- -
- 100%
- +
Неведомая сила отбросила вурдалака от колыбели, ударила о стену и вышвырнула затем в окно. Невесть откуда взявшийся сквозняк заботливо захлопнул распахнутые створки — не дай бог, дитя простудится.
Рухнув на булыжную мостовую, вампир конвульсивно дернулся несколько раз в агонии и затих. Мелкие ноябрьские снежинки, медленно падающие с сумрачного вечернего неба, таяли в широко открытых остекленевших глазах и на желтоватых от длительного воздержания клыках.
***Ранним утром по пустынным, едва присыпанным легким снежком, как будто убеленным сединой, улицам неторопливо тащилась унылая колымага. Рассохшиеся колеса, немилосердно поскрипывая, то и дело соскальзывали с обледеневших, словно смазанных маслом, камней мостовой. На козлах сидели два живописно одетых оборванца. Один, державший вожжи, зябко позевывал, рискуя ненароком вывихнуть себе челюсть; другой мирно дремал, и голова его покачивалась в такт движению.
Редкие прохожие испуганно жались к стенам домов. Свисающая с борта повозки безжизненно болтающаяся рука выдавала ее скорбный груз — трупы убитых за ночь горожан.
Возница, приложившись к полупустой бутылке, толкнул в плечо своего товарища.
— Вона, гляди, еще один.
Он натянул поводья, но лошадь, до этой минуты совершенно покорная и флегматичная, проявила недюжинное упрямство, не желая сворачивать в переулок.
— Смотри-ка, опять доходяге нашему вожжа под хвост попала, — вздохнул кучер, укрощая строптивца парой добрых ударов хлыста.
— Не нравятся ему иные покойники, уж я давно приметил.
— Никак энтот живодером был.
— Али кровопивцем.
— Тьфу на тебя, окаянный! Не дай Бог!
Разбитые колеса колымаги остановились впритирку, едва не переехав вампира.
— Грузи жмурика, — велел возница.
— Снова волки, что ли, объявились?
— С чего ты взял?
— Глянь, у мертвеца-то одно ухо отгрызли.
— А ну как его и вовсе не было?
— Может оно и так. Давай-ка, пособи. Не боись, не цапнет.
— Тяжелый, ирод.
И телега, приняв очередной груз, продолжила свой печальный путь.
***Жак ехал по пригороду Парижа Сен-Мишель, и грустные мысли терзали его. Вот тут, на улице Ада, расстались они в прошлый раз с хозяином. И ведь он сам, только он сам виноват во всем! Будь прокляты эти руки, державшие тогда вожжи! Зачем же, зачем свернул он на эту богомерзкую улицу?! Надо было сделать небольшой крюк через Фобур Сен-Жак! Глядишь, святой и помог бы, заступился за графа.
И встретился он снова с хозяином, вот дьявольская издевка, тоже на улице Ада, но на сей раз в противоположном конце города. Жак прикрыл веки, и рвущие душу картины поплыли у него перед глазами.
…Шарль Сансон, парижский палач, сын палача и отец будущего палача, жил в просторном двухэтажном особняке, за которым располагался громадный сад, скорее напоминающий парк. Кровавое ремесло приносило исполнителю приговоров весьма солидный доход. Хотя немногочисленные знакомые и отзывались о Шарле как об очень мягком и добродушном человеке, большинство обывателей боялись и ненавидели его. И принимали как должное, что дом Сансона стоял на улице д’Энфер. Словно в насмешку, улица эта через каких-нибудь сотню шагов переходила в рю Парадис. То есть, образно выражаясь, палач проживал в Аду, но вместе с тем поблизости от Рая. И торговки рыбой, проезжающие в базарный день на рынок Ле-Аль по старой улице Святой Анны, могли по своему усмотрению свернуть хоть на Небеса, хоть в Преисподнюю.
В те времена тела и вещи казненных поступали в распоряжение исполнителя приговоров, который должен был либо за определенную мзду передавать их родственникам, либо оплачивать погребение невостребованных трупов из собственного кармана. Поэтому обслуживание людей знатных и богатых было, конечно, делом гораздо более прибыльным. Беда лишь в том, что эпоха, когда под нож косяками пойдут личности известные и состоятельные, была еще далеко впереди.
С содроганием вспоминал Жак, как подъехал тогда к дому на улице д’Энфер. Сансон принял его весьма радушно, видать, гости заглядывали сюда нечасто. И сразу провел через сквозной вестибюль первого этажа прямиком в сад. Мимо клумб с благоухающей лавандой они проследовали на боковую аллею, спасающую от уже начинающего припекать солнца. Палач не любил принимать посетителей при домашних.
Торг был недолгим. Сансон не заламывал несуразную цену за свой скоропортящийся товар. Особенно при виде заплаканной вдовы или, к примеру, почерневшего от горя слуги. Ударив по рукам, они обогнули особняк и оказались на внушительного размера переднем дворе, заполненном добротными постройками. А дальше — как в тумане. Заложенная доверху дровница… Сучковатые, сладко пахнущие поленья… Скрежет ключа в замке… Распахнутый зев ангара… Щербатая кирпичная кладка… Прогибающиеся ступени… Могильный холод подвала… Хозяин.
***Черная ночь. Черные плащи. Черные, вымазанные сажей лица, как это принято у преступников, промышляющих под покровом темноты. Ворота, выходящие на улицу Нёв-Сен-Рок, беззвучно приоткрылись и затворились вновь, поглотив, словно чудовищная пасть, две фигуры. Проникнув за церковную ограду, святотатцы оказались фактически на строительной площадке.
Храм Святого Роха, заложенный юным королем Людовиком XIV и его матушкой Анной Австрийской еще шестьдесят лет назад, почти все это время находился в заброшенном состоянии. Лишь недавно, благодаря средствам, собранным по лотерее, было возведено наконец центральное строение комплекса — часовня Богородицы. Круглой формы, подобно чаше лампады, освещающей тайные убежища первых христиан, она служила не только культовой, но и погребальной цели: цоколь часовни и кольцевой проход предназначались для захоронений прихожан.
Многое придется повидать церкви Святого Роха на своем веку. И хлесткие удары картечи, и бесконечные повозки со смертниками, тянущиеся от Консьержери к гильотине на площади Согласия, и нашествия распоясавшейся черни, и надругательства, и разграбления. А через пятьдесят лет тут сочетается священными узами брака самый известный сексуальный извращенец всех времен и народов маркиз де Сад. И земля не разверзнется у нечестивца под ногами, и не провалится он ни то что в геенну огненную, но даже не в холодный, остужающий непотребные позывы, подвальный склеп.
Но все эти напасти еще впереди. А сегодня юный храм, пока до конца не достроенный, давал последнее пристанище отошедшим в мир иной. Множество знаменитых и достойных людей со временем упокоится тут.
Вот почему четыре месяца назад Жак привез тело графа именно сюда, а не на переполненное кладбище Невинных, куда с улицы Ада было бы добираться гораздо сподручнее.
Десять ливров пришлось внести за место в крипте в церковную кассу, и это даже без панихиды. Плюс шестнадцать су непосредственно могильщику.
***В углу кладбища мелькнула неясная тень.
— Ром, что это? — встревоженно обернулся Жак.
— Не бойсь, ничего страшного, — ответил его спутник, которого на самом деле звали Жеромом. — Души покойников. Они не опасны.
— И давно появились?
— Месяца с два-три.
— Не гони, приятель. Ты сколько тут служишь?
— Шешнадцатый годочек пошел.
— И где ж эти души прежде были?
— Так могилки-то раскопали, — пожал плечами Жером, поигрывая вынутой из-под плаща короткой, острой как бритва лопатой. — Вот они, бедняги, и ищут пристанища.
— Так раскопали-то сто лет назад. Еще старая королева жива была.
— Ну, не знаю… Это ты у нас таперича грамоте обучен, вот и растолкуй мне, откуда они появились. Только вреда от них никакого.
— Черти в аду тебе растолкуют.
Жак бросил мгновенный взгляд в другую сторону, и опять ему почудилось какое-то движение.
— Ох, не нравится мне это, ох, не нравится…
— А может, и не души, кто ж их знает. Но не мертвяки, это точно.
— Ты-то почем знаешь?
— Видал как-то раз. Жуть…
Они зашли в часовню, и Жером запалил потайной фонарь.
— Сюда, — указал он на вход в подземелье, обозначенный изображениями черепов и дымящихся курильниц.
Спустившись в крипту, могильщик отыскал нужное место.
— Держи, — передал он светильник.
Озорно крутанув древко вокруг запястья, Жером вонзил заступ. Земля подавалась очень легко.
— Пусто, — озадаченно пробормотал он спустя какое-то время.
— Как?! — воскликнул стоящий за спиной Жак. — Ты не ошибся? — Мельком глянув в яму, он снова бросил настороженный взгляд назад, на вход в подвал. — Это точно здесь?
— Ты что, брат! Мы же вместе твоего хозяина тут похоронили.
— Так-то оно так. И где же он тогда?
— А я почем знаю?! Наверное, кто-то выкопал…
— Проклятье! Ром, — сурово сказал Жак, — хозяина надо найти. Поспрошай у своих. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.
— Это как Бог свят, — согласно кивнул Жером.
Едва несостоявшиеся гробокопатели вышли из часовни, как тени начали мелькать со всех сторон. Они закружили безумным хороводом, постепенно сужая кольцо и приобретая реальные очертания.
— Мертвяки! — в ужасе завопил могильщик.
— Не дрейфь! — с леденящим душу спокойствием произнес Жак, выхватывая шпагу. — Никакие это не мертвяки. Обычные вампиры.
— А-а-а-а-а!! — зашелся пуще прежнего Жером.
— Спиной к спине, каналья! — воскликнул Жак. — Отобьемся, чай не впервой. Эх, хозяина нет, уж он бы повеселился!
Уверенность товарища придала смелости и могильщику — он обернулся в противоположную сторону, грозно выставив перед собой лопату.
— Ром, осаживай, не махай! И лицо плащом прикрой, чтоб не обрызгало. Кровь ихняя ядовита очень!
Жак неуловимым движением, на одном выпаде, выколол ближайшему вампиру оба глаза. Тот завизжал и завертелся волчком, уступая дорогу. Тотчас появился другой, но и его постигла та же печальная участь.
— За мной!
— У-у-у-эх! — раздавался за спиной рев распалившегося не на шутку Жерома.
— Да полегче, бестия, говорят тебе!
Так, шаг за шагом, продвигались они в направлении уличных ворот. Вампиры несли жестокие потери, но продолжали наседать.
Вдруг послышалось негромкое шипение. Жак невольно отпрянул и взглянул под ноги, хотя вряд ли смог там хоть что-нибудь рассмотреть. К тому же встреча с ползучими гадами ему, облаченному в высокие кавалерийские сапоги, ничем дурным не грозила.
И тут же, как по мановению волшебной палочки, вурдалаки превратились опять в бесплотные тени, растворившиеся без следа среди замшелых могильных плит.
— Славное было дельце! — расхохотался, опустив свое страшное оружие, могильщик.
Кровь, залившая лицо и руки, смешавшись с сажей, придавала ему вид туземца, привезенного из далекой Америки.
— Ай да мертвяки! Пусть теперь только сунутся!
Жак печально взглянул на товарища.
— Извини, брат. Я же предупреждал…
Короткий удар шпагой, и он, не оглянувшись, зашагал прочь.
***Над трущобами Нанта курился омерзительный дымок тлеющих человеческих душ. Ночлежки, кабаки и воровские малины, как магнит, притягивали отбросы общества. Между ними затесались лавчонки существ еще более презренных, паразитирующих даже на человеческом отребье: «фурга», или скупщиков краденого, и «людоедок» — старух, промышляющих сдачей вещей напрокат публичным девкам.
Грабители с большой дороги, беглые каторжники и мелкие жулики низшего разбора чувствовали себя здесь как рыба в воде: стражи порядка появлялись тут лишь изредка, да и то в качестве клиентов.
Дома терпимости всех рангов не страдали от нехватки посетителей. Продажные полицейские и матерые уголовники, почтенные отцы семейств и закоснелые развратники — все они имели шанс вступить в своеобразное родство, даже не подозревая об этом. Но основную массу составляли, конечно же, истосковавшиеся по дамским прелестям моряки, коих в крупном портовом городе всегда ошивается предостаточно. Кроме матросов с невольничьих судов, которые, не имея недостатка в женщинах, предпочитали просаживать потом и кровью заработанные деньги в тавернах и кабаре2.
В те времена Нант был одним из центров позорного, но очень прибыльного промысла, так называемого торгового треугольника. В европейских гаванях на борт кораблей принимали устаревшие ружья, порох и стеклянные бусы, и шли к западному побережью Африки. Там у местных царьков меняли промышленные изделия на рабов. Потом путь лежал в Вест-Индию, где живой товар продавали, и с грузом сахара и рома возвращались назад.
Больше всего работорговлей занимались португальцы, но и англичане с французами тоже внесли сюда свою недостойную лепту. И три четверти французских кораблей, занимающихся этим отвратительным ремеслом, выходили тогда из Нанта.
Наиболее тяжелым и опасным был «средний пассаж» — из Африки в Америку. При погрузке на суда черных невольников, женщин отделяли от мужчин и помещали на корму, где меньше качает. Самых фигуристых содержали в отсеке между каютой капитана и кубриком команды, и весь двухмесячный трансатлантический переход использовали в качестве наложниц. Поэтому, сойдя на берег, матросы, пресытившиеся плавучим борделем, уже не устремлялись со всех ног в бордель сухопутный, как их собратья.
Справедливости ради стоит сказать, что моряки нанимались в подобные экспедиции крайне неохотно — только при хроническом безденежье или чтобы поскорее убраться из Нанта. А большинство вербовали просто вульгарным обманом — хозяева питейных заведений были обычно в доле с судовладельцами. Случалось, даже и насильно: стоило ослабить бдительность — и рекрут, опоенный зельем, продирал глаза уже в открытом море.
Каторжная работа, убийственный климат, болезни и бунты чернокожих сводили в могилу за каждый рейс чуть ли не каждого пятого, не меньше, чем среди перевозимых негров. Собственно, и сами они были на невольничьем корабле практически рабами, а в каком-то смысле даже хуже. За умерший живой товар капитан нес убытки, тогда как жалование погибшего матроса смело можно было записать в статью дохода.
***Граф де Плермон, переодетый простолюдином, осторожно пробирался по грязным улочкам городского «дна», не реагируя на приставания стоявших чуть ли не на каждом углу «зазывалок», проституток низшего пошиба. Маскарад был тут жизненно необходим, ведь человека в богатом костюме почти наверняка очень скоро забили бы до смерти и, обобрав до нитки, нагишом спустили в Луару.
Что же делал де Плермон в этом богом забытым месте? Какой смысл искать преступников там, где едва ли не каждый четвертый — отъявленный головорез? Ответ предельно прост: граф выуживал здесь тех, кто встречается в подобных местах крайне редко — порядочных людей. Ибо они могли попасть тут в беду в любую минуту.
Подвыпившие крестьяне, возвращающиеся домой после базарного дня, заблудившиеся в городском лабиринте дети, случайные прохожие…
Окрестности публичных домов требовали самого пристального внимания. В особенности гнусные вертепы вроде этого, прозванные «скотобойнями», где несчастным женщинам приходилось ежедневно обслуживать неимоверное количество клиентов. Не раз и не два де Плермон вырывал тут из цепких лап «матушек» сбитых с толку и запуганных молоденьких девчушек.
— Так… И что тут делает сие юное создание?
Схватив за руку, граф вытащил из темного закоулка на свет божий упирающуюся девушку.
— Пустите! Мне больно!
— Тебе будет еще не так больно, чертовка, когда я прикажу тебя как следует выпороть. Погоди-ка… Адель?!
— Господин Охотник?! Да, это я…
— Проклятье! Как ты здесь оказалась?
— Вы меня вспомнили, господин Охотник, вы меня вспомнили! Мы с батюшкой молились за вас каждый день.
— Какого дьявола ты тут делаешь, прелестное дитя?
— Я вовсе не дитя, сударь.
— Ты не ответила на вопрос, а это невежливо, мадемуазель.
— Не знаю. А впрочем… Я ничего не знаю! Мне некуда идти.
— Что стряслось?
— Папенька мой помер, — заплакала девушка. — Ростовщик забрал за долги все, даже на похороны не хватило. Спасибо, соседи помогли. Бог их отблагодарит за доброту.
— Ясно. А ну-ка ступай за мной.
Граф, не выпуская руки Адель, быстро двинулся прочь. Она едва поспевала.
— Как это произошло?
— Занемог он после того случая и вскорости скончался.
— А мать?
— Тоже умерла. Уже давно.
— Других родственников, что же, нет у тебя?
— Нету, месье.
— Вот окаянные времена!
— Простите меня, господин Охотник!
— Да за что же, бедняжка?
— Вы меня от разбойников спасли, а я… Сама хотела… Стыдно-то как… Простите!
— Так ты знаешь, что это за место? — удивленно спросил граф.
— Знаю, — потупилась она.
— Нет, вы только послушайте! Знает она… Дрянная девчонка! Ничегошеньки ты не знаешь! Может, скажешь мне, какие мерзавцы обычно посещают эту «скотобойню»?
— Нет…
— Вот именно, лучше тебе и не узнать никогда.
— Простите…
— Беда мне с тобою. Ладно, поживешь пока у меня, а там что-нибудь придумаем… Постой… С маленькими детьми обращаться умеешь? Одной госпоже как раз нужна няня.
— Немного. Братик был у меня, но умер в младенчестве.
— Это худо.
— Я стряпать могу, стирать, убирать. На рынок ходить…
— Да, помню, ты отцу торговать помогала. Нет, кухарка есть у нее. Но может, горничной тебя возьмет? Пошли.
Она молча упала ему в ноги.
— А ну прекрати! Не смей никому сапоги целовать! Никогда! Ты же человек, запомни это. На коленях лишь перед Господом стоять можно!
Она подняла к небу мокрое лицо с дрожащими губами.
— Вот батюшка-то мой бедный возрадуется!
***— Эй, мил человек, куда это ты поволок мою «горизонтальную»?!
Де Плермон оглянулся. В пяти-шести шагах от них стоял развязный, небрежно одетый тип с бегающими глазками сутенера. Правая рука демонстративно спрятана за спиной.
— Так ить, мил человек, вчера твоя, сегодня моя, а завтра одному Богу известно чья, — миролюбиво ответил граф, подражая манере речи незнакомца.
— Заплатить бы надо!
Вымогатель пронзительно свистнул.
— Заплати-и-ить? — протянул де Плермон, тревожно озираясь. — Что ж, это можно. Лови, — он сунул руку в карман и подбросил большим пальцем пол-экю.
Серебряный кружок, бешено вращаясь, завис высоко в воздухе. Сутенер проводил его долгим взглядом и вытянул левую руку. Монета шлепнулась в открытую ладонь. Пальцы несколько раз судорожно дернулись, пытаясь овладеть добычей. Но тщетно. Глаза, устремленные на желанный трофей, не видели уже ничего. Колени безвольно подогнулись, и негодяй упал лицом в грязь.
Де Плермон, с окровавленным клинком, схватил за руку Адель и бросился в противоположную сторону. За спиной гулко отдавался топот чужих ног.
— Вон они! Дер-р-жи-и-и!
Граф свернул в ближайший переулок. Еще пару раз лихорадочно поменял направление движения. И наконец затаился в глубокой темной нише. Прижал трепещущую девушку к себе и зажал ей рот свободной рукой.
Уличное освещение, слава Создателю, было тут исключительно скверным. Вопли преследователей то приближались, то отдалялись, а через некоторое время и вовсе сошли на нет. Выждав на всякий случай еще с четверть часа, де Плермон вывел Адель из их убежища и торопливо зашагал подальше от этого гиблого места.
Глава 4
— Что-о-о?! — Дэн изумленно перевел взгляд на Рика.
— Это вампиры, — повторил майор.
— Вампиры никогда не пользуются огнестрелом, это же аксиома!
— Уже нет, получается.
— А здесь вообще зенитная ракета! Ты абсолютно уверен?
— Да. Один «матерый», остальные «желторотики». Нет, проверить-то, конечно, не помешает. Но это так, для проформы.
— Н-да… Организованные действия… Вскрылся нарыв!
— Похоже на то.
***Дэн нервно ерзал на стуле в кабинете начальника отдела физической безопасности Джейкобсона.
— Логан, что у нас, черт возьми, творится, можешь объяснить?
— Новая фаза боевых действий у нас творится. Вамы меняют тактику. Что ж, следовало ожидать, расшевелил ты этот муравейник не на шутку.
— Думаешь?
— Ну а сам-то как мыслишь? Действие рождает противодействие. Осталось только разобраться в механизмах.
— Так давай разбираться.
— Это, по большому счету, не ко мне. ФБР подключили на полную катушку, тут их поле деятельности.
— А, ну да.
— Там еще со времен сухого закона остались наработки по преступным группировкам. Кстати, Дэн, парни из Бюро проявили крайний интерес к твоему визиту в Москву. Хотят поручить тебе одно дельце.
— И что за дело?
— Сами расскажут, не хочу играть в испорченный телефон.
— Стало быть, ты уже связывался с ФБР?
— Конечно. Сразу же, как прошла информация о происшествии. До последнего времени у них не получалось зафиксировать ни одного контакта между вампирами. Хотя в прошлом, судя по историческим источникам, такое практиковалось. Шабаши какие-то устраивали. А они не на пустом месте возникают, нужна какая-никакая оргподготовка. И вот ситуация изменилась, прямо на глазах.
— Понятно.
— Теперь у Бюро есть возможность развернуться во всей красе. Пусть собирают информацию, устанавливают связи, им и карты в руки. Первая зацепка — выяснить, как к вамам попало оружие.
— Причем там очень характерные автоматы, ты в курсе? Даже наши морпехи о таких не слыхали.
— Тем более. И зенитные ракеты. Думаю, раскрутить источник будет не так сложно.
— Надеюсь.
— Как только структура организации прояснится, полагаю, пристегнут ЦРУ. У них огромный опыт разложения сообществ изнутри. Будут искать недовольных, несогласных, обиженных. Вбрасывать идеи, порождающие брожение. И вносить раскол: организовывать сепаратные движения, устраивать всевозможные подставы. И так далее и тому подобное.
— Отлично. Оставим все эти хитрости специалистам. Но меня волнует другое — как вампиры на нашу-то группу вышли?
— Да, ты прав, здесь уже моя печаль. Будем разбираться.
— Рик говорил, что по идее они должны были как минимум еще одну засаду выставить. На Канин-роуд или около въезда на Патаксент Фриуэй. Ну, чтобы все возможные пути нашего передвижения перекрыть.
— Мы проверили уличные камеры, ничего.
— Это плохо, лишние следы бы нам не повредили.
— Наоборот, это очень хорошо. Следов меньше, зато они гораздо глубже.
— Что ты имеешь в виду?
— Значит, они точно знали ваш маршрут. А это сильно сужает круг поиска.
— Да, об этом я не подумал.
— Дэн, — улыбнулся Джейкобсон, — доверься профессионалам. У тебя, полагаю, и без того есть над чем подумать. Напиши, кому ты говорил о командировке. И что конкретно.
— Хорошо. Логан, не хочу на тебя давить, но пока мы не разберемся с ситуацией, повторять попытку довольно-таки стремно.
— Скажу даже больше. С этого момента настоятельно прошу согласовывать все ваши перемещения со мной.
***Наташа встретила Дэна у самого порога и бросилась ему на шею.
— Милый, я бревно, — прошептала она трясущимися губами. — Я ничего не почувствовала…
— Малыш, ты сейчас о чем?
— Помнишь, Этьен в Париже все время твердил, будто я экстрасенс?
— Ну да, а что?
— Какой же я, к дьяволу, экстрасенс, если я ничего не почувствовала?! Ничего! Дрыхла, словно сурок, в то время как твой вертолет пылал в воздухе.
— Да вовсе он не пылал. Так, подымил маленько.
— А в новостях передали — сгорел.
— Так сгорел он уже на земле.
— Все равно. Ты чуть не погиб, а во мне ничто не шевельнулось! Понимаешь?!
— У меня есть объяснение.
— У меня тоже! Я тебя не люблю, вот в чем дело! Мне только казалось, что люблю. Не может по-настоящему любящая женщина не почувствовать смертельной угрозы своему мужчине. Не может!