Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

Посмотрел он ей прямо в очи:

— Помню я слово каждое. И докажу тебе обратное. Не языком болтливым докажу, а делом верным. Жду тебя у дома Кащея через час.

Развернулся он и пошёл прочь по улице — воин плечистый в кольчуге с медными накладками. Смотрела Любава ему вслед, пока фигура его за поворотом на Кузнечный спуск не скрылась. И впервые за всё время следствия показалось ей, что пропажа идола Перуна — то не самая главная загадка в её жизни.

Тряхнула она кудрями и легко взбежала по ступеням в терем. Тут же на Нянюшку наткнулась.

— Ой, Нянюшка! А я переодеться! Пусть водицы принесут! — протараторила Любава, чмокнув старушку в щёку румяную, и птицей-чайкой взлетела по лестнице в горницу свою.

Комната Любавы в тереме боярском была местом удивительным, где старина и новизна сплелись воедино. Стены шёлком светлым были обиты с вышивкой райских птиц, а на подоконнике, рядом с горшком герани, телескоп медный на треноге стоял. Сундук для одежды железом окованный рядом с креслом-качалкой изящным соседствовал, в спинку кресла того барометр хитроумный был встроен.

Встала Любава перед зеркалом большим в раме резной. С грустью смотрела она на отражение своё: сажа да масло машинное из мастерской Богдана сарафан безнадёжно испортили, в косе стальные стружки запутались. Но даже так видать всем, что мила личиком девица, что фигурой хороша.

— Ох ты ж, лебёдушка моя ясная! — запричитала Нянюшка, входя в горницу с тазом водицы, паром исходящей, да стопой полотна льняного чистого. Была то женщина дородная, с лицом добрым и руками золотыми. Всё умели те руки: и пирог испечь, и рубаху залатать, и механизм сложный починить. — На кого ж ты похожа? Не боярская внучка ты нынче, а девка-механикесса из кузнечного ряда!

— Не ворчи ты, Нянюшка, — улыбнулась Любава ласково. — Лучше помоги платье выбрать достойное. К Кащею мы идём.

Поставила Нянюшка таз на столик резной и стала стружку из косы Любавиной выпутывать.

— К Кащею? К старому лису тому? Ох, не к добру то... Он всё цифры бормочет непонятные... А тебе бы жениха путёвого надобно.

Вспыхнула Любава румянцем пуще прежнего:

— Какого ещё жениха? О чём ты речь ведёшь?

— А то не вижу я! — усмехнулась Нянюшка хитро. — Как сокол твой ясный на тебя смотрит! А ты очи ясные опускаешь, да румянцем щеки играют.

— Какой ещё румянец?! Какой ещё сокол? Ратибор что ли? Да он... он… Волокита, он! То всему граду ведомо! Все девки на посаде по нём сохнут! Одной улыбнётся — та до вечера счастлива, другой слово скажет — та уж платочек вышивает...

— Глупости то всё! — фыркнула Нянюшка. — Ратибор твой Железный Ус — он как усы его: прямой да честный. Не верю я в то, что с той девахой он под луной гулял, вот как есть, не верю! Враки то всё. Честный он. Что думает, то и сказывает! Не то, что купчишки расфуфыренные! А твой-то... настоящий он. И сила в нём есть богатырская, и душа добрая, да ум не дюжий. Небось и не смотрел на ту деваху, вот и распускает та враки про него.

Молчала Любава, глядя в окно на каланчу пожарную над крышами виднеющуюся. Вспомнила взгляд она Ратибора в мастерской Богдана — серьёзный такой.

— Он мне сегодня сказал... что не такой он вовсе... и что докажет мне…

Тем временем достала Нянюшка из сундука наряд парадный. То был сарафан не пышный из парчи заморской, а строгий да ладный из льна тонкого в цвет тёмно-зелёный окрашенный, а к нему летник3 шёлковый лёгкий прилагался.

— Вот то надень. В нём ты ровно царевна лесная — строга да прекрасна.

Приняла Любава сарафан тот. Ткань гладкая да прохладная была.

— Нянюшка... А вдруг он правда... такой?.. Вдруг — волокита?

Лишь улыбнулась старушка мудрая:

— Сердце-то не обманешь, голубка моя! Ты у меня умница-разумница... Сама всё поймёшь со временем.

Переоделась Любава быстро. Лён тёмно—зелёный очи её изумрудные да косу золотистую с багряными прядями оттенял выгодно. Подошла она к зеркалу: от сажи и следа не осталось.

— Вот теперь я снова похожа на внучку боярскую...

Строго глянула на неё Нянюшка:

— Ты для меня всегда красой ненаглядной будешь... А токмо помни: с Кащеем ухо востро держи! Хитёр он зело!

— Ведаю, Нянюшка, ведаю. А скажи-ка ты мне родная, ты на Торге ничего нынче не слыхивала?

— Ну как же, слыхивала. Мне тут Пелагея сказывала. Помнишь Пелагею-то? У неё ещё сын в Индусию подался, за специями.

— Помню, помню, — кивнула Любава. — Он ещё письма с голубями присылал. И что же Пелагея? Привезла тебе благовония?

— Да какие благовония! — Нянюшка понизила голос до заговорщического шёпота. — Она мне такое рассказала! Ты токмо послушай! Говорит, сын её там выучился какому-то... как его... йо—ге!

— Йоге? — Любава фыркнула от смеха. — То когда сидят на одной ноге и в пупок свой смотрят?

— Не перебивай старших! — строго, но с улыбкой сказала Нянюшка. — То, говорят, великая наука! Для здоровья и для души. Пелагея мне на пальцах показала несколько поз... то есть, как их... асан! Вот! Я прямо на Торге чуть под прилавок не упала!

Нянюшка встала и начала показывать, смешно кряхтя и принимая нелепые позы.

— Вот, гляди! Первая поза называется... «Слон маскируется под богомола чтобы обмануть охотника»! — она согнулась пополам, расставив руки-«хоботы» в стороны и пытаясь заглянуть себе за спину, потом одну ногу согнула, пытаясь достать до головы, и вдруг руками замахала над головой, словно крыльями. — Видишь? Слон большой, тяжёлый, а тут раз! — и притворился маленьким насекомым! Охотник мимо пройдёт, думает — листочек колышется.

— Нянюшка! Ты же себе спину сломаешь! — Любава уже не сдерживалась и хохотала в голос.

— А вот вторая! — не унималась бойкая старушка. Она встала на одну ногу, а другую задрала почти вертикально вверх. — То «Цапля боевая, которая увидала в болоте своё отражение и очень удивилась»! — она покачнулась и чуть не упала, ухватившись за спинку кровати. — Ой! А самая сложная поза... Пелагея говорит, она для успокоения ума... «Мышь в колесе»! Надобно лечь на спину и быстро-быстро перебирать в воздухе руками и ногами! — Нянюшка плюхнулась на кровать и начала дрыгать ногами. — Говорят, кто эту позу освоит, тот может без сна неделю жить!

— Ох, Нянюшка... — Любава вытерла выступившие от смеха слёзы. — Ты бы то... без меня практиковала. А то я от смеха все чертежи перепутаю.

Нянюшка наконец угомонилась и с улыбкой посмотрела на Любаву.

— А ты чего смеешься? Может, тебе самой попробовать? Говорят, после йоги энтой мысли ясные становятся. Глядишь, и поймёшь наконец, что не в шестерёнках счастье.

Любава хитро прищурилась:

— Моё счастье сейчас в том, чтобы идола найти, да котёл. А йогу твою... я лучше со стороны посмотрю. Очень уж ты грозная «цапля»!

Нянюшка лишь добродушно махнула рукой.

За окном солнце медленно опускалось за медные крыши Вышеграда—на—Парового.

Любава же привычным жестом кошель кожаный с инструментами на пояс прикрепила. Бросила последний взгляд в зеркало, локон выбившийся поправила и решительным шагом направилась к двери горницы своей. Впереди ждал её разговор со старцем мудрёным и... быть может, новая страница в её судьбе с Ратибором Железным Усом.

***

Глава 2

Ратибор шёл к дому Кощея, и на душе у него было неспокойно. Он договорился встретиться с Любавой здесь, но сама мысль о том, что придётся идти в логово казначея, вызывала зубную боль. А тут ещё и усы-пружинки, и без того уныло висевшие, окончательно отказали после утреннего столкновения с петухом. Механизм подачи нюхательной соли заел намертво.

Он свернул в узкий проулок, срезая путь к Медному переулку, где стоял дом Кощея. Проулок был тёмным, сырым и пах плесенью. Идеальное место для засады...

Из—за угла, прямо ему навстречу, выкатился клубок. Не простой, шерстяной, а механический. Он был сплетён из тонких медных проволочек и тихонько жужжал, вращаясь на месте.

Ратибор остановился, с удивлением глядя на диво.

— Ты что ещё за гнездо невиданное? — пробасил он.

Клубок перестал жужжать и вдруг заговорил тонким, скрипучим голосом, похожим на звук несмазанной шестерёнки:

— Вижу цель... Вношу коррективы в маршрут... Пункт назначения: дом Кощея Бессмертного. Препятствий не обнаружено.

И, прежде чем Ратибор успел моргнуть, клубок резко развернулся и бодро покатился прямо ему под ноги, а затем ловко юркнул между сапогами и покатился дальше по переулку.

— Эй! — возмутился сыскарь. — А ну стоять!

Он попытался поймать беглеца, но тот оказался на удивление проворным. Он вилял из стороны в сторону, как заяц, уворачиваясь от огромных рук Ратибора. При том он не переставал бубнить: — Расчётное время прибытия... минус три минуты... уклонение от контакта с крупным объектом...

Ратибор, тихо матерясь сквозь зубы, гнался за ним почти до самого выхода из проулка. Наконец, изловчившись, он накрыл клубок своей огромной ладонью. Механизм жалобно пискнул и затих.

Ратибор поднял его на уровень глаз и строго спросил:

— И чей же ты будешь, проводник недоделанный?

— Собственность Бабы—Яги, — клубок мигнул маленькой красной лампочкой. — Протокол «Путь-дорожка». Вернуть хозяйке.

— Ага, — хмыкнул Ратибор. — А я тогда — старшой механик из гильдии. Ведаю я эти ваши «протоколы». Небось, опять Кащей у Яги без спроса «одалживает»? — он сунул жужжащий клубок за пазуху, отчего тот возмущённо задребезжал. — Сиди тихо. Отдам тебя хозяйке при встрече. А то ишь, устроили тут... дорожную сеть без княжеского дозволу.

Выбравшись из проулка и отряхнув кафтан, Ратибор наконец увидел Любаву. Она стояла у калитки дома Кощея и нетерпеливо постукивала ножкой по брусчатке.

— Ты где был? Я уже думала, ты пошёл один!

Ратибор усмехнулся в усы и похлопал себя по груди, откуда доносилось приглушённое жужжание.

— Да вот... маршрут прокладывал. Слышишь? Навигатор Ягинский на связь вышел.

— Опять Кащей «одолжил»? — Любава прыснула со смеху.

— В яблочко! — кивнул Ратибор. — Ну что, идём? Теперь у нас есть проводник... и повод для поговорить…

И они, посмеиваясь, пошли к дому Кащея.

Ратибор и Любава неспешно шли по Кузнечному спуску, обсуждая предстоящий визит к Кащею. Ратибор ворчал, что «старый хрыч наверняка опять начнёт про казну да счета мозги парить», а Любава лишь посмеивалась.

Вдруг впереди раздался гул разъярённой толпы и отчаянный крик:

— Уважаемые! Сохраняйте спокойствие! Я представитель закона!

Ратибор мгновенно подобрался, усы-пружинки встали торчком и загудели в режиме боевой готовности. Они с Любавой ускорили шаг.

Картина была презабавная, хоть и пахла... специфически. У стены дома стоял молодой дружинник Данила — новобранец, который во всём пытался подражать Железному Усу. Он раскинул руки в стороны, пытаясь сдержать напирающую толпу из нескольких десятков человек самого жалкого вида. Люди были бледные, шатающиеся, от них исходил такой густой аромат катастрофы, что даже у привыкшего ко всему Ратибора начали слезиться глаза.

Перед ними на коленях стоял насмерть перепуганный торговец, Нафаня, прижимая к груди бочонок.

Толпа загудела снова, но уже тише, обращаясь к Ратибору:

— Сыскарь! Вяжи его! Торговца хренова!

— Братцы! Да я ж... Я ж не ведал! — лепетал продавец кваса. — Рецепт старинный нашёл! «Квас-бродяга» называется! Для бодрости духа! У бабки моей рецепт нашел-то! Я ж не ведал!

— Врёшь, зараза! — взвизгнул кто-то из толпы. — Отравитель!

Данила увидел Ратибора и обрадовался, как родному:

—Уважаемый первый княжеский сыскарь! Тут это... массовое отравление! Квасом!

—Да на вилы его! — раздалось из толпы.

Ратибор подошёл ближе, зажав нос рукавом. Любава же, будучи механикессой и немного алхимиком, наоборот, наклонилась вперёд с живейшим научным интересом.

— Так-так... Давайте без рукоприкладства. Сначала следствие, потом экспертиза. Очень уж любопытный результат… —ткнула своим щупом с кристаллом в бочку с квасом Любава.

—Данила, записывай. Порядок таков, представляемся, рассказываем, как всё случилось, ты первый, отрок, — Ратибор указал на ученика волхва с зеленоватым лицом, который задумчиво смотрел в небо.

— Тихон —ученик волхва. Чудной квас! Знатный. Выпил всего одну банку, а через полчаса из меня, по ощущениям вышло содержимого на три бочки! Не меньше! А это нарушает все законы физики! То я вам со всей ответственностью заявляю! Но через два часа в клозете на меня снизошло озарение! Я понял откуда берётся материя — из кваса Нафанькиного! Раньше-то я думал, из эфира...

Любава фыркнула, пряча улыбку. Ратибор кивнул следующему.

—Григорий Кривонос —портной, —вторым начал рассказывать бледный мужчина в мятом камзоле, нервно теребящий кружевной манжет. — Попробовал значится… минут через пятнадцать почувствовал неладное в животе... Ну я в клозет... Еле успел..., только сел — раздался хлопок! Думал, меня разорвало, в голове темнота… Очнулся на толчке, сижу, чувствую тепло и тесноту. Осознал, что забыл снять портки... благодарствую, конечно, за воспоминания о детстве радостном! Я с белого коня слезть часа три не мог, такое чувство, что из меня вышло всё, по-моему, даже парочка важных органов. А так квас знатный…

Любава больше не могла сдерживаться. Она отвернулась и уткнулась лицом в плечо Ратибора, сотрясаясь от беззвучного смеха, ну и пряча нос от надоедливого запаха.

—Степан, молодой дружинник, —парень покраснел так, что веснушки исчезли, говорил, глядя в землю. — Так-то квас, да, знатный, и всё было хорошо, и хмель уже успел дать в голову... Но произошло страшное: я чихнул! Чихнул и одновременно произвёл залп из... — он смущенно замялся. — Ну, понимаете, да, откуда?.. Причём залп-то был не холостой. Я было даже обрадовался… так как испытывал некоторые трудности уже пару дней... короче, запор у меня был. Но потом! Потом из меня полезло такое и столько... Живот скрутило судорогой, меня выжимало так, словно я портянка в руках молотобойца Митьки! (Все вокруг закивали, вспоминая, как Митька легко рвёт канаты да цепи). Да ещё и с такими спецэффектами в виде трескучих выхлопов и брызжущего фонтана… ну сами понимаете, да?.. Уделал всё: коридор, стены. При чём тут стены и коридор? Так я ж в клозет полз. Почему полз? А потому что идти я не мог! Потом темнота... Очнулся я от женского крика и звуков рвоты, то пришла хозяйка квартиры за платой... Ну то, что выгнала она меня — понятное дело! Так мне ж теперь никто угла не сдаёт! Ещё и засранцем кличут! Меня! Дружинника князя в девятом поколении!

Данила, записывающий всё, издал странный булькающий звук, но промолчал.

—Архип я, садовод, —вышел из воняющей толпы не менее воняющий седой дедушка в соломенной шляпе, — ну, решил я в садочке своём посидеть, кваску попить, ну всё ж цветёт, благодать же кругом... Снял пробу, где-то литр... ну что могу сказать… Вызженная дырка на портках, засохший и безжизненный сад, а потом ещё и инспекция от Лешего приехала! И на задницу счётчик метановый поставили, и штраф выписали —за отравление окружающей среды и удушение соседей. Ну, а так квас, да, знатный... — после этих слов из-под полы его кафтана действительно раздалось тихое шипение и механический щелчок счётчика.

Ратибор стоял каменным изваянием, лишь желваки на скулах ходили ходуном, пытаясь удержать рвущийся наружу гогот. Любава беззвучно рыдала от смеха всё так же уткнувшись в его плечо.

—Борис, гусляр, —худой и покачивающийся музыкант грустно перебрал струны гуслей, — Мы ж с концертом поехали... —тяжко вздохнул он. — Решил в поезд, чтобы не было скучно, взять квасу... Знатный, кстати, квас... В общем... в поезде был вакуумный клозет, ну и я его, кажем так, сломал. Причём так сломал, что всё полезло обратно. Взорвался клозет… Весь вагон пропах духом этого кваса! Отцепили наш вагон от поезда, да на дезинфекцию... Сутки там сидели, на карантине. Когда искали виноватого, меня смогли быстро вычислить... а как не вычислить, коли я грохотал что та пушка… Меня из дударей в гусляры перевели, —судорожно всхлипнул он и бренькнул по струнам, —ну чтоб лишний раз не напрягался...

Воцарилась тишина. Ратибор медленно повернулся к торговцу. Тот икнул и попытался спрятаться за бочонок.

—От всей нашей бригады лесорубов, —вышел вперёд лесоруб Кузьма, —хочу передать особую благодарность. — Кузьма не смотря на слабость и бледность, ловким движением схватил Нафаню за шиворот. —После твоего зелья, точнее после его последствий, наш участок дикие звери стараются обходить стороной. Медведи и волки ушли на дальний кордон, лоси посбрасывали рога раньше срока, а белки стали приносить нам шишки, видимо пытались откупиться, чтоб эта дикая вонь прекратилась. Мы было решили использовать шишки как чопики, но побоялись, а вдруг из ушей полезло бы! — при каждой фразе он встряхивал Нафаню так, что у того зубы клацали аки заморские кастаньеты. —А так, квас знатный. Но ежели, ты чего ещё сварить удумаешь, пёсий сын, я приду не один, ты понял?! — что есть мочи гаркнул лесоруб, и тут же раздался массированный залп, по площади поплыл густой запах сероводорода, а счетчик под кафтаном садовника Архипа, зашелся в треске.

Нафаня клацал зубами и кивал аки болванчик.

— Ну что ж, — спокойно смог промолвить Ратибор, как только зловонное облако развеялось. — Состав преступления налицо, вернее на портках. Незаконное применение слабительного зелья массового поражения. Статья... э-э-э... «Терроризм желудочно-кишечного тракта». Значит так, Нафаня. Торговлю твою запрещаю. Данила, бочку конфискуй. Для нужд сыска... в качестве биологического оружия.

— Рад стараться! —Данила просиял.

Ратибор повернулся к Нафане, который уже прикидывал, как сварить зелье для роста волос, видел он где-то у бабки рецепт: — А тебя, прохвост, я наказываю. Примешь на постой Степана. Раз ему по твоей милости квартировать негде. Он заодно и присматривать будет. Чтобы больше никакой алхимии!

Нафаня обречённо кивнул, глядя на злого Степана, понимая, что быстрые деньги закончились, а спокойная жизнь откладывается.

Любава подошла к бочке, принюхалась и рассмеялась.

— Никакого злого умысла. Просто перепутал банки. Вместо мяты и душицы он сыпанул туда корень ревеня, сушёный лопух и, судя по запаху, вытяжку из грибов Весёлки. Это мощнейшее природное слабительное. Случайность.

Толпа застонала.

— Как... случайность?! — возмутился первый пострадавший.

— А мои новые портки?! — заорали остальные мужики в унисон.

Ратибор махнул рукой Даниле:

— Ладно, Данила. Штраф Нафане, и пусть всем пострадавшим купит новые портки, апосля разгоняй этот... кружок биохимической опасности по домам.

Данила радостно закивал.

Когда же Любава с Ратибором отошли подальше, Ратибор шмыгнул в небольшой проулок и тут его выдержка лопнула. Он откинул голову назад и заржал так, что с крыши соседней теремной башни посыпалась черепица. Это был громоподобный, сотрясающий землю смех.

— Ой, не могу... — простонал он, хватаясь за бок. — Ой, не могу... Метановый счётчик... Ха-ха! Засранец-дружинник... Ой, мамочки... Чопики... из шишек!.. Аха-ха-ха… Взорванный вакуумный унитаз! Из… из дударей в гусляры!..

—Чтоб… чтоб не… не… напрягался!.. — вторила ему Любава, сползая по стене ближайшего дома, на брусчатку и вытирая слёзы. — А так… а так… квас… квас знатный!

—Я... я никогда... такого дела... не вел! — всхлипывал Ратибор.

—Знаешь, — сказала Любава. — А ведь это идея. Натуральное ж средство от запоров. Назовём «Квас-Экспресс» —«Выход есть всегда!».

— Ты страшная женщина, Искра! — ещё сильнее и громче заржал Ратибор.

Данила смотрел на своего кумира, свернувшего за угол с благоговейным ужасом. Он понял одно: работа сыскаря — это очень, очень грязное дело.

***

Дом казначея Кащея Бессмертного стоял ровно железный сундук, на попа поставленный. Стены его из камня серого были листами кованой меди, ядовито-зелёной от времени, обшиты. А на крыше флюгер-весы скрипел так надсадно, что у Ратибора, дружинника бывалого, зубы заныли. Ратибор бухнул два раза кулаком своим пудовым так, что тот флюгер дрогнул.

Дверь отворил сам хозяин. Был Кащей худ до прозрачности, словно тень ночная, казалось, коли повернётся он боком к свету ясному — так и растает вовсе, будто и не было его.

— Чего шумите? — проскрипел он голосом, что несмазанная дверная петля. — У меня отчётность. Злато не терпит суеты да вопросов глупых.

Шагнул Ратибор в полумрак прихожей. Пахло там не маслом машинным, а металлом холодным да пылью вековой.

— Кащей Велимирович... — начал было он по чину.

Но Любава мягко его перебила:

— Дедушка Кащей! А мы к вам с пустяком сущим! Не видали ли вы тут идола? Ростом в три сажени4? Ну и котёл, медный такой?

Хихикнул Кащей. Звук был похож на пересыпание песка сухого в часах старинных.

— Мне идолы ни к чему. К тому ж дерявянные. Мне медь нужна. Но не та, что ветру молится да подаяния из бересты собирает... А та, что в казне звенит! Чисто для примеру говорю... Я бы ваш котёл на монету звонкую переплавил, а идолом вашим печь растопил бы, да по жарче. Токмо весна нынче ранняя да тёплая. Печь топить не надобно.

— Дедушка Кащей! — Фыркнула Любава, — Вы бы лучше весы свои смазали! Скрипят так, что и мёртвого разбудят!

— У меня алиби! — обиженно поджал губы Кащей. — Ночью я медяки считал! То видели счёты мои механические!

— Ой ли?! Счёты?! — хмыкнул Ратибор. — Ну-ну… Счёты! Ты бы не гоношился, Кащей, а то живо к Князю доставлю! Поведаешь ему про счёты, да про «одолженный» клубок путевой у Яги…

Зыркнул Кащей на Ратибора зло: не любил он того молодца, ох не любил. А ведь и правда может к самому Князю его отволочь — всё ж первый сыскарь да дружинник.

— Мы дело государево расследуем! — гаркнул Ратибор так, что в прихожей эхо пошло. — Пропажа идола Перуна! Где ты был в ночь сию?!

Вздрогнул Кащей. Глаза его и без того большие стали с испуга во всю ширь. Метнул он взгляд быстрый на Любаву, потом снова на Ратибора.

— Я... я... — заикаться начал Кащей, что ему вовсе не свойственно было. — Алиби у меня! Я... я занят был! Казну считал!

А Любава, что до того молча стену диковинным узором из медных пластинок да трубок украшенную разглядывала, шагнула вперёд и голову набок склонила.

— Дедушка Кащей, — голос её был мягок, как бархат платья нового. — А мы иное слыхивали. Будто медь ты скупаешь по цене завышенной. Для «вечного двигателя», как купцу Сидору сказывал. А зачем казначею-счетоводу вечный двигатель?

Побелел Кащей пуще прежнего, хотя казалось — некуда уж. Стал он похож на лист пергамента древнего.

— То... то поклёп! Клевета! Я честный казначей!

Нахмурился Ратибор, подался вперёд, нависая над тщедушной фигурой Кощея тучей грозовой.

— Тогда докажи честность свою! Где ты был? Свидетели есть у тебя?

Сжался Кащей, будто стать ещё меньше хотел. Глянул он на Любаву взором умоляющим, как зверёк пойманный.

— Я... я на постоялом дворе был... — прошептал он едва слышно.

— «Избушка на курьих ножках»? — уточнила Любава.

Кивнул Кащей, глаз не поднимая.

— Да... я там всю ночь был...

— И что же ты там делал? — хмыкнул Ратибор. — Казну считал в компании Бабы—Яги?

И тут случилось диво дивное. Выпрямился вдруг Кащей Бессмертный, гроза должников и скупец из скупцов. Блеск странный в очах его появился, а на губах тонких улыбка робкая заиграла, почти мечтательная.

— Да! — выпалил он с жаром неожиданным. — Да! Я с ней был! С Марфой Петровной!

Повисла в прихожей тишина. Удивился Ратибор — рот приоткрыл. Любава щёку изнутри прикусила, дабы не рассмеяться в голос.

— С Бабой—Ягой? — переспросил Ратибор, ушам своим не веря.

Приосанился Кащей, насколько комплекция позволяла.

— Не Баба—Яга она! Она... Марфа! Марфа Петровна! Прекрасная! Хозяйка «Избушки»! У неё перси5 такие... и душа такая! А пироги с капустой да соусом паровым — то божественно есть! — закатил он очи, в воспоминания погружаясь. — Пришёл я к ней вечером. Масла принёс для поршней её. Лучшего масла! Из казны взял! Чтоб улыбнулась она... И улыбнулась ведь! Пирогом угостила. Говорили мы о вечном... О балансе весов мироздания... О том, как трудно ей одной таким заведением править...

Осёкся он, поняв, что лишнего наговорил. Снова сжался и глянул на них исподлобья.

— То... то ничего не значит. То просто... алиби моё.

Подошла Любава к нему и руку мягко на плечо костлявое положила.

— Дедушка Кащей, — ласково молвила она. — Твоё алиби самое прекрасное, что мы слыхали. И правдоподобное. Кто ж в уме здравом станет врать про ужин романтический с Бабой—Ягой... то бишь с Марфой Петровной?