Бывшая графиня

Глава третья

Не слишком-то галантный незнакомец был, бесспорно, прав, обозначив мне мои безрадостные перспективы. Я не знала, что за Лиховка, что за Опраксин двор, но тон, которым это было проговорено, намекал — это места, откуда уйти целой и невредимой задачка не из простых, и мне об этом должно быть известно.

Куда бы он меня ни вел, к кому бы он меня ни вел, там будет лучше, чем на улице, где от меня шарахаются. Там будет крыша над головой. Что со мной, в конце концов, случится хуже, чем столкновение с грузовиком, и если я умру, то явно не потому, что мне воткнут нож в спину где-то в несуществующей реальности.

Существующей в моем воображении…

— Прошу, Анна Дмитриевна, — сухо пригласил незнакомец. Я бросила на него косой взгляд — он ведет себя так, словно мы прекрасно знакомы, вряд ли друзья, но он полагает, что я ему доверюсь. В той ситуации, в какой я оказалась, у меня другого выхода нет.

Экипаж был скромнее, чем тот, который увез мою дочь, но тянул на представительский класс. Незнакомец зачем-то снял шляпу, протянул мне руку, а я застыла.

Крошечная, почти как стремя, подножка, на которую я просто не понимала, как встать, еще и в платье, не позволяющем сделать широкий шаг. Корсет до этого момента я ощущала временами, но сейчас он не давал необходимой свободы движений. Неловкость чувствовала не одна я.

— Вам нехорошо, Анна Дмитриевна? — безразлично спросил незнакомец.

— Нет… да, — и пусть делает, что захочет. Или я на глазах у всей улицы задеру эту чертову юбку до бедер — мне ведь ниже уже некуда падать, ведь так? — и залезу в эту коробку, как в детстве карабкалась на стол, воображая, что это пиратский корабль.

В моем представлении хватать даму, пусть даже «растащиху», не стоило, но мой похититель приподнял меня за талию, поставил в экипаж, и мне ничего не оставалось делать, как сесть. Сиденье оказалось узким, жесткая прокладка юбки сзади никак не давала мне устроиться, я кое-как уселась, мой кавалер закрыл дверцу, обошел экипаж и сел напротив меня.

Или это проявление вежливости, или даже для него я неприкасаемая.

— Чтобы вы понимали, Анна Дмитриевна, — сказал он, когда экипаж тронулся, и говорить ему приходилось громко, из-за раздавшегося шума я с трудом разбирала его слова. — Я не вмешивался в ваш… конфликт с Андреем Аркадьевичем. Я не занимаю ничью сторону.

Я раздраженно кивнула, потому что он замолчал, ожидая ответ. Мне было вообще не до разговоров — едва мы поехали, как я начала сползать вперед, хотя сидела по направлению движения. Стоило мне откинуться назад, как сильно давил корсет, попытке угнездиться поглубже мешала прокладка на юбке, и в итоге я смогла только сильно отклячить зад и наклониться вперед, упершись ногами в пол.

— Ваше положение почти что безвыходно, — продолжал красавец настолько официально, что у меня зародились подозрения — он или поверенный, или же адвокат, из тех, кому наплевать на чувства клиента. Высокий профессионализм, которого я за собой не замечала. — Вы разведены — это плохо. Развод был по инициативе Андрея Аркадьевича — это еще хуже. Развод был по причине вашей… неверности, и это, как вы понимаете, ставит на вас клеймо.

Экипаж накренился на повороте, я подняла голову и взглянула в холодные серые глаза. Да что ты знаешь вообще о клеймах, мальчик? Я ими усеяна вся с рождения, как каторжанка, и представь, я превратила свою слабость в свою силу.

— У вас нет паспорта, и я уверен, Андрей Аркадьевич его вам не даст. У вас нет имущества, насколько я помню. Все, что унаследовал отец Афанасий, он передал при принятии обета обители, а ваши средства… их ведь было немного?

Он снова ждал ответа, я скривилась. Пусть трактует мое молчание, как ему угодно — что за отец Афанасий, кто он мне, какое он отношение имеет к какому-то наследству, какое к неведомому наследству отношение имею я?

— Полно, Анна Дмитриевна, — усмехнулся незнакомец. — Вы голы, босы, без денег, без крыши над головой. Ваш развод обсуждает весь Нивенбург — это пока, через два-три дня слухи дойдут до старой столицы, и там вам тоже никто не подаст руки и не откроет перед вами двери своего дома.

— Тогда куда вы меня везете и зачем? — разлепила я губы. Вопросов было множество, но куда сильнее, чем любопытство, в меня вцепились холод, голод и неимоверная усталость. Я чувствовала, что еще немного, и начну биться в попытках согреться как в падучей.

Возможно, это будет и хорошо. В больнице все равны. Или нет?

— Я вас везу к единственному человеку, который с удовольствием плюет на приличия, — незнакомец хохотнул уже неприкрыто, и аристократичность его дрогнула, на мгновение передо мной мелькнул удачно притворяющийся аферист. — Впрочем, мы уже приехали, Анна Дмитриевна. Сколько раз вы мечтали в этом доме побывать?

Как неудобно мне ни было, но я выглянула в окно, снова отметив, как непривычно все видеть, как в очках, но без очков. Строение, возле которого мы остановились, не выглядело как место желаемое, но запретное. Обычный двухэтажный дом, добротный, каменный, такие сохранились в огромном количестве, и лет пятнадцать назад помещения в них охотно арендовали под офисы, а потом смекнули, что центр города не самая выгодная локация, и окна бывших особняков запестрели заискивающими надписями «сдается в аренду».

— Прошу, — протянул мне руку незнакомец, и я прикрыла веки, чтобы не так уж явно закатывать глаза. Опять эта проклятая приступочка?

— В таком виде вы меня можете только похитить, сударь, — невнятно и нервно пробормотала я, но опасалась не похищения, а того, что все-таки шлепнусь. Мне не хотелось, чтобы незнакомец еще раз меня хватал. — Я имею в виду, я вся в грязи, и…

— Пустое, Анна Дмитриевна, — улыбнулся незнакомец и подхватил меня, потому что я опасно зашаталась. — Если где-то и восхитятся вашему виду, так это здесь.

На притон не похоже, безразлично думала я, пока мой провожатый стучал бронзовым молоточком по бронзовой же тарелочке. Не думаю, что где-то когда-нибудь существовала секта, охотившаяся на выброшенных на обочину жизни графинь. Такой товар все-таки штучный, а в жертву не приносили взрослых женщин, замужних и матерей, если я правильно помню теорию. Пересадка органов здесь никому не знакома, весь город в курсе, что я никто, а значит, никто не даст за меня выкуп, я вряд ли владею ценной информацией, у меня нет денег и для криминала я не представляю интерес. Перстень снять с меня — таких сложностей тоже не стоит.

Не открывали нам довольно долго, я искоса наблюдала за незнакомцем, надеясь, что он занервничает, но ожидание на пороге дома, куда я так мечтала, оказывается, попасть, было в порядке вещей. Дверь наконец открылась, нас встретил лакей с лошадиным лицом, и показательно — вышколен он был так, что я вся в грязи его не удивила.

— Доложи обо мне, Савватей, — небрежно бросил ему незнакомец, поворачиваясь спиной, чтобы лакей снял пальто, — и пришли Анне Дмитриевне горничную.

Мы оказались в маленькой тесной прихожей. Кожаный диван, вешалка, зеркало с подносом, куда незнакомец сунул нос и, едва скрылся Савватей, порылся в визитных карточках. Мое присутствие его не смущало.

Послышались шаги, появилась молодая грудастая горничная с тазом и полотенцами. Я прислушалась к себе — мое тело больше не подает никаких признаков дискомфорта, мне не холодно и, кажется, даже не мокро. Реалистичный, но недоработанный кошмар.

— Позвольте, барыня, — обратилась ко мне горничная, ставя таз с водой прямо на глянцевый столик у зеркала. Я подумала, что унижения, которое мне предстоит, можно и избежать.

— Благодарю, не стоит, — сквозь зубы сказала я, выпрямляясь. Лучше бы мне позволили снять корсет, но, по всему судя, он теперь мой товарищ на долгие годы, может быть, и на всю оставшуюся мне жизнь.

Горничная растерянно посмотрела на незнакомца.

— Помоги ее сия… Анне Дмитриевне, Глафира, — с нажимом попросил он. Я по-бабьи сложила руки на груди.

Глафира потерялась окончательно и глупо моргнула, уставившись на меня. Ах да, графиня, ваше сиятельство, да неужели и правда я ей когда-то была?

— Может быть, хотя бы не здесь? — с ненавистью спросила я незнакомца. — Вы обращаетесь со мной, как… как с… какой-то…

Все слова, которые вертелись у меня на языке, были по смыслу правильными, но грозили обмороком не только Глафире.

— С вами, милая Анна Дмитриевна, теперь будут обращаться только так, — незнакомец смотрел на меня снова так равнодушно, словно его задачей было отконвоировать меня, чуть отмыть и сдать кому-то… или все так и есть? — Но будь по-вашему.

Посмеиваясь, он прошел в комнаты, и я осталась один на один с еще одним абсолютно чужим мне человеком.

Меня хотят уязвить, подумала я, выпрямляясь и позволяя Глафире приблизиться ко мне с мокрой тряпкой. Полно, девчонка не причинит мне зла, она такая же подневольная, как… как я? Или мне много хуже в моем положении? Я предпочла бы сейчас очищать уличную срань с платья аристократки или быть этой самой аристократкой в дерьме?

Ответ очевиден. И, пока Глафира бережно, деликатно пыталась привести меня в божеский вид, я воспользовалась тем, что зеркало под боком.

Я молода и, черт возьми, очень красива. И то и другое минус, когда ты не выглядываешь из окна роскошного экипажа. Немного смуглая, будто загорелая кожа, и я не чувствую ни грамма косметики на лице, все свое, все природное. Светлые карие глаза, тонкий нос, губы на зависть любой скороспелой модной селебрити с тысячей подписчиков, густые, чуть вьющиеся каштановые волосы, сейчас растрепанные, перемазанные невесть чем.

Впрочем, смотреть правде в глаза обидно, но крайне полезно для трезвой оценки ситуации. В дерьме я, в полном дерьме.

— Позвольте, ваше сиятельство, туточки еще оботру, — попросила Глафира, суя мне в нос уже совсем не чистую тряпку. Холера бы ее побрала… и дифтерия, и оспа, и тиф, здесь в каждом сосуде прячется смерть, как в игре на выживание.

Меня хотели уязвить, но зачем, когда и так несчастная Анна низложена? Я чуть наклонила голову, прикрывая глаза и стараясь не рявкнуть на Глафиру. Она все равно не поймет, почему я послала ее менять воду, и точно откажется исполнять мой приказ. Я ей никто, в отличие от ее хозяев.

Меня хотели унизить именно здесь, в этом доме, и еще сильнее, чем меня уже растоптали на улице. Значит, пройти дальше прихожей я должна, согласная на все. Ну, посмотрим, в любую игру можно играть вдвоем. Тот, кто сейчас потирает лапки, рассчитывая через замочную скважину увидеть втоптанную в грязь, в прямом смысле обесчещенную девчонку, — справится он с той, кто без малого пятнадцать лет защищала таких вот девчонок?

Я поймала себя на том, что любуюсь в зеркале лучшей из своих улыбок, и быстро придала лицу запуганный, посрамленный вид. Глафира, стоя на коленях, заканчивала чистить мою юбку, и едва она начала подниматься, а я перестала кривляться в зеркало, я увидела — догадка, что за мной наблюдали, верная.

— Прошу, Анна Дмитриевна, — незнакомец стоял в дверях и приглашающе протягивал руку. — Негоже заставлять себя столько ждать.

— Мне, право, так стыдно, — залепетала я, держа спину прямо, но низко склоняя голову.

«Тебе не раз это пригодится», — наставлял меня тренер по самообороне. «Помни, удар скорее достигнет цели, когда нанесен исподтишка».

За незнакомцем я шла по богатым, с высокими потолками, но тесным и обильно заставленным мебелью комнатам, к тому же проходным, и меня поражало, как странно организовывали быт аристократы. Кабинет рядом со столовой, затем комната отдыха с кушеткой и письменным столом, следом большой, по сравнению с прочими комнатами, бальный зал, лестница… Я, видимо, недопустимо высоко задрала юбку, потому что мой провожатый озадаченно посмотрел на меня несколько раз.

Приличия приличиями, но мне не нравится идея свернуть себе шею. Лестница узкая, с узкими же ступеньками, в одном месте я запнулась о ковер, и незнакомец подхватил меня под локоть и тут же отпустил руку.

На лестничную площадку второго этажа падали разноцветные бледные пятна от витража, и уже зажгли лампы.

— Прошу, Анна Дмитриевна, — произнес незнакомец, распахивая передо мной дверь. — Будьте учтивы.

Дверь за моей спиной закрылась, и я осталась одна на один с тем, кто все это время меня так терпеливо ждал.

Женщина была стара как мир — я не подозревала, что в это время жили так долго. Я дала ей лет восемьдесят, возраст, даже в мое время более чем почтенный. Но когда, повинуясь жесту, подошла ближе, то поняла — женщина много, много старше.

Она сидела в роскошном кресле, обитым ярким синим бархатом, одетая в дорогое бархатное же платье, не забыла ни про тяжелые серьги, ни про кольца на старческих, узловатых пальцах. От нее ощутимо пахло тленом, но старуха не собиралась помирать.

Она величественно протянула руку, указывая мне на низкую табуреточку, и я села, отметив — меня продолжают низлагать. Ноги пришлось вытянуть, и старуха слегка спала с царственного лица.

— Дура, — коротко припечатала меня старуха, я чуть поморщилась — говорит она громко, стало быть, слышит паршиво, значит, мне придется орать в ответ. — Дура вы, душенька моя! Но видит Всеотец, поверить в слухи, которые про вас тащат в мир, явить себя дурнем еще поболе.

Старуха была беззубой, но говорила четко. Своими новыми глазами я видела каждую морщинку на ее лице, а она рассматривала меня в ответ, словно прикидывала, сколько даст за мою пропащую шкуру.

Что ей все-таки нужно от меня?

Старуха демонстративно закатила глаза, но тут же вздохнула и обратила свой взор на меня.

— Что вы, Анна Дмитриевна? Куда думаете идти? Вам кто-то даст приют?

— Не знаю, — крикнула я, артикулируя сверх всякой меры.

— Что вы орете, душечка, я не глухая! — оскорбилась старуха, но особого внимания моему конфузу не придала. — Родители же ваши скончались, верно помню, или живы-здоровы, сжалятся, утешат душу заблудшую?

Родителей своих я не видела никогда, хотя они, конечно, существовали. Дай бог здоровья и всяческого добра отважному полуночнику с собакой, который расслышал мой отчаянный писк и ринулся в неосвещенную лесополосу.

Милиционеры и врачи пришли в ужас, поняв, что я почти сутки пролежала под кустом с августовской холодной ночи, а в доме малютки мне дали фамилию Живучева.

— Отец Афанасий? — продолжала старуха, ответа от меня не дождавшись. — Дорога к нему дальняя, но примет же он сестру, какой бы падшей она ни была, святой человек. Есть у вас деньги, Анна Дмитриевна?

— У меня даже паспорта нет, — хмыкнула я, глядя старухе в глаза. Губы ее дернулись, она облизнула их остреньким бледным языком, словно учла, что я особа не только бесчестная, но и беспаспортная, и можно мной паче чаяния закусить.

— Было ваше сиятельство, да все вышло, — довольно резюмировала старуха, и мне показалось, что она хочет подняться, но нет, она просто расправила плечи и стала будто крупнее и значимее, чем была. — Сгорело до головни, — и она отрывисто и негромко засмеялась собственному каламбуру. — Что делать думаете, Анна Дмитриевна?

Старуха щурила на меня глаза, поигрывала пальцами, и искра от камня на ее перстне била мне прямо в лицо. Сколько бы я ни тянула время, вынуждая старуху говорить и дать мне подольше информации, вечно это продолжаться не будет. В любой момент я ей могу наскучить и вылететь отсюда как пробка. Никто со мной церемониться не станет.

— Я только что получила развод, — напомнила я, незаметно морщась, потому что память подсказывала — я должна добавить какое-то обращение, но кроме того, что старая ведьма богата как крез, я ничего о ней не знала.

— «Ваше сиятельство», — желчно подсказала она, уткнув себе палец в грудь. — Я, душечка, титулом не разбрасывалась.

— Ваше сиятельство, — добавила я послушно. К чему дергать ее за усы. — У меня отобрали дочь, я попала под лошадь. Я хотела заложить перстень — нет паспорта, и возле ломбарда меня встретил..

Кстати, кто? Но старуха внимательно слушала мою исповедь.

— И вот я перед вами, ваше сиятельство. Истерзанная, голодная, — напоминаю, в любую игру могут играть двое! — Оболганная и бесправная. Вы пригласили меня, хотели видеть меня, не для того ли, чтобы увидеть, как можно смешать с грязью несчастную женщину?

«Не для того ли, чтобы потешиться самой», — хотела добавить я, но не успела. Старуха, слушая меня с беззубой улыбкой до ушей, вдруг заливисто, как девчонка, расхохоталась, и смех ее, что меня поразило, шел от сердца.

Мне было не смешно, но я пыталась улыбаться.

— Душечка! — всхлипнула старуха, утирая выступившие слезы. — Душечка моя Анна Дмитриевна! Что вы знаете обо мне кроме того, что известно всему Нивенбургу? Затворница старуха Замыцкая, ни жива ни мертва, а может, она давно продала душу нечистому! Сироту в пять годков отправили в воспитательный дом, многие ли оттуда вышли умом здравы? «Не для того ли», — передразнила меня она, — вы, душечка, не бежали в двадцать лет по горящему городу! Лошадь! — она снова засмеялась, но уже злобно, полосуя меня горящим лютым взглядом. — С десяток гишпанских солдат, душечка, пуще лошадиных копыт! Вытащил меня из огня мужик, в чем душа-то моя держалась, он с бабой своей меня и выходил, а в семье его без меня десять ртов, да на пепелище голодные!

Знакомый прием — выдумай и расскажи, что с тобой было, чтобы заставить кого-то действовать наконец на благо себе, но никогда я не могла сказать, сколько в нем выдумки, сколько правды. В конце концов, не так было существенно, старуха все это пережила или кто-то еще. Я содрогнулась, представив себя на ее месте. Она права, лошадиные копыта… калечат только физически.

— На барина после, как холопка, батрачила, вышла, выстояла, пережила трех императоров, шестерых мужей, при дворе выгрызла место, — перечисляла старуха, в подробности уже не вдаваясь, потом замолчала, а я пожалела, что самые интересные детали она опустила. — Один дурак заявлял — «государство это я». Государство это я, — веско закончила старуха, и до меня не сразу дошло, что она имела в виду.

Шаг за шагом, день за днем, целенаправленно, упорно эта женщина поднималась по лестнице на самый верх. Она уже стара, ноги не ходят, но глаз остер, а ум цепок. Понятно, почему мой незнакомец говорил, что в ее доме я мечтала побывать — старуха Замыцкая, вероятно, была единственной, кто мог повлиять на решение моего мужа, кто мог не допустить мой развод.

— Я не такая сильная, как вы, ваше сиятельство, — я вспомнила про учтивость. Старуха заслуживала того. — Может быть, чуть раньше вы могли бы… помочь мне, но не сейчас. Мой муж…

— Ваш муж, — прервала меня Замыцкая, властно махнув рукой, чтобы я заткнулась и рот раскрывала, когда мне велят. — Вы здесь из-за вашего мужа, душенька.

А моя жизнь уже не впервые летит в тартарары из-за мужей.

Глава четвертая

Старухе хотелось встать, но сил не хватало, она терзала пальцами подлокотники кресла и ненавидела меня. По сравнению с ней я ничтожество, но я молода. На моем месте любая другая — богатая, бедная, с титулом или без — перенесла бы все те же унижения, будь ей какие-то смешные двадцать пять.

— Что за нужда была предавать все огласке? — успокоившись и приняв, что к креслу она прикована, спокойно спросила Замыцкая. — Блудили вы или нет, Анна Дмитриевна, сие неважно.

Я не могла ответить на этот вопрос. Мне казалось, что у поступка моего мужа была одна цель — наказать изменницу, но после слов старухи я начала сомневаться. Да, я стала мишенью для плевков, меня высмеяла вся улица, а единственный человек, кто попытался проявить ко мне хоть немного участия — Софи Яблонская — моментально был просвещен, в чем он неправ.

— Я не знаю, ваше сиятельство, — пробормотала я, надеясь, что старуха еще что-то скажет. Но она посидела, притопывая ногой, и снова смирилась со своим роскошным креслом. Конечно, на какое-то время. — Он мог оставить все… в тайне?

— Мог? — Замыцкая посунулась вперед, вытянула руку и указала на меня пальцем. — Душечка, вы когда-нибудь глядели вокруг? Нивенбург, по-вашему, безупречен и блюдет верность мужьям и женам? В пору, когда я еще могла ходить, у меня было любимое занятие — искать в детях черты знакомых женам мужчин!

Она снова рассмеялась. Я прикрыла глаза, и чувство, что моя собеседница молодая и безусловно злая женщина, стало абсолютным. Замыцкая ненавидела весь мир, и, может, у нее были на то причины, вместе с миром она ненавидела и меня, и я заставляла себя сидеть, сложа руки. Мне некуда было идти и неразумно уходить до тех пор, пока старухе я не наскучу.

— Так, Анна Дмитриевна, что вы намерены делать? — отсмеявшись, серьезно спросила старуха. — Вы молчите, как рыба, я склонна думать, что не упрямство тому виной, а ваша глупость. Были бы вы умней, не довели бы дело до развода. Безумие! Чему Андрей Аркадьевич принес вас в жертву? О, вы казались мне стократ умней…

— Я!.. — выкрикнула я отчаянно, догадываясь, что Замыцкая в бешенстве от моего молчания. Знай я хоть что-то, ответь ей хоть на один вопрос, и она предложила бы мне то, ради чего приказала затащить меня в этот дом. — Я… это все лошадь, — выдавила я первое, что пришло мне в голову. — От удара болит голова и я отчего-то не помню даже суд…

Старая опытная интриганка считает, что меня оговорили, раз; два — что мой муж отчего-то решил уступить этому оговору, хотя очевидно — он мог на все закрыть глаза, ежели в соседнем доме из пятерых-шестерых детей на хозяина похожи отсилы двое, а остальные — то проезжий гусар, то пронырливый князек, а то и вовсе лакей Федюнька. И ни жене, ни мужу не приходит в голову просить развод, к тому же от мужа, скорее всего, такие же малыши резвятся в других домах вместе с единоутробными братьями.

Условность, которую приняли, хороша она или плоха, и договорились не порицать супружескую измену открыто, иначе последствия станут совсем плохи. Измена не так страшна, как развод — допустим, это я уже выяснила на собственной шкуре.

— Когда я видела вас в последний раз на балу у княгини Катыковой, — недовольно проворчала старуха, — вы мне казались куда смышленей, чем теперь. Вам предстоит немало трудного — как вы справитесь со всем этим со своим куриным умом, одному Всеотцу ведомо. Вернитесь в дом, Анна Дмитриевна, заявите, что вы в своем праве, найдите злословника. Вы же хотите отомстить, вас унизили, ваш муж предал вас — даже! Даже, душечка вы моя, если в вашей хорошенькой, но безмозглой головке сидела мысль об измене, и даже если вы нет-нет, но задержались в чужой спальне.

Нет, я не думала о мести, Франкенштейн мне был абсолютно безразличен. Дочь, у меня есть дочь, я просто верну ее. Невозможно, чтобы у меня отобрали самое дорогое безнаказанно.

— Скажите имя того, кто запустил оговор, Анна Дмитриевна, и я его уничтожу, — пообещала Замыцкая, глядя на меня как удав на кролика. — Вместе с вашим супругом.

— Из женской солидарности? — не подумав, спросила я, старуха, конечно, не поняла.

— Из женской?.. — переспросила она, морща лоб, и странное дело, казалась от этого даже моложе. — А это, душечка, не вашего ума дело!

Отстань ты от моего ума, старая дура.

— И как я смогу?.. — начала я, испытывая странное чувство, будто я уже все это видела, слышала и говорила кому-то сама, и тогда я была на месте старухи Замыцкой — пусть и не так влиятельна и стара.

Возьми документы, ребенка, пару самых необходимых вещей, уйди от мужа, это не так сложно и не так страшно, как тебе кажется. Дешевый хостел, работа в магазине кассиром, исковое заявление можно скачать из интернета. Не дожидайся, пока тебя убьют. Не доводи до невозврата.

— А это не моего ума дело, Анна Дмитриевна, — равнодушно отозвалась старуха. — У меня никто не спрашивал, как да что, а и спросили бы, не смогла бы я дать ответа.

И не предъявишь старой стерве, что ей на бархатном троне хорошо рассуждать. На трон она вскарабкалась, поскальзываясь на собственной крови и чужих костях — и я точно такая же. Я смогла, сможешь и ты, но как же сложно в это поверить.

В моем бреду жизнь возвращает мне оплеухи, которыми я разбрасывалась, уверенная, что раз смогла я, то смогут и остальные.

Понятно, что старуха собирается моими руками жар загрести, и у нее какие-то счеты с моим мужем. Но кто сказал, что я обязана следовать ее правилам?