Бывшая графиня
- -
- 100%
- +
— У меня ничего нет, — предприняла я последнюю попытку. — Ни денег, ни паспорта, ни… — я замолчала, поняв, что говорю в стену. Что там она сказала про город в огне, гишпанских солдат и чуть ли не батрачество?
Воистину, самые жестокие люди те, кто поднимался из грязи в князи.
— Если я найду, кто меня оговорил, — я поднялась, но старуха словно не слышала, — ваше сиятельство, — о, соизволила повернуть голову, кобра в золоте, — и назову вам имя, вы вернете мне дочь. Мой муж… делайте с ним, что хотите. Я хочу, чтобы моя дочь была со мной.
Замыцкая, сидя ко мне вполоборота, растянула губы, мне показалось, что и надула капюшон. Добычей ее была не я, а кто-то мне невидимый, и острый змеиный язычок снова быстро мелькнул промеж выцветших губ.
— Он передаст вам право опеки над дочерью по доброй воле, Анна Дмитриевна, — прошипела старуха, — или напишет завещание. А после этого…
Нет, хотела крикнуть я, но горло стиснуло спазмом. Старая вешалка выжила из ума, она психопатка, я не собираюсь никого убивать, я собираюсь договориться. Но Замыцкая посчитала, что и без того сказала достаточно.
— Станислав, — она сделала ударение на «и», — сообщит вам, как и когда дать мне знать. Идите, Анна Дмитриевна, я устала.
Я, не зная, что сказать, сделала немыслимый книксен и начала отступать, пятясь. Старуха косилась на меня, по-прежнему не поворачиваясь, ее так и подмывало рявкнуть на меня, чтобы прекратила паясничать, но мне обернуться к ней спиной было страшнее, чем снова оказаться на улице под насмешками и плевками. Наконец я вышла и закрыла дверь, и сердце мое так колотилось, что я не сразу вникла в слова моего знакомого незнакомца.
— Аполлинария Григорьевна вас не съела? — поинтересовался он с усмешкой. — Старая змея была сыта.
Он улыбался, и я не могла отметить, что он располагает к себе, с ним хочется быть откровенной, излить душу, поплакаться, может быть, попросить совета и, чем черт не шутит, еще и денег. Но это во мне говорила испуганная, затравленная юная графиня Анна. Та умудренная жизнью Анна, которая когда-то в одночасье осталась так же на улице одна, без денег, без связей, с клеймом позора, считала иначе.
Те, кто бросает грязь тебе в лицо, не так опасны, как те, кто прячет за пазухой острый нож и в любой момент готов воткнуть его тебе в спину.
— Поостерегитесь говорить о ее сиятельстве непочтительно там, где она с легкостью может вас услышать, — мрачно посоветовала я, окончательно приходя в себя. — Иначе она и вам откусит голову.
— Мне она голову не откусит, — уверенно, но гораздо тише заявил незнакомец, жестом приглашая меня спуститься по лестнице. Он этот загадочный Станислав или нет? — Она жалеет, что скоро умрет и не увидит, как над ее гробом фальшиво рыдают родственники, и не услышит, как они ее проклянут. Я ей нужен…
Он шел чуть впереди и подал мне руку, хотя я, замороченная донельзя, теперь шла, о платье не думая, а поэтому не спотыкаясь. Допустим, что я сыграю с Аполлинарией Замыцкой в ее игру, но для начала мне нужно найти себе приют. Место, где мне хотя бы не плюнут в тарелку, едва я отвернусь, а может, даже не дожидаясь.
Остановившись, я сняла с пальца перстень.
— Купите у меня это, сударь, — велела я, протягивая перстень незнакомцу. — Полторы тысячи.
Как называются эти их чертовы деньги? Вылетело из головы.
Незнакомец, даже не подумав взять перстень, качнул головой.
— Я не торгаш, Анна Дмитриевна, — сказал он ровно то, что я сама говорила вот только что, в ломбарде. — Я купил бы у вас этот перстень за любую сумму, какую бы вы ни назвали. Но как вы себе представляете — я, дворянин, воспользовался вашим бедственным положением?
Я надела перстень обратно на палец, ничего не поняв из его слов, а незнакомец, бесспорно, полагал, что изъяснился достаточно.
— Воспользовались и переплатили… сударь? — спохватившись, добавила я это смешное обращение. К «сударю» тянуло прибавить «тысяча чертей, каналья!» и размолоть о чью-нибудь башку парочку стульев, как Портос.
Но я, пожалуй, оказалась внезапно мастером бесконтактного боя. У незнакомца был вид, словно лягушка заговорила, причем начала сразу с планов государственного переворота. Что ей ответить — мне, то есть — он с полминуты не знал.
— Вы ставите меня в крайне щекотливое и неловкое положение, Анна Дмитриевна, — наконец твердо, но настолько тихо, будто сейчас действительно опасался чужих ушей, сообщил он. — Оставшись абсолютно без средств к существованию и будучи особой, подвергнутой без малого самым настоящим гонениям, вы предлагаете мне приобрести у вас вещь, которая безоговорочно ваша.
В переводе на прямолинейный язык сие значило: последняя ворона в курсе, что цацка ваша, а вы мне предлагаете ее у вас купить — и как я буду выглядеть, какой скотиной, мерзавцем, сволочью и так далее, вы мне плюете на репутацию, завидно, что ли, что у меня она еще есть, а у вас нет.
— Вы на глазах у всей улицы схватили меня за руку и затащили в свой экипаж, — напомнила я, кривясь в издевательской ухмылке. Пора и мне натыкать кого-нибудь мордой в дерьмо. — Куда-то отвезли — додумают куда, в течение некоторого времени я была за закрытыми дверями, потом — а что потом, я же сейчас выйду отсюда и отправлюсь куда глядят мои глаза, а вам завтра же клеймо совратителя и без того низко падшей. Поэтому давайте полторы тысячи, вам зачтется.
Приказчик в ломбарде, имей я чуть более пристойный вид и время торговаться, выкупил бы у меня перстень за полторы тысячи. Я даже не сомневалась, что уже к вечеру он продал бы его тысячи за три. Но то купец, они как-то понятнее и честнее.
— У меня нет таких денег здесь и сейчас, Анна Дмитриевна, — виновато поморщился незнакомец и с досадой потер нос фалангой указательного пальца.
Эта игра оказалась тоже весьма увлекательной: лиши собеседника дара речи. Но это лучшее, что он мог придумать, чтобы от меня отвязаться наконец.
— И да, Анна Дмитриевна, если — когда я вам буду нужен, пошлете кого-нибудь в дом купца Ростова с запиской в любое время. Меня найдут.
Как бы случайно сболтнул, сукин сын, самое важное. Со старухой он явно на очень короткой ноге, и Замыцкая ему доверяет. Возможно, что он не без оснований рассчитывает на все наследство старой гюрзы.
Я постараюсь обойтись без посредничества этого красавца. Старуха ему доверяет, а он наверняка ее доверие не оправдывает, хотя отлично себя в ее глазах зарекомендовал.
— Савватей! — позвал он негромко, и холуй явился так быстро, что я подумала — не грел ли он тут рядышком уши. — Проводи Анну Дмитриевну, посади на извозчика да оплати вперед, куда она скажет.
— Сделаю, Станислав Казимирович, — чуть поклонился лакей и стал на мгновение очень похожим на цирковую лошадь.
Мне же все представление наскучило, едва стало ясно, что тратить время на него смысла нет. Декорации потрясающие, на высоте актерская игра, но финал известен, стало быть — карету мне, карету.
Извозчиком обойдешься, издевалась над собой я, пока топталась возле подъезда, а Савватей бегал за ванькой. Улица такая тихая, кажется, ни единой живой души, кроме ворон, но приглядеться, и из окон высовываются счастливые моим несчастьем рожи, поди, еще и обсуждают меня.
Плевать. Зато теперь я знаю, каково стоять на панели в ожидании своей судьбы.
— Пойдемте, барыня, — вздохнул явившийся Савватей. Барыня, про «ваше сиятельство» все забыли, права была старуха, права. — Ваньке я заплатил, велел, чтобы вас довез, куда скажете.
А ванька так и послушал тебя, дорогой друг. И, потешаясь лакейской наивностью, я устроилась на гремучей извозчичьей коляске, потребовала поднять капюшон, спряталась за дырявой воловьей кожей.
— Куда, барыня, ехать прикажете? — обернулся ко мне извозчик.
Вези меня, пока я не скажу «хватит». Вези на край земли, тебе же за все заплачено. Кто знает, где мы окажемся? Ваньке я не ответила, махнула рукой, мол, отвяжись, езжай прямо.
Город натягивал ночь, как покрывало, укутывался темнотой от ветра, ежился, прятал голову в плечи. На улицах стало меньше состоятельных прохожих и совершенно исчезли дамы, а парочку женщин, в чьих занятиях сомневаться не приходилось, я заметила — точно так же и я днем забилась в нишу, скрываясь от осуждения, черт бы их побрал, людей. Шариком желто-белого пламени горели газовые фонари, и даже на полметра в сторону они не отбрасывали свет.
В изобилии тянулись подводы крестьянские и купеческие, пролетела парочка изящных карет, проскакал куда-то на лошади бравый гусар. Окна домов тускло светились, дворники закрывали кованые ворота, сильнее, чем днем, пахло навозом, и лишь когда мы оказывались на перекрестке, ровный и сильный ветер прохватывал меня до костей и просаливал, как рыбешку.
Вот теперь мне стало по-настоящему холодно и нешуточно страшно. Ванька оглядывался на меня пару раз, я понимала, что его смущает — место назначения я ему так и не сказала, но заплатил ему Савватей, видно, достаточно, и пока он не возникал.
Но конец ведь приходит всему. Я закусила губу, чтобы не так откровенно стучать зубами. Мы выехали на набережную, и стыло здесь было так, что я едва не завыла, по правую руку тянулся невысокий забор с изящными барельефами, зябли низкорослые кустики, а на другом берегу реки из окон бесконечного здания с белыми колоннами бил настолько слепящий свет, что я прохныкала чарующую мелодию бразильского гения.
О, если б мне хоть раз набраться сил, хотя в оригинале пелось совсем о другом!
— Стой! — внезапно для себя самой хрипло крикнула я. — Стой, останови здесь! Да стой же!
К чертовой матери дворец.
— Останови!
Ванька решил, что от шалой барыньки лучше избавиться, пока есть возможность. Я, кое-как выбравшись из повозки, подтащила юбку к коленям и зашлепала по лужам обратно, к дверце, которую заметила промеж кустов.
Она была заперта, но только лишь на задвижку, и я легко могла бы просунуть руку, открыть дверцу и спокойно войти. Я так и сделаю, но позже, если никто не отзовется на мой стук.
Глава пятая
В жизни, которая осталась где-то там, и я все еще не могла понять, где именно, — в той жизни я пришла бы к двери, на которой был крест. «Стучите, и отворят вам» — слова, которые всегда вселяли надежду. Где еще искать пристанище бесприютным, как ни в храме или монастыре?
На этой двери было солнце в ладонях. Я гнала очевидную мысль, что это всего лишь декор. Слишком сложный, слишком говорящий символ, не похожий ни на фамильный герб, ни на причуду архитектора. И да, я стучала, стучала не переставая, и наконец послышались шаги.
Сердце взбрыкнуло и замерло, потому что к калитке уверенным шагом шла молодая строгая женщина в длинных одеждах, и несмотря на сумерки, мне удалось рассмотреть, что цвет ее одеяния темно-синий. Голову женщины покрывала накидка цветом чуть светлее, чем платье, концы накидки скрепляла брошь с солнцем в руках. От облегчения меня зашатало, я схватилась за калитку, женщина подошла ближе и настороженно уставилась на меня.
— Здравствуйте, — пролепетала я, не зная, как к ней обращаться. Женщина с тревогой всматривалась теперь почему-то в улицу, даже будто прислушивалась, и я притормозила радость. Что-то с самого начала пошло не так.
— Вечера доброго, сударыня, — несколько сухо отозвалась женщина, и я совсем потерялась. Жизнь шарашила по мне бумерангом. Сколько раз я вот так отказывала тем, кто нуждался в помощи, потому что…
Потому что у нас тоже существовали инструкции, которым мы обязаны были следовать, и буква закона звучала громче вопля отчаяния.
Женщина вздохнула, подошла к дверце, отворила ее и вышла на улицу — я отпрянула в сторону. Женщина сперва протянула руку вверх, нащупала и дернула веревочку — зазвенел призывно колокольчик, и она удовлетворенно кивнула. Затем она наклонилась, пошарила в кустах и вытащила оттуда крошечную плетеную колыбельку, но мне ее не отдала.
— Где младенчик? — сурово вопросила она, прижимая колыбельку к груди. — Примем, сударыня, только ежели вы родильницу приютили, а ежели какой своей девице велите…
— Нет! — перепуганно крикнула я, и растерялась уже женщина. — У меня нет младенцев!
— Так зачем, сударыня, вы к люльке пришли? — с явным облегчением проворчала женщина и вернула колыбельку на место, прикрыв ее от непогоды, а я заозиралась. Эта дверца и звоночек для тех несчастных, кто вынужден оставить свое дитя на пороге храма?
В ответ я могла сказать только пафосное:
— Я и есть то беспристанное дитя… святая сестра.
— Всеотец! Вы плохо видите? — забеспокоилась женщина, поспешно подходя к дверце. — Идите-ка, сударыня, руку давайте…
— Я хорошо вижу, благодарю, — выдавила я, стараясь погасить внезапную панику. Что-то я сказала такое, из-за чего женщина решила, будто бы я слепа, но, пока она не передумала, позволила себя завести внутрь по-весеннему еще голого сада.
— Так что же «святая», сударыня? — вздохнула женщина, закрывая дверцу, и, может, думая, что я не расслышу, а может, сознательно, ибо мало кому чуждо наслаждение уколоть ближнего своего, тихо прибавила: — Кощунница какая.
Я это проглотила. Пока за это меня не волокут в острог, перетерплю.
— Что беспристанная? — сестра указала мне идти вперед по тропинке и сама пошла следом за мной. — Погорелица, долги?
Допрашивала она мастерски, без лишних слов и эмоций. Должно быть, в ее обязанности входило принимать подкидышей, а если получится, если успеет, то и отговаривать мать.
— Развод, — коротко ответила я, вверяя свою судьбу в руки провидению. Может быть, мне даже здесь не найдется места. — Мой муж со мной развелся.
Я еще прошла вперед и только потом сообразила, что сестра за мной уже не идет, встала и обернулась. Сестра и в самом деле стояла столбом, тряхнула головой, лишь когда я на нее посмотрела, помедлила, махнула рукой.
— Книга Старцев велит у просящих крова причины не спрашивать, — опять глубоко вздохнув, извиняющимся тоном объяснила сестра и кивнула, мол, иди дальше. — В Доме Света найдется место, — прибавила она заученно, но меня устраивал такой вариант. — Идем, сударыня, как преклонение кончится, с агиадельфией поговорите.
И этот расклад меня вполне устраивал, и я покорно плелась теперь уже за сестрой, разглядывая сад. Монастырь, это очевидно монастырь, причем крупный и богатый настолько, что расположен почти в центре города и имеет возможность принимать и воспитывать подброшенных к его стенам детей.
Все звуки и запахи города исчезли, едва мы отошли от ограды, и меня окружили покой и тишина. Даже деревья, озябшие за пределами обители, здесь казались другими. Они не пытались сцапать облака и прикрыть ими наготу, они расслабленно раскинули ветки, словно бы медитируя, и кое-где, хотя, возможно, мне это лишь показалось, уже набухли сочные почки. Клумбы и газоны были перекопаны, на столбиках, попадавшихся на каждом шагу, чуть трепыхались разноцветные ленточки и тихо звенела музыка ветра. На вершине столбиков я заметила все те же символы — ладони и солнце, и похвалила себя. Я все-таки молодец, нигде я не пропаду.
Сестра свернула вправо, я за ней, впереди показалось низкое белое здание, украшенное солнцами и ладонями, музыка ветра слышалась громче, пахло горелой хвоей.
— Меня зовут сестра Параскева, — оглянувшись, представилась моя спутница, и я — только что я себя хвалила? Получай, гордыня — грех! — на мгновение закусила губу.
— Анна, — неуверенно ответила я, потому что отчество было в этих стенах неуместно, а фамилии своей я не знала. — Просто Анна.
— Обеты принять хотите? — обрадовалась сестра Параскева и приоткрыла мне дверь. — Радостно!
В общем, для меня обеты, наверное, ничего не меняют, успела подумать я, шагая за сестрой в звенящую и пахнущую темноту. Дочь, мне нужно вернуть дочь, она должна быть рядом со мной, а все остальное как сложится.
Параскева назвала храм «Дом Света», но в нем царил полнейший мрак. Лишь впереди, где горели несколько свечей, стояли сестры в белых одеждах. Параскева прижала палец к губам, я понятливо кивнула и встала, куда мне указали.
Молиться я не умела, поэтому замерла в той же позе, что и остальные — прямая спина, руки опущены, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Я из-под ресниц разглядывала сестер. Совсем юные и постарше, возрастом как я и Параскева, и зрелые, и совсем немощные старушки. Крутить головой во все стороны я не решалась, но зацепила взглядом группку смирно стоящих детей, причем как девочек, так и мальчиков.
Кто-то ударил в звонкий гонг, я вздрогнула и повторила за сестрами жесты — руки, словно воздетые к солнцу, и чуть с опозданием слова:
— Благодарю тебя, Всеотец, за день прожитый благостно во имя твое! Радостно!
Так это была не издевка со стороны Параскевы.
Сестры в белом начали зажигать и передавать остальным свечи, в храме становилось светлее, я рассмотрела огромное количество цветов — скорее всего, бумажных, все же на улице ранняя весна; от огоньков засияли изображения солнца в ладонях, нарисованные на стенах, от движения набрала силу музыка ветра. Ко мне повернулась полненькая, очень красивая сестра в зеленом облачении, с улыбкой вручила свечу.
— Радостно!
— Радостно, — невесело согласилась я.
Преклонение не закончилось, мы еще долго стояли молча со свечами, и каждый из нас просил Всеотца, наверное, о своем. Я не знала, имею ли право у него что-то требовать. Я даже не знала, не погонят ли меня отсюда, несмотря на уверения сестры Параскевы. Вряд ли люди мирские судили меня, опираясь на собственные представления о добре и зле…
Дочь. Я не знаю ее имени, но я ее уже люблю. Она маленькая, беззащитная и сейчас плачет в подушку, зовя маму. Она знает, что мама уже не придет, но кто запретит ей надеяться! Я приду, солнышко, непременно приду за тобой, и никогда, я клянусь тебе, никогда ты больше не будешь плакать ни от обиды, ни от страха.
Что бы ни случилось, я за тобой приду.
— Анна! — сестра Параскева осторожно тянула меня за рукав и, судя по всему, моей прострацией была восхищена. — Идем, двери Дома всегда открыты, а сейчас вас ждет агиадельфия.
Сестры не торопились расходиться, и нам пришлось не слишком вежливо проталкиваться. Но нас пропускали, с улыбками поглядывая вслед, и я сделала вывод, что новеньким здесь и вправду рады. Сестра Параскева успевала меня наставлять.
— Агиадельфию называть «досточтимая матушка», испросить разрешения сесть можете, но если немощны. Испить воды вам агиадельфия предложит, отказываться нельзя, пригубите воды, остаток передайте. И мой вам совет, Анна… — Параскева остановилась напротив двери, из-за которой доносился совершенно невыносимый аромат благовоний. — Будьте с агиадельфией откровеннее, чем со мной.
Она толкнула дверь, и я сделала шаг, от запаха хвои почти теряя сознание.
Кабинет настоятельницы был небольшой, хорошо освещенный, обставлен неброско, но явно комфортно и для хозяйки, и для гостей. Добротный стол красного дерева, изумительной красоты резной книжный шкаф, два кресла — для агиадельфии и для визитера. Я вошла, Параскева закрыла за мной дверь, и я застыла, глядя на точную копию Аполлинарии Замыцкой.
Казалось, что кто-то вдохнул в старуху молодость и жизненные силы и перебросил из кресла в особняке в кресло монастырское. Я заморгала — иллюзия, что мне показали результат работы мобильного приложения, была абсолютной. Агиадельфии вряд ли было больше сорока лет, она была с виду такой же величественной и властной, как и Замыцкая, и, как и предсказывала Параскева, налила в высокий стакан воды из графина, дала мне.
Я, как предупреждала Параскева, отпила, едва намочив губы, вернула стакан.
— Радостно, досточтимая матушка, — проговорила я, молясь, чтобы хоть сейчас не выставить себя полной дурой. Здесь не одобрят небрежность, сочтут за пренебрежение, и идти мне по просоленному ночному городу навстречу невесть какой судьбе.
— Садитесь, Анна Дмитриевна, — просто сказала агиадельфия, ставя стакан обратно на стол. Она не приказывала, но я шлепнулась, словно над моей головой щелкнули кнутом. — Какой приют избирают падшие, какой милости просят за непростительные свои грехи.
Это очень, очень скверное начало.
— Куда нам идти, — продолжала агиадельфия, и голос ее звучал убаюкивающе, завораживающе, как стекляшки на музыке ветра, и в голове мутнело от запаха благовоний, — как ни в Светлый Дом, где для каждого есть место под оком Всеотца по его милости. Отец Афанасий, как он?
Я, беспомощно барахтаясь в стеклянном звоне, обалдело пробормотала нечто среднее между «черт его знает» и «все с ним хорошо», но агиадельфия меня даже не слушала.
— Отвечу и я перед Всеотцом за грех, но я еще плюну ему на могильный камень, — прозвенела агиадельфия, и я, окончательно перестав понимать гипнотические речи настоятельницы, хотя бы сообразила, чего ради она велела мне сесть. Не каждый день услышишь от монахини такие признания, и сомневаюсь, чтобы она высказывала их всем. Мне высказала, и сколько же она ждала этого часа?
— Я не могу отвечать за отца… Афанасия, — промямлила я, в меня полетели гневные молнии, и я, опомнившись, быстро прибавила: — Досточтимая матушка.
— Я вас и не обвиняю, — уже совершенно обычным голосом отозвалась агиадельфия и поморщилась. — Что привело вас в обитель? Сестра Параскева передала, вы ищете приют.
— Мой муж настоял на разводе, досточтимая матушка, отобрал у меня дочь, я осталась без крова, без средств, без имени, — выпалила я, обрадовавшись, что разговор свернул наконец в деловое русло. Агиадельфия сидела, прижав сложенные домиком ладони к губам и подбородку, и с интересом меня рассматривала, я отвечала ей тем же.
Одеяние на ней не белое, как мне показалось вначале, скорее жемчужное, очень красивое, атласное, дорогая струящаяся ткань, на шее скромный, но несомненно золотой кулон в виде все того же солнца в руках. Головы у местных монахинь были покрыты довольно небрежно, накидки напоминали недлинные испанские мантильи. Накидка агиадельфии свободно лежала на ее волосах, не сколотая брошью, и я с неуместной завистью таращилась на тяжелые темно-рыжие локоны.
Безумно красивая женщина. Нет сомнений, что и умная, и обладает влиянием не меньшей, чем ее — кто? Бабка, тетка?
— Так вы хотите принять обеты? — опять поморщившись, уточнила агиадельфия. Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Я представилась сестер Параскеве просто Анной, и она сразу сделала такой вывод. Агиадельфию я, когда она обратилась ко мне по имени-отчеству, не поправила.
Параскева просила меня быть с агиадельфией откровенной.
— Я хочу вернуть свою дочь, досточтимая матушка, — честно сказала я, глядя настоятельнице в глаза. — Дайте мне приют хотя бы на время. Я обещаю, что ни словом, ни делом не наврежу обители. Я заберу дочь и уеду.
— К отцу Афанасию?
Что-то связывало эту красавицу и таинственного Афанасия, который, как я помнила из слов Станислава, леший его забери, Казимировича, получил все наследство и передал его монастырю, а я — я осталась с носом. Но злоба, которая как-то не подобала монахине, тем более настоятельнице, прорывалась в голосе агиадельфии без малейшей попытки ее сдержать.
И я поняла, что это еще одно предложение сделки. Стоит его принять, потом разберусь, с кем и чем торговаться. Возможно, агиадельфия будет со мной честнее, чем Замыцкая и ее хитроумный прихвостень Казимир.
— Если досточтимая матушка решит, что так надо.
Агиадельфия поднялась, махнув на меня рукой, чтобы сидела. Если ее престарелая родственница лет сорок назад была хоть вполовину так хороша, неудивительно, что перед ней падали на колени властители мира.
— Вы не исправите уже ничего, не поможете никому и никого не спасете, — быстро заговорила агиадельфия, почему-то от меня отвернувшись. — Не принимайте на себя чужие грехи, Анна Дмитриевна. Ждала ли я подобное чудо, как вас в моей обители? И да, и нет. Могу ли я отказать вам в пристанище? О да, я могу отправить вас на покаяние, и сколько лет пройдет, пока такой же вот отец Афанасий не решит, что вы достойны войти в Светлый Дом не как окаянная? Ваша дочь вырастет к той поре, а быть может…
Она оборвала саму себя, обернулась, и сходство со старой Аполлинарией стало жутким. Я не могла понять, сколько ей лет, в своем ли она уме, не мерещится ли мне эта комната, этот путаный разговор, слышу ли я наяву слова, которые чисто теоретически каждый, кто хоть немного в ладах с головой, предпочитает держать в уме.
— Вы правильно сделали, что пришли, — помолчав, сказала агиадельфия. На ее лице теперь было полнейшее равнодушие, но я не спешила выносить вердикт. — Вы не повторили моих ошибок и всех моих же потерь. Вас устроят в келье, принесут облачение, завтра передадут послушание. Да примет Всеотец ваши молитвы, — пожелала она дрогнувшим голосом и указала на дверь.
Я вышла, проблеяв чуть слышное прощание и боясь случайно зашуметь. У агиадельфии были ко мне — к моей семье, вспомнила я, Замыцкая упоминала, что Афанасий мой брат! — какие-то счеты, и недвусмысленно она намекнула, что собирается их свести.