Мне хорошо, мне так и надо…

С какого возраста Эрик себя помнил? Трудно сказать. Сейчас раннее детство проступало в его памяти моментальными бликами, иногда яркими, а иногда, наоборот, тусклыми и расплывающимися. Может статься он представлял ту их жизнь по редким чёрно-белым старым фотографиям. Самый конец тридцатых… Он совсем маленький мальчик, единственный ребёнок среди многочисленных взрослых: папа, мама, дедушка с бабушкой, дядя, тётя, их друзья, соседи и родственники. Он – король и ему ни до кого нет дела. Взрослых он воспринимает как людей, которые должны делать ему хорошо и приятно. Он живёт в старом доме в Черкизово, патриархальном районе Москвы, больше похожим на деревню: грязные немощёные улицы, приземистые частные дома на две семьи, заросшие неухоженные дворики, в каждом обязательно стол со скамейками. За столом летом едят, пьют вечером чай, иногда играют в лото или карты. Двор – продолжение квартиры. Чтобы добраться до их широкой и грязной Знаменской улицы, надо доехать до станции метро Сталинская, а потом сесть на 36-й трамвай, ехать до конца, и там ещё минут десять пройтись. В конце улицы, если идти направо, пустырь, поросший чертополохом, большими лопухами и чахлыми полевыми цветочками, а за пустырём – пруд, небольшой, но довольно глубокий в середине. На другом берегу пруда, за высокими липами немного видно старую, ещё дореволюционную школу. В эту школу ходит тётя, а потом будет ходить и он, просто Эрик пока об этом совсем не думает. Он вообще о будущем не задумывается. Дом, двор, соседние дворы, где живут ребята – это его мир, больше он нигде не бывает, даже на Преображенскую площадь на рынок бабушка его пока не берёт. Ни на трамвае, ни тем более на метро ему ездить некуда. Где-то, мама говорила, есть детский сад, но его туда, конечно, не отдали, зачем? Он сидит с бабушкой. Дедушка ещё работает на трикотажной фабрике, уходит на работу. По утрам все взрослые уходят по своим взрослым делам и Эрику до их забот нет никакого дела, даже хорошо, что он один с бабушкой. Она дает ему поесть, заставляет умываться и мыть руки. Еда – это всё, что её интересует, больше она ни во что не вмешивается, не спрашивает ни «как дела?», ни «где ты был?» Да и насчёт рук говорит, что надо вымыть, а сама потом никогда не проверит. Можно и не мыть. Эрик выходит после завтрака на улицу и может до вечера не возвращаться, его никто не ищет. Они играют в казаки-разбойники, жгут тополиный пух, что-то запускают в лужах. Эрик пролезает в соседние дворы через особые дырки в заборах, которые всем мальчишкам известны. Папа смастерил ему самокат из досок и шарикоподшипников, ребята гоняют на самокате по деревянным тротуарам. Это не очень удобно, колесики попадают в большие щели. Во дворах у всех растет акация, иногда чахлые яблони, у них, например, родители посадили куст сирени. Когда Эрик в своём дворе бабушка видит его из окон, может позвать домой, но никогда не зовёт, знает, что он сам придёт, когда захочет есть. Ему лет пять или шесть, он вечно чумаз, с ободранными локтями и сбитыми коленками. За грязную или даже порванную одежду бабушка его не ругает, она вообще мало разговаривает, только улыбается и иногда шутит. Эрик шутки понимает, даже на идише, хотя бабушкин юмор всегда направлен против него. Если с ним случается что-то неприятное, бабушка ничего родителям не рассказывает. Они – друзья, а на друзей не ябедничают.

Эрик прибегает с улицы, его маленькие ноги в сандалиях стучат по дощатому полу, в коридоре противно пахнет. Сложный запах, который маленький Эрик не может проанализировать, он вообще его едва замечает, так же пахнет во всех домах: из уборной несёт гниющими экскрементами, из кухни помоями, старой золой, керосином, в коридоре чулан и из него пахнет мышами, деревянные оштукатуренные стены тоже уже начали гнить и это типичный запах старого дома. Эрик пробегает в большую проходную комнату, где стоит широкая тахта и пианино, посреди вечно неубранный обеденный стол. Бабушка спрашивает, помыл ли он руки. Ох, чёрт… Не помыл, забыл. Надо идти во двор, там на столбе висит рукомойник. Надо же, иногда вспоминает. Дались ей эти руки. Эрик высоко задирает руки, и вода затекает ему в рукава. Они все мокрые, но бабушка этого не заметит, и даже если и заметит, рубашку менять его не пошлёт, скажет, что ничего – высохнет. Она наливает ему тарелку борща, кладёт целую ложку сметаны, есть ещё рисовая запеканка, но Эрик наелся, его ждут ребята. «Я пошёл», – говорит он бабушке, никакого «спасибо», это им обоим кажется лишним. Теперь он будет гулять до самого вечера, пока не вернутся родители, и они все пойдут домой. Внешне Эрик себя точно не помнит, в зеркало никогда на себя не смотрел, но есть фотография: щуплый, жилистый пацан, черноволосый, с продувным хитрым лицом маленького еврейского шалопая, уверенного во вседозволенности всех своих шалостей. Взрослые уделяют ему внимание, папа учит скакать через верёвочку, так тренируются боксёры, а папа – боксёр. Мама недавно купила ему отличную вязаную жилетку в чёрную, серую и красную полоски. Она у него что-то спрашивает, рассказывает, книжки читает, но Эрик слушает маму невнимательно. Дедушка каждый вечер приносит ему с работы пару конфет. Эрик с радостью выбегает его встречать. Один раз он даже подслушал, как дедушка вернулся и громким шёпотом просил на идише: «Дайте мне быстрее конфеты, ребёнок ждет, я не могу прийти к нему с пустыми руками, быстрее, он идет…» Ну да, конечно он ждет, как же иначе? Эрик не знает, как этот язык называется, но это другой язык, не такой, как у всех. Дедушкин-бабушкин язык в семье все понимают, но не говорят. Бабушка с дедушкой специально так говорят, чтобы он не понял. Зря стараются, всё он прекрасно понимает. Он вообще знает разные плохие слова, но уже понял, где и с кем ими можно пользоваться. Дома, например, нельзя. С другой стороны, вот «говно» плохое же слово, а дедушка так доктора назвал. Что-то говорил про него на их с бабушкой языке, и вдруг «доктор ист а говно»… Дедушка хотел, чтобы доктор, который надевал в коридоре галоши, его не понял, и доктор слышал, и Эрик был уверен, что понял «плохое слово». Эх, дедушка…

Дядя учился в институте и на него не обращал внимания, а тётя обращала: то обнимет, то поцелует, то на колени тянет. Эрик ещё маленький и объятия ему иногда приятны, но всё-таки тётя слишком уж любит разные нежности, не дай бог ребята увидят, какой он неженка. Понимает ли он, что взрослые его балуют? Нет, конечно, но ругать его нельзя, ему бы это не понравилось. Тут недавно куда-то полез в маминой спальне и разбил вазу синего стекла с каким-то цветочным узором, мама только начала ему что-то говорить, когда они все столпились над осколками, но Эрик поднял на них большие невинные глаза и зло сказал: «А зачем вы там поставили?» Он не виноват… Это всё они. Его ругать не за что! Они, видимо, поняли, что неправы, и его не ругали, даже почему-то немного смеялись. Иногда Эрик подходит к пианино и нажимает клавиши, у него, как говорят взрослые, есть слух. Эрик громко поёт модные песни, которые друзья дяди заводят на старом патефоне. Рядом друг дядя Лёша часто на их пианино играет, он тоже так научится. Музыке, впрочем, его никто не учил, не до этого было. Эрик понимает, что жизнь родителей была сложна, но до конца их это не извиняет: надо было его музыке учить, времени не нашлось! Не посчитали нужным. Впрочем, кто бы его тогда водил в музыкальную школу, приличного еврейского мальчика с чёрной нотной папочкой на тесёмках? Бабушка? Нет, никуда бы она его не водила, не её это была проблема. А чья? Получалось, что ничья. Конечно, он мало что запомнил, но в пятницу вечером все собиралась за столом, в доме сытно пахло свежим хлебом, это бабушка пекла днём халу. Хала лежала, накрытая крахмальной кружевной салфеткой, бабушка зажигала свечи и что-то тихонько шептала, отмахивая от себя дым… Дедушка называл это шабесом, вкусный особый ужин. А вот пасху Эрик запомнил тем, что бабушка делала фаршированную рыбу, а мужчины пили водку, бабушка злилась, но папа ей говорил: «Да ладно вам, Лиза. Сейчас уж другие времена». Что было бабушке делать? Пасхальную дедушкину речь по книге Эрик почти совсем не помнил, только белую штопанную скатерть и вынимаемую раз в год посуду из буфета. Маца ему не нравилась, хала была гораздо вкуснее.

А ещё у них были собаки, сначала Гайси, английский терьер, куда эта собака делась, Эрик не помнил, а потом папа взял немецкую овчарку Грея. Грея отец отдал в специальную собачью школу, а по вечерам тренировал пса на пруду. Эрик тоже бросал палку и кричал «апорт». Собака имела приписное свидетельство к военкомату, её мобилизовали, эшелон разбомбили, и Грей погиб, так и не доехав до передовой. И так бы погиб, но Эрик помнил, что мама страшно переживала, отец и дядя к тому времени уже были мобилизованы. Война вообще подвела итог самому беззаботному и весёлому этапу его раннего детства.

Помнил ли Эрик сейчас то самое воскресенье 22 июня? Ему казалось, что помнил, но может это было не так. Слишком уж часто взрослые этот день вспоминали, и он помнил событие по их рассказам. Был обычный выходной, единственный на неделе. В этот день родители вставали не так уж рано, старались понежиться в постели, хотя скорее всего не спали. Дядя дома не ночевал, остался, как взрослые говорили, в общежитии, звонил. А у них был очень редкий по тем временам телефон. Маме как начальнику Мосгортелефонстроя поставили в порядке исключения. Тётя, бабушка с дедушкой и Эрик давно слонялись без дела в ожидании завтрака. Собирались с родителями идти гулять в парк Сокольники. Эрику давно обещали, но всё время откладывали. Наконец родители встали, бабушка в который уж раз разогревала самовар. Когда все уселись за стол, было уж, наверное, около одиннадцати. Пили чай, а желающие какао, воскресное для Эрика лакомство, густой сладкий напиток на молоке, которое бабушка на воскресенье покупала у молочницы в больших количествах, чем всегда. Съели традиционную воскресную яичницу, мазали маслом хлеб и намазывали сверху сливовое густое повидло. В углу тихонько бормотала радиоточка, какая-то музыка, концерт по заявкам. Взрослые долго ели, подливали себе чаю, разговаривали и очень Эрика раздражали: когда же родители встанут из-за стола, когда они наконец поедут… Папа наконец встал и пошёл в сарай. Эрик знал, что за гантелями и скакалкой. Папа без серьёзной зарядки никуда бы не поехал. Бабушка начала убирать со стола, мама села на диван и попросила Эрика принести книжки: пока папа делает зарядку, она ему почитает. Дедушка громко переговаривался с тётей и бабушкой, вдруг все замолчали, прислушиваясь к радио. «Важное правительственное сообщение, важное правительственное сообщение…» Голос Левитана Эрик знал. Левитан повторял одно и то же, говорил, чтобы все ждали правительственного сообщения. Мама открыла дверь на улицу и крикнула отцу, чтобы он шёл домой. Взрослые столпились около радио, а Эрик вдруг понял, что и на этот раз они никуда не поедут, так он и знал: у взрослых всегда то одно, то другое.

Опять голос Левитана, а потом что-то говорил Молотов, Эрик всех членов правительства знал. Он не всё понял, но понял, что теперь война. Как это «война» – он не знал, но особо не волновался, взрослые не дадут ему пропасть, не надо бояться, он же не один. Лица у всех стали напряженными, несчастными, было видно, что все очень расстроились, а может даже испугались. Папа собрался идти в военкомат, но мама ему отсоветовала, сказала, что там сейчас будут толпы, надо ждать повестку. Взрослые куда-то звонили, зашла соседка тётя Таня, плакала, мама её утешала, потом бабушка долго сидела с тётей Циней и её мужем дядей Абрамом, они что-то тихонько обсуждали. С Эриком никто не разговаривал. На следующий день в доме была суета, бабушка ездила с тётей Циней в магазин и на рынок, они принесли много разных продуктов. Последующие несколько дней он помнил плохо. Отец и дядя быстро уехали, дня через три ни одного, ни другого уже не было дома. Мама плакала, бабушка её обнимала, говорила, что всё будет хорошо, Эрик видел в её глазах слёзы, хотя бабушка никогда не плакала. В конце июля, через неделю после дня рождения Эрика, на котором не было ни папы, ни его обещанной авиамодели, в доме появился дядин друг дядя Лёша и они начали собирать вещи. Эрик понял, что вся семья уезжает далеко от дома, и мама там на новом месте будет рожать. И правда у мамы был большой твёрдый живот и там, как Эрику объясняли, был его братик или сестричка. Братик или сестричка Эрика волновали мало, и в глубине души они были даже для него нежелательны, хотя вслух он этого никому не говорил. Дедушка молчаливо наблюдал за сборами, но, как Эрик понял, сам с ними ехать не собирался. Во двор приехал Газик, туда уселась тётя рядом с шофёром, сзади сели мама с бабушкой. Он поехал впереди у тёти на руках. Дядя Лёша о чём-то громко говорил с шофёром, но сам в машину не сел, места для него не было. Машина тронулась, дед стоял около двери рядом с дядей Лёшей и махал им всем рукой. Эрик слышал, как дядя Лёша тихо дедушку спрашивал: «Ну, Юрий Борисович, вы не передумали? В последний раз спрашиваю. Больше у меня не будет возможности вас отправить». Дед упрямо отмалчивался, было видно, что этот разговор ему неприятен. «Жду вас! Я буду вас здесь ждать. Всё это ненадолго», – сказал им дедушка, и Эрик видел, как он вошёл обратно в дом. Разве могли они все знать, что видят Юрия Борисовича в последний раз…

На перроне Эрик неожиданно снова увидел дядю Лёшу. Как он попал на вокзал быстрее их, Эрик не понял. Дядя Лёша помогал затаскивать вещи в вагон, чемоданы, узлы. Не так уж всего много они смогли взять. Купил им в киоске каких-то жареных пирожков. Говорил, обращаясь только к маме, что звонил начальству, что их встретят, что если что будет нужно, чтобы звонили, пока он в Москве, он всё сделает, но как долго он ещё в Москве пробудет, он уверен, что заберут… А пока… Конечно, конечно, будет ждать телеграммы… Счастливо, всё будет нормально. Мама дядю Лёшу обняла, бабушку и тётю он сам обнял, Эрика потрепал по волосам, кажется, какую-то ерунду сказал, типа «ты – мужчина, береги женщин». Вот глупость, он ещё маленький, все это понимают и будут беречь его.

Эрик ехал домой на своём ещё почти новом BMW и пытался вспомнить эвакуацию в Зеленодольск. Вспоминалось довольно мало, но среди редких и скудных воспоминаний было и стыдное: у него родилась сестра Аллочка и как он к этому факту отнесся. В Татарию, в Зеленодольск, они приехали в первых числах августа, их встречали на небольшом грузовике, извинялись, что не нашлось другой машины. Бабушка с тётей влезли в кузов, а мама села в кабину. Эрик тоже хотел ехать в кузове, сидя на узлах, но мама не разрешила. Им выделили большую чужую комнату. Кухня была общая, там готовили соседи. На новом месте спали, кажется одну или две ночи, а потом маму отвезли в роддом. Бабушка поехала с ней, а он остался с тётей. Мама вернулась похудевшая, бледная с большим белым свёртком, свёрток время от времени орал, мама везде его с собой таскала, откидывала лёгкое одеяльце и показывала ему маленькое красное личико сестрёнки. На чужую улицу его сначала не выпускали, он там никого не знал. Бабушка выходила менять какие-то вещи на продукты, тётя ходила рыть окопы, ей за это давали картошку, а мама ничем, кроме сестрёнки, не занималась. И зачем она была ему нужна? Ни поиграть, ни поговорить. Глупое бесполезное существо, которое полностью забрало себе его маму. Головка в пелёнках истово орала, пускала противные пузыри и кривила губы. Как бы Эрику хотелось её придушить, это было легко, но он знал, что нельзя, глупо об этом даже думать. Теперь она, как они все её называли, Аллочка, будет с ними всегда. Ничего не поделаешь. Куда они с мамой шли, откуда, Эрик не помнил. Наверное, это было уже, когда они вернулись следующей весной в Москву. Они шли через трамвайные пути, мама держала в руках завёрнутую в одеяло Аллочку, а Эрик шёл чуть поодаль и всю дорогу ныл: «Эй ты, отдавайся кому-нибудь! Слышишь? Эй… Отдавайся кому-нибудь». Да, это он помнил, то своё чувство безысходности и безнадеги, знал же, что никому она «не отдастся». Какой же он был дурак. Как же долго Аллочка была ему действительно не очень-то нужна.

А потом они все вернулись домой и жизнь потекла по привычному черкизовскому руслу. Эрик пошел в школу, и учёба стала заполнять почти всё его время. В школе ему не то, чтобы понравилось, но показалось вполне терпимым. Уроков задавали много, но он быстро научился с ними справляться. Учителя никогда не имели с ним проблем, потому что Эрик вскоре понял, что в школе можно на переменах шалить, просто не заходить за край, оно того не стоит. Школа была мужская, некоторые ребята дрались, воровали, играли на деньги и у них были неприятности с вызовом родителей. Вот как раз этого он и старался избегать: не хватало только, чтобы маму в школу вызвали. Он был заранее уверен, что именно маме придётся за него отвечать, её будут ругать у директора, грозить его исключением. Маму надо было во чтобы то ни стало от таких вещей оградить. В Черкизово жили евреи, это был еврейский район Москвы, но сказать, что Эрик очень уж страдал от антисемитизма было нельзя. Его собственная компания было перемешана: русские, еврейские, татарские мальчики проводили вместе всё свое время. Самым страшным обзыванием было «фашист», а вовсе не «еврей», хотя полностью забыть о том, что он еврей ему не давали. Мальчишки с дальних улиц иногда прибегали к ним на Знаменскую, они дрались с врагами «улица на улицу», иногда побеждали, а если силы были неравны, Эрик всегда знал, куда и как убежать, через дырки в заборах, мимо сараев и покосившихся уборных. Поблизости от их дома жили родственники и знакомые и в случае крайней необходимости можно было у них отсидеться. Родственников, а особенно родственниц с их навязчивыми расспросами, замечаниями и нравоучениями Эрик не любил, но возможность такого спасения из головы не выкидывал. Один мальчишка из дальних общежитий всегда к нему цеплялся, орал вслед «эй, жидок… ты куда так быстро, я ж тебя все равно поймаю… эй, жидярчик, подожди, давай поговорим…» Эрик знал этого парня по имени: Юрок, высокий, сильный, на пару лет постарше. Однажды зимой Эрик возвращался откуда-то, уже почти дошёл со своей калитки, и тут показался Юрок, он стоял на углу их Знаменской улицы, там, где начинался пологий, засыпанный снегом берег пруда.

– Эй, малец, постой. Иди сюда, я тебе что-то интересненькое покажу. Подойди, не бойся.

На этот раз Юрок не казался ни глумливым, ни агрессивным, он просто хотел ему что-то показать.

– Я и не боюсь. Что там у тебя?

– Не могу сказать, это надо видеть. Не хочешь – не ходи. Твоё дело…

– Меня домой пора…

– Успеешь домой. Тут такое дело… Всего на минуту… Подойди, я тебе ничего не сделаю.

Эрик знал, что идти не надо, что Юрок его скорее всего обманывает, но любопытство было сильнее его. Что там такое может быть? Какое дело? Ноги уже несли его навстречу Юрку. У того на лице было написано хитрое заговорщицкое выражение. Как только Эрик подошёл совсем близко, он потянул его к пруду.

– Там на середине кто-то патроны от винтовки разбросал. Я и сам не знаю, надо всё собрать, или в милицию сообщить. Как думаешь: трогать или нет? По льду следы, до середины кто-то дошёл, других следов нет, ни обратно, ни на тот берег. Я один не могу разобраться, хорошо, что тебя увидел.

Эрик молчал. Дело действительно казалось серьезным. Патроны хотелось взять себе, хотя бы один, но ещё интереснее было бы пойти вдвоём с Юрком в милицию, и кто знает, может это шпион… Лёд на пруду был вообще-то крепким, они там после школы на коньках катались, но недавно была оттепель и возможно лёд кое-где подтаял. Сейчас это показалось неважным. Юрок же туда на середину уже сходил и ничего. Эрик прыжками миновал запорошенный снегом берег, и ступил на лед. Там действительно были какие большие следы, он и не заметил, что Юрок держался сильно позади. И расстояние между ними всё увеличивалось. «Ты правее, правее держись… Видишь? Видишь? Нет, не видишь пока? Тогда иди дальше, там же следы, сейчас всё увидишь, сейчас…» Сам он остановился и руководил Эриком издали. Эрик пристально смотрел под ноги и увидел, как под его валенками с галошами появилась вода, превратившаяся в неглубокую лужу. «Тут вода, сильно растаяло, я обратно пойду, а то провалюсь!» – успел прокричать он. Потом он увидел, как Юрок машет ему рукой, что, мол, надо идти дальше, вдруг лёд затрещал и Эрик оказался в обжигающе-холодной воде. Ощущение было настолько внезапным, что он даже не успел сильно испугаться. Варежки скользили по льду, который крошился под его руками. Ноги ушли под самый лёд кверху. Эрик стянул варежки и крепко цеплялся за края полыньи, стараясь найти хоть какой-нибудь снежно-ледяной выступ, чтобы окончательно не уйти под воду. «Эй, Юр, Юр, помоги, я провалился… Юр!» – Ничего, Юрок же всё видит, сейчас его вытащит, хорошо, что он тут не один. – «Юр, ты где, давай скорее, я уж больше не могу…» Эрик видел, как Юрок молча повернулся и его спина начала быстро удаляться по горке наверх. Над головой было сумрачное серое небо, на раскидистых высоких липах кричали вороны. Края, за которые Эрик судорожно из последних сил цеплялся обламывались всё больше. Если я сейчас уйду под воду, я утону, под воду мне нельзя… Эрик нащупал относительно крепкий лёд, где были видны его собственные следы, и попытался перекатиться на него, выползти из воды. Сначала у него ничего не вышло, он запаниковал, задохнулся, сердце колотилось как бешеное, перед глазами пошли чёрные круги. Ему было восемь лет, он быстро терял силы и надежду, руки и ноги его наливались свинцом, окоченели до такой степени, что Эрик их почти не чувствовал. Надо попробовать ещё раз, если и сейчас у него ничего не выйдет, больше он ничего не сможет сделать. Широко расставленными руками он зацепился за кромку льда, работая ногами, подтянулся и тяжело со свистом дыша, выбрался на лёд. Пару секунд он лежал неподвижно, только мельком оглянулся назад: ноги его все ещё свисали над чёрной водой, и на валенках каким-то чудом удержались галоши. Эрик рывком заставил себя подняться и тяжело побежал к дому, в валенках хлюпала ледяная вода, с короткого овчинного полушубка, подпоясанного солдатским ремнём, струями текло. Бабушка вышла встречать его в коридор, только открыла рот, чтобы спросить, где он после школы шлялся, но осеклась… Она молча потащила его на кухню, принялась стаскивать с него всю одежду, налила в таз горячей воды. Он стоял, прижавшись спиной к горячей печке, дрожал, а бабушка растирала его водкой, от которой, как ему казалось, становилось только холоднее. Потом он улегся под бабушкино пуховое одеяло, а она давала ему крепкий сладкий чай. Эрик пил и зубы его клацали о стекло стакана. Потом он рассказывал бабушке, что провалился в пруд, но ребята его вытащили. Тут шёл логичный вопрос, зачем они после школы пошли на пруд, а не домой, но Эрик сказал, что зашли туда на минутку проверить, можно ли будет в выходные кататься на коньках. Бабушка кивала головой, она явно поверила его объяснениям. Ни про какого Юрка он ничего никому не сказал, не то что бабушке, но даже друзьям. О родителях и речи не было. Бабушка тоже ничего родителям не сказала. Надо же, мама не заметила ни его мокрой одежды, ни насквозь промокших валенок. Она настолько поздно приходила с работы, занималась совсем маленькой Аллкой, на Эрика у неё уже не было ни времени, ни сил.

Эрик хорошо спал, но проснулся в своей удобной и просторной квартире в Ришон-ле-Цион очень рано, было всего только десять минут пятого. Когда он так рано просыпался, впрочем, выспавшимся и отдохнувшим, он всегда какое-то время лежал в постели. Вставал он не раньше пяти: потом прогулка, выгуливание собаки, завтрак и к семи, до трафика, на работу. Так продолжалось годами, и он привык. Сейчас та история с проваливанием под лёд снова пришла ему на ум. Странно всё-таки получилось: как это бабушка, видя такое дело, не расспросила его подробнее, как она могла не рассказать матери, почему он сам не рассказал? Юрок явно хотел его просто-напросто убить, заманил обманом на середину зимнего пруда, прекрасно зная, что лёд там уже не крепкий, добился своего, а потом убежал, бросил маленького мальчишку умирать, вот до чего евреев ненавидел. Из этого же дела можно было такое раздуть! Он не хотел, чтобы раздували? Получается, что не хотел. Как странно! Он же был ещё маленьким ребёнком, в общем-то домашним. Неужели происшедшее не вызвало в нём желания быть защищённым, по крайней мере, отомщённым. Как он мог в восемь лет быть до такой степени независимым? А ведь он мог действительно погибнуть! Запросто. Случайность, что он выполз. Или не случайность? Эрик особо в бога не верил, но изгибы собственной судьбы сделали его фаталистом: значит тогда было ему не суждено, вот и выжил. Ожесточение против Юрка он носил в себе долго. Где-то через год, он его встретил одного и страшно избил. Юрок был старше и сильнее, но такого злого, даже свирепого натиска от «жидка» он не ожидал. Эрик повалил Юрка на землю, и бил его обутыми в ботинки ногами, стараясь попадать по лицу, животу, голеням. Лицо Юрка превратилось в кровавое месиво, он сжался в комок и умолял Эрика прекратить, даже кричал «прости», но Эрик не мог остановиться. Он бил Юрка, как бешеного зверя, заклятого врага, беспощадно, неистово, с болезненным наслаждением. Он себя не контролировал, хотел убить и убил бы, но всё-таки, когда он осознал, что побеждённый Юрок уже даже не кричит, остановился и ушёл. Никогда в жизни он больше не достигал состояния такого холодного бешенства, хотя дрался не раз. Это как же он тогда ненавидел этого сильного парня, старше себя, что смог повалить его на землю и добивать ногами.