- -
- 100%
- +
Кот взял поднос и направился в угол столовой. Двое двинулись следом.
Те, кто сидел ближе к проходу, отодвигались, давая дорогу. Но не все. Один — молодой, в потёртой тунике — остался сидеть, развернувшись на лавке так, чтобы лучше видеть. Он следил за Котом, чуть прищурившись, и что-то быстро царапал углём на клочке пергамента, прикрывая написанное ладонью.
Другой — пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, — наоборот, встал и прижал руку к груди, низко поклонившись. Его сосед, не вставая, потянул себя за ухо и что-то зашептал, косясь на сухого в тёмном мундире.
Разносчица, уже подобравшая поднос, снова чуть не выронила его — на этот раз потому, что попятилась, давая дорогу, и споткнулась о чью-то вытянутую ногу. Кто-то прыснул. Кто-то шикнул.
За дальним столиком, у окна, было тише. Кот опустился на лавку, поставил поднос перед собой. Грузный тяжело сел напротив. Сухой остался стоять, но через мгновение тоже опустился на край лавки — сбоку, будто не хотел, чтобы его видели говорящим.
— Так, — произнёс Кот, беря вилку и нож. — Продолжайте.
Грузный подался вперёд. Локти на стол, пальцы сплелись в замок:
— Одну из пропавших единиц уже пытались продать. На чёрном рынке. Мои люди засекли. Продавец опознан.
За соседним столиком мастеровой выронил ложку. Она звякнула о край миски и упала на пол. Он даже не наклонился её поднять. Солдат с нашивкой сержанта поднял голову и посмотрел на сухого — долгим, тяжёлым взглядом.
Сухой продолжил — тише, но жёстче:
— Это вор. Тот самый, что сидит у меня в Трибунале. Две недели как за решёткой.
Женщина с ребёнком на руках вскочила и пересела на другую лавку, подальше. Её муж, оставшийся на месте, проводил её взглядом и медленно положил ладонь на рукоять ножа.
Парень с веснушками, тот самый, что выронил колбасу, вдруг встал и пересел поближе к компании — открыто, нахально, придвинув свою тарелку к соседнему столу. На него зашикали, но он только отмахнулся.
Кот отрезал кусок рыбы, отправил в рот, медленно прожевал.
— Сидит?
— Сидит, — отрезал сухой. — Я лично проверил. Камера заперта, печати целы.
Старуха у окна замерла со сложенными ладонями в молитве. Мастеровой наконец наклонился за ложкой, но не сводил глаз с троих за угловым столиком. Парень, царапавший заметки, вывел последнее слово и подчеркнул его двумя жирными линиями.
Грузный всплеснул руками:
— Но кто-то же продал! Свидетели есть! Они описали его в точности — рост, лицо, шрам на подбородке. Это он!
Парень с веснушками замер с открытым ртом. Девушка с лентой в волосах, не глядя, схватила за руку свою соседку и сжала так, что та ойкнула.
Разносчица, та самая, что уронила поднос, теперь стояла у стойки и не дышала. Поднос она так и не подняла.
Кот отпил чай. Поставил кружку. Принялся за хлеб.
— Конвой, — произнёс он. — Кто дежурил в ту ночь?
Сухой выпрямился:
— Трое. Я допрашивал каждого. Они помнят, что заступили на смену. Помнят, что сдали смену утром. А что было между — пусто.
Кот перестал жевать. Положил вилку. В наступившей тишине этот звук прозвучал как удар молотка по наковальне.
Солдат с нашивкой медленно поднялся. Не агрессивно — скорее, как встают на суде. Рядом с ним поднялся второй. Третий. Четверо солдат стояли плечом к плечу, глядя на сухого. Сержант положил руку на плечо мальчишки и притянул его ближе.
— Пусто?
— Как будто часть ночи вырезали из головы. Я не могу объяснить, как вор вышел из камеры и вернулся обратно, не сломав ни одной печати. Не могу объяснить, куда делось оборудование. И не могу объяснить, что с моими людьми.
Старуха со сложенными ладонями наконец поклонилась, прижала ладонь к губам и застыла. Кто-то в дальнем углу прошептал: «Колдовство…» — и осёкся. Парень с веснушками обхватил себя руками. Девушка с лентой уткнулась лицом в плечо соседки.
Кот доел рыбу. Промокнул усы салфеткой. Поднялся.
— И вы хотите, чтобы я с ним поговорил.
— Да, — выдохнул грузный. — С вором. И с конвоирами.
Парень, царапавший заметки, замер с углём в пальцах. Мальчишка, тот самый, что выплюнул колбасу, теперь сидел тихо и только переводил взгляд с Кота на министров и обратно. Солдаты всё ещё стояли.
Кот взял поднос, отнёс его к стойке. Двое поднялись и двинулись за ним. Разносчица посторонилась и наклонилась, подбирая с пола последнюю кружку. Старуха проводила их долгим взглядом и, когда они поравнялись с ней, тихо сказала: «Храни вас боги». Сухой чуть заметно кивнул.
Кот свернул в боковой коридор. Двое остановились в дверях ванной.
Он открыл воду, сполоснул лапы.
— Кто последним видел вора в камере до той ночи? — спросил он, беря щётку.
— Дневная смена. Я уточню имена.
— Уточните. — Кот обмакнул щётку в порошок и принялся чистить зубы. — И проверьте, кто из охраны имел доступ к печатям в ту неделю.
Грузный переглянулся с сухим. В зеркале их взгляды встретились.
— Думаете, это был кто-то из своих?
Кот прополоскал рот, выплюнул воду, вытер усы. Посмотрел на себя в зеркало.
— Я пока ничего не думаю. Но если конвоиры ничего не помнят — значит, кто-то сделал так, чтобы они не помнили. А для этого нужен доступ. К телу. Или к голове.
Он отложил щётку и двинулся обратно в зал. Двое шагали следом.
В зале снова стало тихо. Солдаты, всё ещё стоявшие, вытянулись. Сержант отдал честь — не по уставу, а как отдают честь старому другу. Мальчишка рядом с ним тоже поднёс ладонь к виску. Парень с веснушками вскочил, опрокинув кружку. Парень с заметками поднял голову и встретился взглядом с сухим — и тут же отдёрнул глаза.
— И ещё, — произнёс Кот, проходя между столиками. — Вы говорили, свидетели опознали вора. Кто именно? Кто его видел на рынке?
— Перекупщик, — ответил грузный. — Старьёвщик с восточного базара. Мы взяли его, он показал на вора без колебаний.
— И вы уверены, что он не лжёт?
Грузный хотел ответить, но осёкся. Кот уже поднимался по лестнице.
Приёмная встретила их тишиной. Джек сидел за столом, выводя что-то на пергаменте. Рядом с ним стоял тот самый служащий, что прибегал с клопами — он открыл рот, но Джек едва заметно покачал головой, и служащий осёкся.
— Я на рынок и с министрами, — произнёс Кот. — Просители подождут. Сеансы перенеси на после обеда.
Джек склонил голову и сделал пометку на пергаменте.
— Если что-то срочное — ты знаешь, где меня искать.
— Да, — ответил Джек.
Кот обернулся к двоим.
— Заедем на рынок. Я хочу сам поговорить с этим перекупщиком.
Грузный кивнул. Сухой уже открывал дверь.
Кот взял с крюка у двери свою сумку — старую, кожаную, с потёртым ремешком — и перекинул через плечо. Двое двинулись за ним.
Служащий с клопами посторонился, вжимаясь в стену. Кот прошёл мимо, не глядя.
На улице их ждали. Пять человек. Кучер — пожилой, с седыми усами, в тяжёлом плаще — сидел на козлах, лениво перебирая вожжи. Четверо конных телохранителей выстроились по обе стороны от повозки. Кони всхрапывали, раздувая ноздри, но стояли смирно.
— Куда едем? — спросил кучер, не оборачиваясь.
— На рынок, — ответил сухой. — Восточный базар.
Телохранители переглянулись. Один — молодой, с выбивающимися из-под шлема светлыми волосами — чуть наклонился к своему соседу и что-то шепнул. Сосед пожал плечами.
Кот забрался в повозку первым. Грузный крякнул, подтянулся следом. Сухой сел напротив, прямой, как древко копья. Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, и повозка тронулась.
Телохранители пристроились по бокам — двое спереди, двое сзади. Цокот копыт, скрип рессор, глухой стук колёс по брусчатке.
За окном поплыли серые стены Цитадели. Исполины уходили вверх, теряясь в дымке. По их жилам пробегала пульсирующая волна бледного свечения — ровная, ритмичная, как дыхание спящего зверя. Узкие улочки сменялись широкими проспектами. Кое-где горели газовые фонари — даже днём их не гасили, и голубое пламя дрожало под порывами ветра. Прохожие жались к стенам, уступая дорогу повозке с охраной. Кто-то кланялся, кто-то просто отворачивался.
Грузный откинулся на сиденье и посмотрел на Кота.
— Вы молчали всю дорогу от столовой. А теперь смотрите в окно так, будто уже всё поняли. Что вы думаете?
Кот перевёл взгляд от окна. Помолчал. Потом заговорил — негромко, но отчётливо, и каждое слово ложилось в такт стуку колёс.
— Вор сидит в камере. Печати целы. Это факт. Свидетели опознали его на рынке. Это тоже факт. Если оба факта верны, то на рынке был не вор. Некто, похожий на него. Имитатор.
Сухой чуть наклонил голову.
— Вы хотите сказать, что кто-то загримировался под вора, проник на склад и украл оборудование?
— Именно. Склад не секрет. Любой работяга знает, где что лежит. Имитатору достаточно было войти и взять. А чтобы отвести подозрения, он выбрал известного вора, только не учёл того факта, что тот на момент кражи окажется за решёткой.
Грузный нахмурился.
— А конвой?
— Конвой спал, — Кот пожал плечами. — Ночью все спят. Это естественно, а про пустоту ляпнули, чтобы не получить выговор.
Сухой и грузный переглянулись. В повозке повисла пауза.
— Но как тогда вор оказался на рынке? — спросил грузный. — Свидетели же его видели.
— Не его. Имитатора. Того, кто на него похож. Свидетели видели знакомое лицо и указали на вора. Это естественная ошибка.
Сухой медленно кивнул.
— Логично.
— Теперь нам осталось это проверить или опровергнуть, и тогда всё станет известно, — сказал Кот.
Кот снова отвернулся к окну.
Повозка качнулась, сворачивая на широкий проспект. За окном показались первые ряды рыночных палаток. Пёстрые ткани, горы овощей, связки сушёной рыбы. Толпа густела. Крики торговцев пробивались сквозь стук колёс.
— Приехали, — сказал сухой.
Повозка остановилась. Телохранители спешились, занимая позиции по обе стороны. Кучер откинул дверцу.
Кот выбрался первым. Рынок обрушился на него запахами, криками, красками. Толпа расступалась перед охраной — нехотя, с любопытством оглядываясь на высокого серого Кота с сумкой через плечо.
— Где перекупщик? — спросил Кот.
— В конце ряда, — ответил грузный. — У него своя лавка.
— Тогда идёмте. И по дороге, — Кот поправил ремешок сумки.
И он двинулся вглубь рынка. Телохранители сомкнули строй. Толпа текла мимо, бурля и перешёптываясь. Кто-то показывал пальцем на Кота. Кто-то цыкал на детей, чтобы не глазели.
Они подошли к лавке. Старая вывеска скрипела на ветру. Дверь была закрыта. Комендант остановился и едва заметным движением головы указал двоим телохранителям на дверь. Те переглянулись, шагнули вперёд и скрылись внутри.
Почти сразу из лавки донёсся шум. Что-то упало и покатилось по полу. Звон разбитой посуды. Торопливый, сбивчивый голос: «Вы кто? Что вам нужно? Я честный…» — и тут же глухой удар. Голос осёкся. Ещё удар. Ещё. Потом тишина.
Комендант выждал пару секунд и произнёс:
— Заходим.
И первым толкнул дверь.
Кот вошёл следом. Министр хозяйства шагнул за ним и остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, но он молчал.
В лавке было темно и тесно. Один телохранитель держал перекупщика, заломив ему руки за спину. Лицо перекупщика было красным — то ли от страха, то ли от боли. На скуле наливался синяк. Из разбитой губы текла кровь.
Комендант остановился напротив. Перекупщик, увидев его, дёрнулся и открыл рот, чтобы что-то сказать. Второй телохранитель без замаха ударил его кулаком в живот. Глухой, влажный звук. Перекупщик хрипнул и обмяк.
Комендант чуть приоткрыл рот, обнажив зубы, словно желая что-то сказать, но ничего не говорил, пока телохранитель, заметив это, не схватил перекупщика за волосы и резко не задрал его голову вверх. Искажённое болью лицо — красное, с разбитой губой и слезящимися глазами — оказалось направлено прямо на Коменданта. Перекупщик дышал рвано, через рот.
— Кто пытался продать тебе оборудование? — произнёс Комендант ровно.
Перекупщик замешкался, и телохранитель снова ударил его в живот. Перекупщик сложился пополам, насколько позволял захват. Из горла вырвался сдавленный стон.
Кот шагнул к Коменданту и тронул его за плечо.
— На пару слов.
Комендант кивнул. Они вышли за дверь и остановились у стены лавки, под облезшей вывеской. Изнутри доносились глухие удары. Размеренные. Методичные. И тихие, сдавленные вскрики.
Кот заговорил почти беззвучно — одними губами, так, чтобы слышал только Комендант.
— Это обязательно?
Комендант посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало.
— Служба требует. Иначе не говорят.
Новый удар. Крик оборвался на полуслове.
— И тянут время, — добавил Комендант. — Вы же знаете.
Кот помолчал. Из лавки донёсся сдавленный голос перекупщика:
— Я всё скажу! Всё! Пожалуйста…
Кот коротко кивнул и первым шагнул обратно в лавку.
Перекупщик уже не сопротивлялся. Он висел на руках телохранителя, голова опущена, дыхание рваное. Тот, что бил, вновь схватил его за волосы и ждал. Министр хозяйства по-прежнему стоял у двери и не проронил ни слова.
— Ещё раз, — произнёс Комендант. — Медленно и по порядку. Кто это был?
— Вор, — прохрипел перекупщик. — Тот самый, про которого все говорят. Шрам на подбородке. Рост — чуть выше меня. Одет в серое. Всё как обычно.
— Когда он пришёл?
— Прошлой ночью.
— Он принёс прибор?
— Да.
Комендант выпрямился и посмотрел на Кота. Кот шагнул вперёд. Один шаг. Не нависая. Не угрожая. Просто приблизился.
— В его поведении было что-нибудь странное? В голосе, в поведении? — спросил Кот.
Перекупщик перевёл на него взгляд. Его глаза на мгновение остекленели.
— Всё было странное. Он молчал. Вообще. Я ему: «Чего хочешь?» — молчит. Я ему цену назвал — молчит. Даже не кивнул. Я ему деньги в руку вложил — он взял и ушёл. Ни слова. Ни звука.
Перекупщик облизал разбитую губу.
— Я ему рукой перед лицом махнул — даже не моргнул. Глаза пустые. Как у мёртвой рыбы. Смотрит на тебя — и не видит.
Он сглотнул.
— И прибор тяжёлый. Я его еле поднял. А он держал руками, как пустой мешок. Поставил на прилавок — даже не крякнул. Я потом сам попробовал поднять — чуть спину не сорвал.
— Может, он силач? — спросил Министр хозяйства от двери.
— Да нет же! Я знаю этого вора. Он щуплый. Он мешок зерна с трудом таскает. А этот держал прибор, будто тот ничего не весил. Это был не он. Лицо — его. А тело — чужое.
Перекупщик замолчал. В лавке стало тихо.
— Я ему говорю: «Заходи ещё, если что будет», — а он развернулся и ушёл. Даже не моргнул. Как кукла. Будто сам не свой.
Кот смотрел на перекупщика. Потом медленно кивнул.
— Спасибо. Вы были полезны. Прошу прощения за беспокойство.
Перекупщик, осмелев, сплюнул кровью на пол.
— Полезен? Скажите спасибо, что я вообще с вами разговариваю! Я мог бы и промолчать. Я честный торговец. А вы врываетесь сюда с охраной, как к бандиту…
Один из телохранителей сделал шаг вперёд и молча положил руку на рукоять меча. Перекупщик осёкся. Посмотрел на эту руку, на спокойное лицо охранника.
— Прошу прощения, — тихо сказал он. — Я всё сказал. Всё, что знал.
Кот развернулся и вышел из лавки. Министры двинулись за ним. Телохранители отпустили перекупщика, и тот сполз на пол, хватая ртом воздух.
На улице, в рыночном шуме, Кот остановился и обернулся к министрам. Его лицо было спокойным. Но хвост хлестнул по бокам — раз, другой.
— Прошу прощения, — произнёс он, — но мне нужно купить несколько клубков шерсти.
Министр хозяйства захихикал, прикрывая улыбку ладонью.
— Клубки? Вам? — он покачал головой. — Простите, я не ожидал.
— Если не хотите бродить со мной по рынку, можете подождать в повозке, — добавил Кот.
Министры переглянулись. Комендант пожал плечами.
— Прогуляемся, — сказал он. — Заодно разомнём ноги.
Телохранители сомкнули строй, и они двинулись вглубь рынка. Толпа расступалась перед ними — кто-то кланялся, кто-то просто отходил в сторону, кто-то показывал пальцем и тут же отдёргивал руку.
Кот шёл, оглядывая прилавки. Кожа — дублёная, сыромятная, крашеная. Пряности — перец, корица, гвоздика. Сушёная рыба, связки чеснока, горы овощей. Клубков не было. Он прошёл мимо ряда с посудой, мимо обувной лавки, мимо торговца птицей — и ни одного мотка шерсти.
Кот прошёл ещё несколько шагов и остановился. Взгляд его скользнул по рядам с тканями, по горшкам с мёдом, по связкам сушёных трав. Всё было как обычно. Слишком обычно.
Он обернулся. Министр хозяйства чуть не натолкнулся на него.
— Что-то не так?
Кот посмотрел на него. Потом на Коменданта. Потом на телохранителей, которые ждали приказа.
— Я ошибся, — произнёс он тихо. — Мы не должны были сюда идти.
Министр хозяйства нахмурился.
— О чём вы?
Кот окинул взглядом толпу. Сотни лиц. Сотни рук.
— Перекупщик описал существо, которое молчит, не моргает, не чувствует веса. Оборудование у него. Цель, ради которой оно это украло, достигнута. Теперь его цель может быть любой. Мы не знаем, где оно. Мы не знаем, как оно выглядит сейчас. Мы не знаем, на что оно способно. А я привёл вас в толпу.
Он перевёл дыхание.
— Будь это обычный человек, охрана была бы в состоянии защитить вас. Но то, что держит тяжёлый прибор так небрежно и легко и не замечает взмаха перед лицом, способно порвать четверых на раз. Одним ударом он может вытащить кишки наружу. Я не смогу его остановить. Никто из нас не сможет.
Министр хозяйства перестал улыбаться. Комендант положил руку на рукоять меча. Кот покачал головой.
— Меч не поможет. Клубки отменяются. Мы возвращаемся к повозке. Быстро, но без паники. Я прикрываю спину.
Телохранители кивнули и сомкнулись вокруг министров. Кот двинулся за ними, прикрывая тыл. Они пошли обратно через рынок — быстрее, чем шли сюда. Толпа расступалась. Кто-то кланялся, кто-то провожал взглядом.
Кот шёл, и его голова дёргалась из стороны в сторону. Шаг — взгляд влево. Шаг — взгляд вправо. Шаг — разворот через плечо. Он то пятился спиной вперёд, то разворачивался и упирался телом в спины телохранителей, идущих впереди. Те спотыкались, но не оборачивались.
Уши Кота вращались независимо друг от друга — одно ловило звуки справа, другое слева. Шерсть на загривке стояла дыбом. Хвост хлестал по бокам, задевая прохожих. Кто-то ойкнул. Кто-то отшатнулся.
Звякнула монета, упавшая на мостовую. Когти вышли из подушечек, развернувшись на звук и втянулись обратно.
Торговец выкрикнул цену. Кот метнулся в сторону, врезавшись плечом в телохранителя. Тот покачнулся, но устоял.
Ребёнок заплакал где-то в толпе и одна лапа зависла в воздухе. Она была поднята так секунду, две, три — и только потом опустил лапу обратно.
Он всматривался в лица. В каждое. В женщину с корзиной — в её расширенные глаза. В мужчину у прилавка — в его сжатые губы. В старика, что прижался к стене, — в его дрожащие пальцы. В мальчишку, что открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся.
Лицо Кота перекосилось. Губы разошлись, обнажив клыки. Это не было угрозой. Это был животный оскал — гримаса, которую он не мог контролировать. Усы топорщились. Глаза расширились так, что зелёная радужка превратилась в тонкий ободок вокруг чёрного провала зрачка.
Он снова врезался в спину телохранителя. Тот обернулся — и отшатнулся, увидев морду Кота.
— Быстрее, — прохрипел Кот. Голос сорвался. Он сам не узнал свой голос.
Телохранители ускорили шаг. Министры почти бежали. Кот продолжал пятиться, оборачиваться, дёргаться на каждый звук.
И вдруг кто-то коснулся его лапы. Мягко. Почти невесомо.
Кот взвился в воздух, развернувшись в прыжке. Шерсть на загривке встала дыбом. Когти вышли из подушечек. Он приземлился на все четыре лапы, готовый рвать.
Перед ним стоял мальчишка лет семи. В одной руке он держал белый мел. Увидев Кота в боевой стойке, мальчишка замер. Его глаза наполнились ужасом. Мел выпал из пальцев.
— Я… я только… — пролепетал он.
Кот медленно выпрямился. Когти втянулись обратно. Он посмотрел на мальчишку, на мел. Потом на министров, которые обернулись на шум. Потом на телохранителей, которые уже схватились за оружие.
— В повозку, — произнёс он ровно. — Быстро.
Он наклонился, поднял мелок — короткий, сточенный — и измазал им свою ладонь. Затем плотно прижал её к тунике мальчика, оставив огромный белый след от лапы. Тот просиял, схватил мелок и бросился в толпу, не оглядываясь.
Кот отряхнул лапы и догнал группу у самой повозки. Трое молча залезли внутрь, а четверо осталось снаружи. Дверца захлопнулась.
И вдруг Министр хозяйства подался вперёд.
— Мы можем послать за клубками одного из телохранителей. Быстро, туда и обратно.
Кот перевёл взгляд от окна.
— Слишком опасно. Имитатор мог схватить его, подменить. Тогда он вернётся к нам уже не тем, кем был. Мы сами впустим врага в повозку.
Тишина стала плотнее. Телохранители переглянулись. Комендант медленно, очень медленно произнёс:
— А что, если один из них уже подменён?
В повозке стало холодно. Министр хозяйства замер. Телохранители уставились на Коменданта. Один из них — тот, что стоял ближе всех к дверце, — положил руку на меч, и все вздрогнули.
Кот посмотрел на Коменданта. Потом на телохранителей. Потом снова на Коменданта.
— Если бы он был подменён, — произнёс он ровно, — мы бы уже были мертвы. Он мог убить нас в любой момент. На рынке. В повозке. То, что мы живы, означает, что подмены не было.
Все выдохнули.