Мне хорошо, мне так и надо…

Однажды Серёжа пришёл к ним в общежитие, была компания, довольно много народу, и он напился. Все разошлись, ночевать в общежитии ему было нельзя, и Майя повезла его ночью домой. Несколько остановок до его дома. Поднялись до квартиры, Серёжа на ней вис, Майя хотела довести его до кровати, в квартире никого не оказалось. Сюрприз. Серёжа был очень пьян, но не настолько, чтобы упустить свой шанс. Теперь уж они стали настоящей парой.

А потом очень быстро оказалось, что Майя беременна. Сейчас она уже даже и не помнила, обрадовало её это или нет. Смешанное чувство, непонятно, чего больше. С одной стороны Майя всегда с самого детства видела себя матерью, не просто матерью, а чтобы было много детей, например, пятеро. Да, пять детей казалось оптимальным числом, большая семья, любящий муж и она – центр этого мира, заботливая и добрая. Муж как-то Майе не виделся. Да, ребёнок – это было отлично, но с другой стороны… Что теперь будет? В университет поступить было нелегко, кто заводит детей на втором курсе? Тем более, что когда она ехала в Москву, мама её о таких вещах особо предупреждала, она всё выслушала, причём нетерпеливо, вроде «знаю, знаю… что за глупости», а теперь… Пожалуйста, именно это с ней и приключилось. Было неприятно, что Серёжа тоже был студентом, ничего не зарабатывал, отцом семейства быть вовсе не собирался, сам походил на мальчишку и теперь должен был жениться «по залёту». Он же не делал ей предложения, пока не узнал новость. Что скажет её мама? Что скажут его родители, которых Майя пока даже не видела? Как и на что они будут жить? А что теперь делать? Про аборт она даже не думала. Ещё чего! Будет рожать с Серёжей или без Серёжи!

Серёжа всё воспринял неожиданно легко: ну и хорошо, что тут думать? Мы поженимся и не надо печали… «Вся жизнь впереди», это он ей уже пел. Ей бы его оптимизм… «Но я же не смогу пока учиться», – возражала Майя. «Ну и что. Возьмёшь академку. Тоже мне проблема», – Серёжа никаких проблем не видел вообще.

Вечером они пришли с шампанским к нему домой и объявили, что женятся, что у них будет ребёнок. Надо отдать его родителям должное, интеллигентные люди, они держались неплохо. Ну да, девочка провинциалка, но у неё вполне приличные родители, не такие, конечно, как они, столичные учёные, но всё-таки… Могло бы быть хуже. Конечно, ребята ещё учатся, но они помогут. Конечно, девочка – не красавица, но миленькая, Серёжу любит. Свадьба была дома, по минимуму. Этим родители хотели подчеркнуть, что не собираются «вылезать из штанов», устраивая купеческую гульбу, это ни к чему, к тому же ещё неизвестно, как у молодых всё обернется. Родители приехали на свадьбу с четырнадцатилетней Таней, Саша не приехал. Объяснения его по этому поводу были столь невнятны, что Майя сейчас их уже вовсе не помнила, хотя отчётливо представляла себе, что он тогда мог подумать: «Вот дура-то. Кто на втором курсе замуж выходит? Рожать начнет… Эх, дура, дура. Да, что с неё взять. Бабы все такие. Ни на что больше не способны». Не приехал, потому что не хотел участвовать в дурацком спектакле и быть милым. Родители с новыми родственниками особо не сошлись. Каждый соблюдал «декорум», но не больше. Папу никто не спрашивал, а мама ничего дурного про Серёжу не сказала, она просто всё время тихонько Майю увещевала, что «надо только, чтобы не было детей. Это, мол, сейчас самое главное. Дети… ни-ни». А у неё в животе уже был ребёнок. Майе было неприятно, что мама всё это ей говорит, старается её предостеречь, а она помалкивает, не признаётся. Но признаться тоже было невозможно. Мамина реакция была бы непредсказуемой. Узнает в своё время.

Родилась Верочка, Серёжина мама очень помогала. Жили все вместе, посреди квартиры валялись игрушки, в ванной на веревке вечно висели пелёнки, Вера орала. Жизнь старшего поколения Гольдшмитов изменилась. У них появилась внучка, спокойные вечера у телевизора и неспешные беседы с друзьями за чаем в большой комнате отошли в прошлое. Всё вращалось вокруг Вериного режима. Майя пробыла в академическом отпуске целый учебный год и ещё один семестр. Потом, как только ей показалось, что с учёбой налаживается, она снова забеременела. На этот раз ребёнок уже не казался ей таким уж желанным, хотя про аборт они даже не говорили. Свекровь, которая и так в связи с выходом Майи на учёбу, стала работать неполный день, поджала губы. «А вы у нас спросили? Вы же не можете сами справиться. Ведь не можете? Второй ребёнок – это безумие. На учёбу вам наплевать! На нас с отцом наплевать! На Верочку наплевать! Ты, Майя, позвони своей маме, интересно, что она тебе скажет», – свекровь разговаривала с ней на повышенных тонах. Майя и так прекрасно знала, что мать ей скажет: «Ты идиотка. Какой второй ребёнок! Это что горит? Надо закончить университет, а там… найдете работу, и пожалуйста, рожайте». Нет, мама её не поддержит. Поддержал только Серёжа. Опять его «да, ладно… не слушай их. Куда они денутся? Родители любят Верку и второго ребёнка будут любить. Мы взрослые люди и сделаем по-своему». Майя знала, что в рассуждениях мужа есть неприятная бравада, он рассуждает о взрослости, а они копейки ещё не заработали. Родители в чём-то правы, но что же делать? Не аборт же!

Соня родилась, когда они уже жили отдельно. В том же подъезде освободилась двухкомнатная квартира, и родители, сложившись деньгами, им её купили, тогда это называлось «кооператив». Родители выделили одинаковые суммы. Для родителей Майи это были огромные деньги. Из роддома их встречал с цветами один Серёжа, его родители под предлогом того, что кому-то надо остаться с Верочкой, не пришли. Просто не захотели, можно было прийти всем вместе с ребёнком. Майя поняла, что теперь двое её дочерей стали только её заботой. Отношения со свекровью были сначала неплохими, но с рождением второго ребёнка, то есть почти сразу, расстроились. «В комнате накидано, а Майя и не думает убирать, у неё тут слуги. Слуг нет, Майя так всё раскидывает, потому что она неряха. А почему бы не сварить днём суп? Сидит целыми днями дома. Времени не хватает? Это потому что она белоручка, к тому же ничего не умеет, у неё всё из рук валится. Ребёнка она воспитывает не так. Купать надо в чистотеле, в прохладной воде. Покупать югославское детское питание ни в коем случае нельзя, надо самой всё варить и протирать. Она этого не делает, потому что ленивая». Майя исправляться не желала, замечания свекрови игнорировала, считая их придирками. Сейчас-то она понимала, что Серёжина мамаша к ней цеплялась не из-за раскиданных по комнате вещей, её просто раздражал сам факт Серёжиной женитьбы. Конечно сын поспешил, девушка ему не соответствовала, каким-то образом окрутила, а теперь… что же делать. Сын достоин лучшего и эта провинциальная Майя испортила ему жизнь. Когда они ушли в свою квартиру стало получше. Майя опять была в академическом, а Серёжа успешно закончил с красным дипломом институт и его пригласили в аспирантуру, даже тема уже была: какие-то там древнеславянские суффиксы. Работал бы потом в институте Русского языка Академии наук, сделал бы карьеру, но… какое там… Серёжа стирал в ванной пелёнки и весело во всё горло пел свой репертуар, ни в какую аспирантуру он не пошёл. Майя была совершенно убеждена, что дети были предлогом, работать над диссертацией ему просто не хотелось, было лень. Это он маме говорил, что «ему надо работать». Отказ из аспирантуры мать добил: Серёжа не достигнет своего потенциала, в этом виновата только Майя и её несвоевременные дети, с которыми ради любви к мужу она просто обязана была подождать. Не подождала, эгоистка проклятая.

Самолёт стал заходить на посадку. Зажглась надпись, приказывающая привести кресла в вертикальное положение и пристегнуть ремни. Сейчас они приземлятся, она выйдет в город, и надо будет позвонить Соне, которая подъедет к выходу на машине. Парковаться она не захотела, это стоит денег. Майя стояла у карусели, ожидая свой чемодан. Вот он. Она набрала номер дочери. «Да, сейчас. Выходи…» – Сонин минималистский стиль, только по делу, никаких лишних слов. Минут через десять Майя увидела старый синий форд. Соня, не выходя из машины, открыла багажник, Майя подняла туда свой чемодан и уселась рядом с дочерью. «Давай, давай скорей, тут же нельзя стоять». В Сонином голосе, как всегда, звучало сдерживаемое раздражение. По пятой дороге в окне мелькали огни машин, пять полос. Америка, она – дома. Ехали больше часа, но разговаривали мало. Соня спросила «ну, как», Майя ответила, что нормально и дочь больше ни о чём не расспрашивала. Майя тоже поинтересовалась, как у них тут дела, тоже получила обычное «нормально».

– А бабушка с дедушкой как? – зачем-то спросила Майя. И тут Соня взорвалась: – Да откуда я знаю? Бабушка бы позвонила, если бы им было что-нибудь нужно.

– А ты сама не звонила? Времени не было? – Майя чувствовала, что тоже говорит с Соней раздражённо, всё напряжение дороги сквозило сейчас в её голосе.

– Вот именно. Я же не отдыхала в Париже, я между прочим на работу ходила. Сама им звони, если тебе надо.

– А тебе не надо?

– Мне не надо.

Отвечать Майя не стала. Разговор вступал в обычное русло, и Майя подумала, что она правильно сделала ничего детям во Франции не купив. Машина подъехала к старому двухэтажному дому, где у Майи на первом этаже была крохотная двухкомнатная квартира. «Я не буду заходить. Уже поздно. У меня ещё дела и Лотарь ждёт». Соня опять не вышла из машины, чтобы помочь ей вытащить из багажника чемодан. «Да кто бы сомневался». – Майя так и знала, что дочь не зайдет. И хорошо, сейчас Майе совсем не хотелось никаких гостей. Она устала. В холодильнике ничего не было. Майя поставила чайник, нашла пачку печенья и с чашкой чая в руке позвонила маме: «Привет, мам. Я – дома». Больше говорить ничего было не надо. Маме были не нужны ни вопросы, ни реплики, она сама говорила: «Майя? Приехала? Как ты?». Майя пыталась ответить, но мама не слушала. «А у нас… – в следующие двадцать минут мама сообщила, как дела у Тани… дела не очень… Кирилл "совсем уже"… представляешь? Его сестра… Представляешь? Саша? А что Саша? Нормально». Мама пересказала политические новости, принялась было делиться впечатлениями о сериале, но Майе удалось её прервать: «Мамочка, я тебе завтра позвоню. Устала. Буду ложиться. Пора».

Майе казалось, что ей всё время теперь будет вспоминаться Париж, но нет, вспоминалось совсем другое…

Поскольку Серёжа категорически отказался идти в аспирантуру, ему действительно следовало найти работу. Об институте Русского языка без степени речь не шла, и отец нашёл выход: один из его приятелей как раз создал лингвистическую лабораторию, которая в своих исследованиях использовала новые компьютерные программы. Им был нужен филолог, Серёжу с удовольствием взяли, с очень, правда, маленькой зарплатой. Считалось, что это только начало. Для лаборатории сняли тёмный и сыроватый подвал на Арбате. Серёжа начал ходить на работу, но особо пока не перегружался. И тут случилось непоправимое: Майя опять оказалась беременна. Она и сама понимала, что это было уже слишком, но что делать? Что будут говорить родители было понятно, Майя закусила удила, кто ей указ! Наплевать, что они скажут. Надо учиться? Ничего, потом выучится. Следовало самой себе признаться, что интерес к латыни и греческому она практически совсем потеряла, возвращение на учёбу её пугало, ей казалось, что она всё забыла и не сможет делать никаких интеллектуальных усилий. Пелёнки, распашонки, соски и каши вытеснили из её головы знания, полученные на втором курсе. Учёба в университете едва помнилась. Это всё когда-то с ней было, но очень давно. Эта третья беременность переносилась плохо, Майе было трудно справляться со своими маленькими девочками. В начале июня она взяла детей и отправилась на лето к маме в Минск. Мама есть мама, она поймёт, поможет и поддержит… Майя не сомневалась, что так и будет. Они проведут лето в Минске, может и сентябрь, надо будет рожать и она там у мамы и родит… Прекрасный план! Ничего из него не вышло. Мама совсем им не обрадовалась. Новость о третьей беременности её буквально взбесила:

– Что?! Ты совсем обалдела? Рассудок потеряла, идиотка! Ты кроме этого вообще ни на что не способна? Отвечай! Как ты могла?

– Мам…

– Что, мам? Ты своими детьми всех заела. А учиться ты собираешься? Да что ты за человек такой, совсем ума тебе бог не дал. Как же так? О чём ты думала? Делай аборт!

– Мам, это же твой внук или внучка. Как ты можешь так говорить? Ребёнок важнее учёбы, разве нет?

– Нет, делай аборт, тебе говорят…

– Нет. Не буду. У тебя у самой трое детей, а мне почему нельзя?

– Мы с папой оба давно работали, когда Таня родилась. А ты ни дня не работала. Ты жизни никому не даёшь. Мужа задолбала. Кстати, а от меня ты чего хочешь?

– Мам, я ничего не хочу. Мы у вас летом поживём и всё.

– И всё?! И не думай даже. Нечего вам тут делать.

– Не хочешь мне помочь?

– Не хочу. Я не хочу в этом участвовать. Возвращайтесь к себе и живите как хотите. Вы же сами с усами. Вот и выкручивайтесь.

– Ты нас выгоняешь?

– Да. Это чтобы ты знала, что никто под твою дудку плясать не будет. Сама заварила кашу – сама и расхлебывай.

Майя к такому обороту была совершенно не готова, страшно обиделась на родителей, тем же вечером поехала на вокзал и взяла билеты в Москву на завтра. Ужасное жаркое лето с ночной духотой, не приносящей никакого облегчения, затяжная профилактика отопления без горячей воды, перебои с продуктами, усталость, бессонница, а главное Серёжино беззаботное странно оптимистичное настроение – вот так она запомнила 90 год. Родился мальчик, она так и знала. Её дорогой Никита, здоровый, крупный, подвижный. Проблемы начались с её мастита. Майя угодила на несколько дней в больницу. Резали грудь и потом пришлось кормить только одной. Свекровь передала ей детей и немедленно ушла домой. Майя так после больницы ослабла, что даже попросила о помощи. Нет, милая. Я теперь работаю, пришлось и так из-за тебя «за свой счёт» брать. Хватит. Ещё мамаша посоветовала не рассчитывать на Серёжу, он всё-таки не нянька, он работает. Никита орал, ночью почти не спал. Майя клала его в их кровать, а Серёжа уходил спать в большую комнату на диван. Кровати девочек стояли в спальне. Ребёнок висел на ней, как обезьяна, как только она пыталась его положить в кроватку, злобно сучил ногами и закатывался в плаче до синевы. На третьем ребёнке Серёжа сломался. Он не стирал, не пел, не выходил с детьми гулять. Иногда, надев где-то добытую камуфляжную форму, он ехал с девочками загород и возвращался с ними вечером с сильным запахом пива. Оказывается, он приезжал в город и сидел с кем-то в кафе, девочкам покупал мороженое. Майе камуфляж не нравился. Наверное, он так им дорожил, потому что хотел казаться «настоящим мужчиной». Серёжа никогда не служил в армии, не умел обращаться ни с одним инструментом… Болезненный, избалованный, перелюбленный мамой мальчик, росший дома, как драгоценное комнатное растение. В камуфляже он выглядел самозванцем. Серёжа стал задерживаться на работе допоздна. Родители наивно полагали, что он так увлечён новым и интересным делом, но Майя знала, что в том же подвальном коридоре есть какая-то геологическая контора и по вечерам Серёжа просто пьет с геологами, поёт им под гитару и ему теперь всё остальное безразлично. Наступили времена, когда муж совсем перестал возвращаться домой. Где он был? Никто не знал. Майя не ревновала. Ей тоже стало всё равно. Свекровь стала понимать, что сын спивается, и во всём обвиняла Майю, нерадивую жену, которая сломала Серёже жизнь. Он тонкий, ранимый, талантливый… Он сломался. Немудрено. С такой-то женой… Впрочем, внукам дедушка с бабушкой своей неприязни к Майе не показывали. И на том спасибо. Никита рос, и с ним было невыносимо сложно. Его подвижность зашкаливала за пределы нормы. Ребёнок вообще не мог сидеть на месте, не умел сосредоточиться ни на игре, ни на книжках, ни даже на мультиках. Его внимания хватало на пару минут и потом он начинал беспорядочно бегать и кричать. Майя пошла к врачу. «Бывает. Надо понаблюдать. У мальчика может быть синдром дефицита внимания». Майя тогда и не знала, что это диагноз и довольно неприятный. Никите прописали лекарство, но Майя ему его не давала. Она была одной из тех, кто любые лекарства считает «химией». У неё была пара разведённых подруг. Когда Майя им звонила, ей приходилось выслушивать пространные вариации на тему «все мужики сволочи». Ну да, так и было, с этим Майя легко соглашалась. Она восстановилась в университете и мама, очень обрадовавшись этому решению, стала присылать ей денег на няню. Проучившись в общей сложности почти девять лет, Майя всё-таки получила диплом. Диплом её не радовал, в глубине души она понимала, что профессионалом ей не стать, карьере не сложиться, работа не станет её кредо… А мама очень радовалась, хотя дела в Минске были из рук вон плохи.

Краем уха Майя слышала, что дедушка, папин папа, уехал в Америку. Ну уехал и уехал. Майя никогда дедушку не видела, папины о нём рассказы были слишком скупы, чтобы делать серьёзные выводы, но Майя всё-таки считала, что дедушка порядочный прохвост: ушёл из семьи, когда сыну было всего семь. Отца папа ценил несмотря ни на что, больше, чем мать, но особого участия в папиной жизни дедушка не принимал. Сейчас тот был женат третьим браком. Жена с семейством собрались уезжать по «еврейской линии», и у деда не было особого выхода. Уехали они все из Одессы. И вот родители тоже решили ехать в эмиграцию. Мама позвонила и заполошно сказала, что у папы нашли рак прямой кишки. Его дядя умер от такого рака, здесь папе не помогут, и он умрёт, причём быстро. Надо ехать в Америку, пока дед ещё жив. В Америке всё вылечат, там хорошие врачи, а здесь бардак. Майя удивилась, что отец согласился уезжать. С другой стороны, как только ему исполнилось 60 лет, его тут же выгнали на пенсию. Ничего себе: отец на заводе всю жизнь проработал. Как мама говорила: еврей и беспартийный раздражает… Да при чём тут беспартийный, уже и партии не было, но стереотип про мстительную советскую власть по-прежнему оставался в маминой голове незыблемым. Родители как-то очень быстро собрались и уехали. Таня с ними, даже бросила второй курс финансового института. Уже женатый Саша уехал месяцев через восемь. Майя была уверена, что её боязливый и осторожный брат никогда бы на эмиграцию не решился, тем более с его журналистской профессией. Но в развалившейся стране обстоятельства менялись стремительно: работы в своей официозной газете он лишился, Белоруссия отделилась, там стал процветать национализм. Саше пришлось удовольствоваться работой в газете на белорусском языке, что ему было вовсе не по душе. Жена на него «нажала»: хуже, чем здесь не будет, сыну не придётся служить в армии, он с «его талантом» хорошо устроится. В общем, Саша тоже уехал. Майя жила с детьми фактически одна. Родители её звали, искренне считая, что Америка для неё выход. В чём они видели выход – непонятно. Сами-то они сразу сели на социал, получили квартиру в специальном доме для пенсионеров, и получали небольшое пособие. Работать им было не надо. Как будет карабкаться Майя никто не знал, но тут работало общее для всех эмигрантов русское «авось». Ничего другого не оставалось. Про развод Майя пока не думала, наоборот, предлагала Серёже ехать всем вместе. Он категорически отказался. В течении года он то соглашался, то отказывался. Это зависело от его состояния. Когда он беспробудно пил, он и слушать ничего не желал, когда немного «просыхал», обещал начать заполнять документы. В редкие воцарения мужа в семье, они взахлёб предавались бурному сексу, но Майя прекрасно понимала, что это последнее, что их ещё как-то связывает. С участившимися запоями секс стал проблематичен и к концу года Майя поняла, что надо ей пока ехать одной, а там видно будет. На Серёжу она больше никак не могла рассчитывать, а там всё-таки её семья. Чтобы ей одной уехать, надо было развестись. Она думала, что Серёжа ни за что не согласится, но ошиблась. Он сразу пошёл ей навстречу. Майя занялась бумажками, был назначен суд, и она умолила Серёжу быть в этот день трезвым. Развели их безо всяких проволочек. Они уехали, Серёжа остался, и Майя была уверена, что он к ним со временем приедет, в аэропорту у неё совсем не было ощущения, что они с ним больше никогда не увидятся. Но нет, Серёжа не приехал. Смертельно на неё обиделся, хотя сам вроде и отпустил. Два года они не общались, Сергей не отвечал на звонки и сам не звонил. Девочки звонили бабушке с дедушкой, но рассказывать им про папу старики явно не желали. Окольными путями Майя узнала, что Сергей опустился, работает грузчиком в мебельном магазине. Ужас. Майя мужа жалела, даже считала его не слишком виноватым: так сложилось, Серёжа просто слабый человек, такой характер. Себя, правда, она ни в чём не винила, и мысли, что муж к ним приедет, совершенно выкинула из головы. Да и какой здесь был бы от него прок.

К моменту её приезда семья прожила в Калифорнии уже два года. Таня закончила университет и собиралась поступать в юридическую школу. Саша тоже устроился помощником юриста. Папа лечился и у него всё прошло. Надо же, мама была права. Майе сняли двухкомнатную совсем маленькую квартиру, по её понятиям очень дорогую, но такие там были цены. Дети пошли в школу. Родственники дали ей старую мебель и посуду, но Майе очень была нужна машина. Она спешно сдала на права, но водить было нечего. Папа обещал поговорить с Сашей, чтобы он ей отдал свою совсем старую первую машину. Майя уже представляла себя за рулём его старого форда, но брат неожиданно заупрямился. «Нет, дорогая, я тебя больше люблю живую», – так он ей сказал. Машину он отвёз на дилерскую стоянку и, наверное, получил за неё несколько сотен. Майя всё поняла и ей было неприятно: надо же, не дал машину, да ещё под таким лживым, ханжеским предлогом, просто прикрывающим скупость. В этом и был весь Саша: осторожный, жадноватый, никогда её ни в чём не поддерживающий, прикрывающий недоброй иронией свой эгоизм и холодность. Родители тоже удивились, но Майя была совершенно уверена, что Саше они ничего не сказали. Папа дал ей десять тысяч. Что он ещё мог для неё сделать! Майя понимала, что надо было немедленно начинать работать. И тут ей по-настоящему повезло. В Калифорнии совсем недалеко от них жил её одноклассник по математической школе Володя. Никогда они с Володькой не дружили, но тут, в Ирвине, они показались друг другу очень близкими людьми. Володя приехал, они посидели, выпили вина. Он жаловался на жизнь: тоска, развод с женой, редкие встречи с детьми… Работа? Нет, с работой всё нормально… Неплохо зарабатывает… Нет, Майка, тут можно заработать… С нашими-то мозгами… Сейчас компьютерный бум, глупо не воспользоваться. Ну и что, что нигде не работала… Закончила филфак? Латынь и греческий? Ну ты, мать, даёшь! Нет, тут это никому не надо. Даже не надейся… Только фирмы по созданию софта. Майка, мы в Силиконовой долине. Нельзя теряться! Я тебе помогу… Не сможешь? Я не хочу этого слышать!

Майя услышала самое главное слово, которое ей тут могли сказать «помогу». Володя зарядил её упрямой энергией, вселил в неё уверенность, что она сможет. Друг позвонил через месяц и попросил приехать к нему на работу. Её встретила милая женщина, что-то спрашивала, но Майя даже и не поняла, что это было интервью. Володя её заранее научил, что говорить. Майю взяли «тестером» программ. К тому времени она не знала ни что такое программа, ни как её тестировать. Володя велел, как он выразился, «почитать». Майя читала по-английски тексты, которые поначалу казались ей полной абракадаброй: Бертран Майер, Поппер, Эдсгер Дейкстра. Сотни страниц убористого шрифта. Каждый тестовый случай был сложнейшей задачей, которую ей надо было обязательно решить, выбрав правильный инструментарий. Какие-то тулы, самое новое и нужное слово, Contract-Driven Development, ReCrash, Jcrasher. Майя с головой ушла в работу, получалось у неё медленно и плохо: число найденных ошибок свидетельствовало о том, что случайное тестирование превосходит разумные идеи. Майин мозг не мог принимать такие вещи, и она вновь и вновь листала обзор Ричарда Хемлета, посвящённый случайному тестированию… Следовало заниматься и регрессивным тестированием, потому что исправленные ошибки обязательно появлялись снова. Майя мучилась, жалела себя, проводила долгие вечера с Володей, который терпеливо ей помогал. Однажды, устав, уже поздней ночью, – дети давно спали, – Володя не уехал домой, а остался с ней. Ничего хорошего из их близости не вышло. На следующий день всё стало казаться не только необязательным, но даже лишним. Лучше бы они этого не делали. Володя был, оказывается, влюблён в какую-то девчонку из Таиланда, хотел с Майей немного отойти от своей тоски, но не сумел. «Дружеский» секс их отношения в какой-то степени осложнил. Володя перестал к ней по вечерам приходить, и однажды, когда она ему позвонила с очередным вопросом, мягко, но непреклонно сказал ей, что, мол, хватит, теперь она должна сама… У него у самого очень много работы. Майя поняла, что ресурс Володиной благожелательности исчерпан и обращаться к нему без самой крайней необходимости не стоит.