Треволнения Сени Пчелкина. Попытка пошутить

– Но, ты ведь рассказывал как по тексту, подобное и нужно издавать, такие истории из самой жизни, в составе сборника, конечно. Ты же не лежал на диване и не рассуждал примерно так: «вот бы сейчас историю придумать, да чтобы там юмору было через край». Нет, ты вспомнил то, что жизнь сама преподнесла, а это самое живое, – сказал Михаил, и кивком указал на разлитый по стаканам коньяк.

– И что, думаешь, это будет иметь спрос? В юморе специальных авторов целая армия кормится.

– Во-первых, в этой армии, не столь много успешных авторов, но кроме того, они занимаются тем, чтобы придумывать смешные обороты и ситуации вне историй и сюжетов. А это значит, что такие шутки, тут же вылетают из головы, ведь они не связаны логикой с неким сюжетом. Ты заметил, что младшее поколение анекдоты не всегда понимают, и не запоминают. А зачем им? анекдоты нынешние юмористы со сцены рассказывают, да в тик токах…, этих бес их подери. Это и вовсе не юмор, а ржач какой-то. Но в жизни чего только не случается, успей приметить, пойми, да излагай, если получается.

– Например…? – прервал я его пространные, не очень связные рассуждения.

– Да сколько угодно, – с готовностью, которую я предугадывал в нем, произнес Михаил. – Вот, и пример, – он приосанился, широко улыбнулся, видно вспомнил самую уморительную историю: – Очень простенькая ситуация. Лет пять тому назад, мне стукнуло пятьдесят. Родственники понаехали со всех краев, за неделю до даты. Накануне похода в кафе, две мои сестры устроили со мной опрос на предмет, чего бы я хотел получить в подарок. Так как, по их мнению, я у них, еще достаточно молод, то должен выглядеть соответственно. Затащили они меня в отдел мужской одежды торгового центра, и там полчаса или даже более того, мне пришлось, преодолевая смущение, бессчетное количество раз, рядится в подходящие, «для их неотразимого брата», джинсовые шмотки. С первого же раза я одобрил предложенный вариант, и принялся было натягивать на себя мою привычную одежду, как старшая, возраст которой перевалил уже за шестьдесят, остановила меня, и примерка продолжилась. Трижды я одобрял их выбор, но одной из них, что-то обязательно не нравилось. Но вот, все- таки, настал момент когда, удалившись из примерочной после жаркого обсуждения вновь выявленных недостатков, сестрички пошептались, и я услышал, – одевайся. Всучив мне сверток, они на некоторое время задержались в магазине, а я ожидал их сидя в машине, бросив сверток на заднее сидение. В это время рядом со мной, ближе к входу, остановилась черная, как и моя девятка, Волга, и из нее вышла молодая женщина, лет тридцати пяти, и тоже направилась в торговый центр. Вскоре мои сестренки, живо обсуждая, наверное, вопрос в какой степени они угодили мне, подошли к Волге, и, не прекращая разговора, уселись в чужую машину. Не успел я придумать подходящую шутку для такого случая, как сестры сотрясаясь истерическим смехом, птичками выпорхнули на воздух. Немного успокоившись, они сели в мою машину и одновременно выдохнув, – «ох», – вновь рассмеялись. Мне ничего не оставалось, как только переждать их неуемную смешливость. Наконец Надя, та, что постарше, сказала, – ошиблись. Тут наступил момент посмеяться и мне. – Миша, ты представляешь, что там произошло, – сказала Полина, которой пятьдесят восемь, – сели, а Наденька и спрашивает, – «Ну…, и как тебе подарок»? обращаясь как бы к тебе. Водитель, медленно поворачивая шеей голову, все шире раскрывая глаза, посмотрел внимательно на двух наглых старух, будто бы принюхиваясь, не кривые ли эти бабки. Видимо потерявшись в догадках, он, по-военному четко произнес, – несколько староваты…, сейчас жена подойдет – посоветуемся, – завершил свой рассказ Михаил.

Я от души расхохотался, – веселый и находчивый водитель у Волги, – смеясь, проговорил я, – чего только в жизни не бывает. Тогда…, еще из студенческой поры, пока из головы не вылетело? – предложил я, основательно подавив смех. И стал рассказывать, пришедшую в голову именно в тот момент, историю, столько лет не всплывавшую в моей памяти. А вот ведь вспомнилось, видно по той причине, что история это, правда, весьма отдаленно но, все-таки, тоже с химией немного связана, со странной стороны.

– Давай, давай. Только, коньяк перегревается.

Мы исправили подмеченную Михаилом оплошность, поговорили о достоинствах этого сорта коньяка, понимая при этом, что каждый из нас, в силу не слишком великого пристрастия к частым застольям, не очень-то большой специалист в этой сфере знаний. Еще долго болтали о всякой всячине, потом как-то незаметно интересные темы иссякли, и мы, будто очнувшись, продолжили обмен веселыми историями.

– Был непростой период в студенчестве, – вспомнил я, – когда меня выселили из общежития, и мне пришлось уйти на частную квартиру. Но найти подходящую, сразу не получалось, и руку помощи мне протянул однокашник Гоша Крайнов. Сам он был крайне спортивным парнем, занимался тяжелой атлетикой. Стены того закутка, метр на два, который он мне предложил во временное пользование, были сплошь увешаны портретами спортивных звезд; тяжелой атлетики, советского и мирового хоккея, гимнастики. Все, как у очень, страстного болельщика. В «тещиной комнате», как иногда называют подобные клетушки, я обитал около месяца, и, за это время, моя дружба, зародившаяся еще на уборочной, с Гоней, как чаще всего его звали в группе, серьезно укрепилась. Наш стиль общения в основе коего лежало обоюдное подтрунивание, в компаниях, всегда добавлял некоторой живости, и окружающие частенько, заводили нас, дабы потом вдоволь повеселиться над нашими потугами. Он меня называл Дыхот, а я в ответ говорил ему, Пансо, но так бывало только наедине. Это возникло не на пустом месте. Однажды Гошкина мама, выглянув в окно, увидала нас на пару плетущихся домой после занятий. – Георгий, – встретила она нас на пороге, – ты до старости будешь Гоней или, в лучшем случае Гошей.

– Почему это? – простодушно улыбнувшись, полюбопытствовал любимый сынок.

– Горе ты мое, я сейчас наблюдала, как вы шли домой вместе, – сказала Мария Ивановна. – Так вот, Шурик, шел степенно, гордо, словно граф или барон какой-то, ну, одно слово – «ступает Александр». А ты…, пылишь рядышком, своими клешами, косолапишь, ссутулившись, словно штангу какую-то свою, за собой тащишь на веревочке – Гоша, да и только. А вместе, как будто бы, вы, Дон Кихот и Санчо Пансо.

– Но…, Мария Ивановна…, – застеснялся я, – Гоша на полголовы выше меня.

– Ну что Саша, это когда он выпрямится, что бывает крайне редко, тогда выше. Хоть уж ты бы на него повлиял, или познакомил с девушкой хорошенькой, чтобы он слегка подтянул выправку. А то, только и знает свои железки, да по стадионам на матчи бегать, – толи в шутку, толи в серьез предлагала Гошкина мать, заняться мне исправлением сына.

– Хорошо, – подмигнув Гоне, согласился я, сегодня идем в недельный загул.

– В загул не надо, но от бродяжничества по хоккеям да футболам оторвать надо.

– Не, не, – встрял в разговор, раскритикованный сын, – обязательно идем. Так Александр, граф Сдыхот? – ехидно отбивал мой друг, свою «поруганную» мужскую честь.

– Так, так, Пансо, – согласился я. С тех пор, мы с ним на каких только соревнованиях ни бывали, а уж его тренировки, я и вовсе, не пропускал – в ожидании читая книжки. Штангу он тягал неподалеку от собственного дома, в полуподвальном помещении, а в том же здании через стенку, постоянно репетировала вокальная инструментальная группа, где играл на гитаре наш однокашник. Частенько, после тренировки и репетиции, мы объединялись в сквере по соседству, и музыканты, уступая просьбам атлетов, исполняли песни по заявкам. Чаще всего это были новые песни Антонова. Иногда на музыку подходили и «химики», ребята из соседнего общежития, проживающие там, находясь на вольном поселении, после отбытия некоторого срока по приговору суда. Однажды Гоша немного задержался на тренировке, и мы подошли к скверику чуть позже. Там слышался непривычный для этого места шум, похожий на беспорядочное собрание жильцов многоквартирного дома после серьезной аварии водопровода или канализации. Оказалось, по рассказу нашего сокурсника, что произошла драка между «химиком» и посторонним парнем, присевшим послушать музыку. Будто бы, этот посторонний, когда-то обидел какую-то девушку, и сейчас он должен ответить за такое «свинство». В завязавшейся драке, «посторонний» изрядно навалял «химику». Да так навалял, что тот, прихрамывая вприпрыжку понесся в сторону общаги, горланя, – «я тебя зарою – сука». Видимо за лопатой, побежал. Мы разошлись вслед за другими, и в разные стороны. Проходя вдоль торца дома соседствующего с Гошкиным, мы услыхали беспорядочные крики. Обернувшись и завидев, что в нашу сторону бежит грязно ругающийся мужик и размахивает, здоровенным ножом, я остолбенел. Сообразив, что если я начну убегать, то этот верзила, таким он мне показался, непременно догонит меня, не спортсмена Гошку ведь. Поэтому, мне нужно лишить верзилу мотивации к преследованию – не виновный не убегает. Я остановился, и, подавшись чуть к стене, с опаской ожидал своей участи, надеясь на остаток разума преследователя. Я ведь заметил, что бежавшая за ним девица громко кричала, – это не он, это не он. Верзила, подскочил вплотную и высоко замахнулся правой рукой с ножом, но его спутница уже весела на нем, повторяя, – это не он, Гена, не он, тот бугай, а этот заморыш какой-то. – У…, у, – промычал мужик, и, не убирая занесенного надо мной ножа, бросил свой взгляд налево. А там, вдоль торца собственного дома уносил свои косолапые ноги, в сторону проспекта, Гоша, не проявляя ни малейшего интереса, к тому, что же происходит с его трусливым товарищем. Мужик, оттолкнув спутницу, пустился вослед, но метров через пятьдесят, осознав тщетность погони, остановился, и, резко поменяв направление, поплелся навстречу отставшей подружке. Проходя мимо, он выкатил в мою сторону кулак, в котором ножа уже видно не было. – Тот тоже не причем, – сказал я и продолжил свой первоначальный путь. Выйдя на проспект и осмотревшись, я разглядел в полукилометре одинокую фигуру, которую перепутать было невозможно. Он не торопясь брел по тротуару, то снимая то, вновь надевая очки, пытался разглядеть обстановку в том месте откуда могла исходить опасность. Узнав меня, идущего к нему навстречу, он вопреки моему ожиданию приостановился, сняв еще раз очки, и, вновь надев их, двинулся мне навстречу. Улица была пустынна, поэтому ему ничего не мешало, издали крикнуть, – штаны, уже поменял.

– Поменял, поменял, – сквозь смех отозвался я.

– Так ты, видно, стеснялся с голым задом бежать, штанишки-то сразу отяжелели – могли слететь, – наседал Гоша, не слишком весело шутя.

– Да ладно, Гоня, не напрягайся, я зуб даю, никому не расскажу, от кого из нас зайчатиной запахло, и чьи пяточки только и сверкали, как в мультике.

– Рассказывай, сколько влезет, Дыхот, все равно, все признают тебя обделавшимся. До такой степени обделался, что и двигаться не мог, вот героизм-то. Просто обхохочешься, – чуть веселее сказал Гоша. Он начинал понемногу приходить в себя.

– А чего бежать-то, чего мы сотворили?

– Ни фига себе…, «химик» с тесаком, словно лев несется, выпучив глазища, не так ведь просто…, конечно убегать нужно, если ты не парализован страхом.

– Ладно, Пансо, я никому…, буду нем как рыба кит, – не стал я пытаться углублять разгорающуюся дискуссию. До квартиры мы шли, молча, каждый думал о своем, но оба думали о том, как бы было хорошо сейчас плотно поужинать. Только на пороге квартиры Гоша вымученно произнес, – ты, наверное, прав.

– Я и не сомневался, – уверенно ответил я.

– Нет, ты не понял, это я о том, что тоже никому не расскажу. Ну, их к черту, начнут болтать языками, почем зря. Правда? – спросил Гоша. Вот такая история

– Да, история поучительная, героизм он разный бывает, – сквозь легкий смех произнес мой замечательный, остроумный попутчик Михаил.

– Весело тут у вас, – услышал я голос проводника выглянувшего из-за перегородки и моей спины, – а вам, через десять минут выходить, – оповестил он, обращаясь ко мне.

– Да неужели? Как время промелькнуло, как одно мгновение. Вот, что значит, повезло с попутчиком, – надевая куртку, и стаскивая с верхней полки рюкзак, сказал я.

– Это неоспоримо, – поддержал мои слова Михаил, и наскоро разлив по сто грамм, протянул мне бутылку с остатком коньяка.

– Нет, – отказался я забрать коньяк, и, выпив на посошок, поблагодарил Михаила за интересное общение, я сказал, – ты лучше выпей да ложись – поспи, я проводника попрошу – разбудит.

Прошло, около полугода. Я закончил и издал книгу о судьбах поколения наших отцов, которым досталась лихая доля; коллективизация, война, и послевоенное голодное время. Этот продолжительный труд меня изрядно опустошил, и я несколько месяцев бездельничал, постепенно начиная подумывать о новой работе. Но пара сюжетов, когда-то давно казавшихся мне интересными, теперь перестали меня устраивать, а свежие истории, никак не приходили в мою голову. И вот, вдруг, мне вспомнилась эта встреча в общем вагоне поезда. Тогда я и решил, дабы не мучиться бездельем в утомительном ожидании забывшего обо мне озарения, прислушаться к непреднамеренному совету моего славного попутчика. А вот что из этого в результате получилось, судить тому, кто может быть, от скуки или ради интереса, прочтет все эти мои воспоминания.