозднившаяся мамочка с коляской да несколько человек того сорта, что после работы готовы податься куда угодно, лишь бы не домой.

Мы с Чудом рассредоточились по небольшому пространству, чтобы нас никто по пьяни не принял за влюбленных. Куда пошел мой сопровождающий, я не следила, но точно не к алкоголю. Я, в свою очередь, запаслась молочкой на пару дней вперед, чтобы не переться сюда завтра, как в школьные времена. К сожалению, магазин был непродвинутым, кассы самообслуживания не было, и пришлось маяться в короткой очереди к обычной. Как нарочно, на горизонте нарисовался Дамиль с хлебной нарезкой, батоном колбасы и солеными огурчиками в стеклянной банке.

— Обслужу одного, потом закрываюсь на перерыв, — прокудахтала кассирша и сделала приглашающий жест Чуду, будто очереди в моем лице не существовало.

— Нам на один чек, — Малюгин лучезарно улыбнулся усталой женщине средних лет, пробившей мое молоко с гримасой серийного маньяка. Та не поддалась и не растаяла, но от щедрот души протянула мне узорчатую коробочку:

— Отдам за полцены.

— Спасибо, не нуждаемся, — кашлянул в кулак Дамиль. Оказалось, что в неловкой ситуации уши у него начинали потешно краснеть.

— Поберег бы здоровье девочки, — тетка оскорбилась тем, что ее порыв не оценили, и не могла не вставить финальные пять копеек.

Во время их диалога я скосила глаза на загадочную пачку. Призом мне стало понимание, что отзывчивые граждане уже в энный раз за день почти уложили нас в постель. После интимного открытия мешкать не хотелось, и я, оплатив покупку прежде Малюгина, рванула к дверям, оставив его разбираться с продуктами.

На выходе мне послышалось мерзкое подхихикивание, хотя вокруг никого видно не было. Решив, что мне померещилось, я шагнула в ночь. Нелогично, но ни магазин, ни подмигивающая огнями Москва больше не казались мне уютными, а в сердце поселилась иррациональная тревога…

— Ну и куда ты умотала? — Малюгин нагнал меня почти у бэхи. Гулять категорически расхотелось, и до машины я добежала в рекордные сроки: и не скажешь, что физрук на меня куклу вуду делал перед ГТО.

— Замерзла, — ведьмы славились мстительностью, и я попробовала отвоевать место первой ехидны.

— Да ладно тебе, все мы люди.

Залезть в машину с покупками оказалось не так просто. Малюгин в упор не желал отпускать пакет со жратвой, а бэха числилась если не раритетом, то заслуженной трудягой, не рассчитанной на издевательства двадцать первого века. Кончилось тем, что Дамиль втиснулся на водительское и второй раз за сутки свел близкое знакомство с моей сумкой.

— Солнышко, вот что ты из себя современную корчишь? — просипел несчастный, выуживая из-под себя верную защитницу моей чести и губительницу чужих достоинств. — Берцы, косуха, сумка с шипами, чтоб ее…

— Да, в один прекрасный момент достали бантики-косички-юбочки, и меня Люда Новикова призвала к эмансипации, — галантерейное изделие было обезврежено и сослано за заднее сиденье, и я с чистой совестью бухнулась на переднее, кожаное. — Вижу, на тебя, Малюгин, косуха произвела особое впечатление?

— Я тебя в ней в первый раз увидел, — признался он. В его словах просквозило что-то незнакомое и душевное; если бы не…

— В косухе ты меня впервые заметил — это под конец-то года. Да и то потому, что мы на лестнице столкнулись.

— Ты мне тогда все ботинки своими вездеходами оттоптала! — припомнил мне Чудо, шурша пакетом. В голосе его прорезалась ностальгия, которую я в тот день не запомнила, когда он очень однозначно отозвался обо мне на лестнице.

— Меня, между прочим, потом еще год металлисткой дразнили.

— Прости, — раздалось справа совершенно неожиданно. Я оглянулась на Малюгина, но тот, вопреки обыкновению, смотрел серьезно. Сей миг был краток! — С другой стороны, мы в расчете. Ведь это ты меня Чудом окрестила?

— В тот день я была еще добрая — не благодари.

— Не стану. Молочка нальешь? — и нехороший человек протянул одноразовый стаканчик, купленный в том же магазине.

А я что? Я ничего. Раз Дамиль и так за мой счет ел, то следовало ему помочь. Потому молока я налила щедрой рукой, взамен получив чисто мужской бутерброд по рецепту хлеб-колбаса в пропорции один к одному.

— А плохо не станет? — спросила я у самоубийцы, откупоривавшего к молоку банку с солеными огурчиками.

— Станет. Потом,— Малюгин сунул мне банку — снять первую пробу:

— Не отношусь к типу людей, живущих одним днем.

— Мне больше достанется, — не стал он уговаривать, прихлебнул молоко и скривился. — Фу, какая кислятина!

Я, не поверив, последовала его примеру и тоже скуксилась:

— Неужто озабоченная тетка подсунула нам кефир?

— Не гони, кефир вкусный, — возразил человек нетрадиционных кулинарных взглядов. — А это, солнышко…

От гастрономического откровения меня спас пушистый черный хвост, мазнувший по щеке. По приборной панели прохаживалась Халява собственной персоной и чхать хотела на амулетики Геннадия Игнатьевича. Кошка не издавала ни звука, но смотрела с насмешкой, как на малых детей в песочнице. Заполучив всеобщее внимание, Халява последний раз махнула хвостом, да так, что несколько шерстинок попало в мой стаканчик с молоком, и растаяли сизым дымом.

—…была порча… — закончил мысль Дамиль и сунулся ко мне в стакан. — Дай-ка сюда.

Несмотря на свои же слова, он пригубил мое питье. Одобрительно хмыкнул и сделал глоток смелее, причмокнув.

— Тебя не смущает, что туда кошка шерстью насорила?

— А ты сама попробуй, — Дамиль милостиво протянул мне мой же стакан.

Пить из него после кошки и Малюгина я брезговала, но уж больно было интересно, почему последний такой довольный. Да, правы были люди: не знаю, как моего фамильяра, а меня любопытство погубит наверняка.

— Молоко. Вкусное, — оценила я, отпив строго со стороны противоположной той, что слюнявил Чудо.

— Именно! — Дамиль вернул стакан «на базу» и закусил огурчиком, — И это означает, что мы зря у Гены день проели-проспали. Фамильяр снял порчу с молока, значит, и тебе пакостить не станет.