Капля крови на бусине дзи
- -
- 100%
- +
Если я была частью природы, как река, гора или небо, то мой брат родился городом, небоскребом, мостом. Он любил инженерное дело, математику, химию и физику.
– Я не такой, как ты, отец, – хмурился Юншэн, – не фермер, не гончар, не кузнец. Земля не любит меня, она любит младшую сестру.
Никогда я не любила брата сильнее, чем в тот момент, когда он хвалил меня перед отцом.
Расплываясь от счастья в улыбке, я перевела взгляд на кипяток из родниковой воды, который снова достиг температуры в девяносто пять градусов, и тут что-то красное взмыло над обожженной свежим проливом заваркой. Что-то крошечное, словно искра от костра.
– Искорка, вон там! Вон их сколько!
Мама обернулась через плечо и быстро окинула стол взглядом.
Отец попросту отмахнулся:
– Жена, уведи отсюда дочь!
– Идем, Ан-Ан, – позвала меня мама молочным именем.
– Нет! – сопротивлялась я, схватив божка. – Если бы ты окропил божество-Маофэна, тоже увидел бы!
– А что, если она видит? – вступился брат, пока я упиралась.
– Если уж я не вижу. – Он почти уткнулся носом в чайник. – Пусть не придумывает, пока палкой не огрел!
– Вон они! Вон! – Я тыкала пальцем в потолок, под которым собралась уже целая горсть красных бликов.
– Младшая дочь, – мать потянула меня за руку, – прекрати. Скажи, что ты все придумала!
– Я правду сказала!
– Она врет! – Отец швырнул со злости отработанным жмыхом, не совладав с эмоциями. Если не было палки, мне прилетало подручными предметами. В этот раз теплыми чайными листочками, и я даже не расстроилась, зная, что Алая мантия слышит и видит меня. Она общается со мной, рисуя на листочках то, чего никогда не было.
– Перестань издеваться над ней! – вступился за меня Юншэн, подскакивая на ноги весь красный от злости, – я не стану фермером! Я окончу школу и поступлю учиться на полицейского в Народный университет общественной безопасности. Вместе с Лян Фаном. Его дед служит…
– Его дед, – перебил отец, – не твой! Его! Ты должен продолжить дело семьи Чжоу, а не Лян.
– Наука, отец, вот божество, в которое я верю. Если кто видит послания богов, то это Шэнь, а не я. У меня будет свое дело.
– Свое? – Отец словно не понимал, на каком диалекте говорит с ним сын. – Все твое – здесь, где семья и корни рода. Я против твоего решения! Что бы ты там ни выбрал – я против и благословления не даю! Так и знай! Без отцовского благословения не видать тебе удачи! Останешься попрошайкой на улице с протянутой рукой, а ни монеты на тебя не потрачу! Ни одной!
Не выдав ни одной эмоции, Юншэн ответил:
– Значит, я проживу и так. Без твоего благословения, но это будет мой выбор, а не твой. И запомни, – он посмотрел на меня, – узнаю, что ты продолжаешь бить Шэнь, я… – а после покосился в сторону кузницы, – научусь биться с гуань дао.
– Сию, ну что с тобой! Он наш сын! – разнервничалась мать. – Не говори такое! Не тебе его благословлять. – Она разрывалась между сыном и мужем. – Пусть это сделают боги!
– Только мне, – отец ударил кулаком по столу, – он мой сын и сделает, как я велю! Его жизнь в моих руках, а не в руках богов!
Я не слушала отца, прижимая к себе глиняную поделку, прячась за ней, как за единственным другом.
Отец повернулся, выхватил Маофэна и швырнул им об стену. Пушистый котошмель разлетелся на несколько кусочков. Я кричала и рыдала, словно отец оторвал голову моему домашнему котенку только за то, что его приласкала именно я.
Отец возвышался надо мной, пиная ногами остатки Маофэна, увлажненного моими слезами, и кричал:
– «Одна семья – один ребенок»! У меня был сын! Уже был! А тут… ты! Я продал все, что мог. Пожертвовал почкой и своим здоровьем. Заплатил восемь годовых окладов за тебя, за твою жизнь. Ты должна быть благодарной! Слушайся и молчи! Ничего ты не видишь! Ничего. Ты сама – ничто. Ты – пустое место!
Он хотел кричать на Юншэна, но не мог. Для битья всегда была под рукой «половина девочки», только в тот раз брат выдернул прут из рук отца, которым он успел рассечь мне кожу в кровь, и переломил орудие.
В тот день семья разделилась надвое.
Где-то там родители, а по другую сторону мы с Юншэном. После смерти брата семья продолжит сокращаться, пока я не останусь одна.
Только я.
Маофэн.
И Лян Фан.
Юншэн как мог успокаивал меня в детстве и оберегал, заступался перед взрослыми, если слышал, что кто-то меня обижает, и даже взял клятву с Фана, что тот будет приглядывать за мной, если ему… нужно будет уехать.
Не знаю, чувствовал ли брат, что ему отведено на жизнь всего двадцать лет. Иногда я видела грусть в его взгляде. Сколько бы он ни изучал математику, физику и химию, я знала, он верит мне. Верит, что Алая мантия «общается» со мной, верил, что шмели и земля Янцзы каким-то магическим образом слышат меня и способны откликнуться на зов.
Он и Лян Фан были моими защитниками, моими доблестными воинами. Парни понимали друг друга с полуслова, и, когда стали старше, оба поступили в Народный университет, решив посвятить жизнь давней мечте – служению в полиции.
Лян Фан получил диплом. Мой брат «получил» свидетельство о смерти, ставшей такой же загадкой, как артефакты отца. Не было подозреваемого, не было улик, не было никаких свидетелей. Никто не знал ответа на вопрос – кто и за что убил двадцатилетнего парня.
Отец, Фан и я знали, что Юншэн украл из дома половинку бусины дзи. Спустя несколько часов брат был уже мертв, а бусина исчезла, осталась только бечевка. Но бусина оказалась слабой зацепкой. В ее божественное происхождение следователи не верили. Мало ли что там привиделось больному старику, молившемуся под испепеляющим солнцем дни напролет! Нашел в земле сувенирную безделушку, которые по тысяче продают в каждой лавке, и уверовал в магическое происхождение.
Отец не стал спорить со следователем. Он боялся, что если покажет тому гуань дао в прозрачном саркофаге, то меч заберут на экспертизу и отдадут в музей, а его обвинят в воровстве и присвоении культурного достояния. Вот почему никто не смел заходить в кузницу.
Но мы с братом не единожды сумели нарушить тот запрет – столь притягательным был для нас меч и шесть его нефритовых колец. Рукоять из дерева, а на месте крепления лезвия – алые ленты.
Юншэн бережно прикасался к прозрачному стеклу саркофага, шепча чуть слышно:
– Чайные кусты растут. Оружие – здесь. Осталось понять секрет бусины дзи, – заявил он, рассматривая светящуюся лунным светом сталь. – Когда вырасту, найду нужные книги и прочитаю иероглифы. Вот увидишь!
Я уже их прочитала, но это была тайна.
Слово звучало так же, как имя моего чайного божка: «Маофэн», но произносить его я не решалась.
Мифы мифами, жизнь жизнью.
Артефакты отца вот-вот нарушат неустойчивое равновесие на границе между Инь и Ян, разделяющей богов и смертных, но пока мне десять, пока мой брат жив, я предостерегала Юншэна.
– Не боишься? – Я держалась на шаг позади от Юншэна и стеклянного ящика. Если отец нас застукает, брата лишат одного десерта, а меня… скорее всего, выпорют тремя ударами палки. – Эти предметы выбросили с неба.
– Не выбросили, а послали! Это дары!
– Это могут быть улики. Ты же хочешь стать полицейским. Зачем кому-то швырять на голову отца дары?
– В ответ на его молитвы.
– Ты не веришь в такое, брат.
– Не верил, – кивнул мне Юншэн, – но чай спас семью от нищеты. Внутри бусины было семечко, из которого выросли шесть кустов и ни одним больше. Алая мантия спасла нас от разорения, ты же сама чуть ли не спишь под этими кустами!
На самом деле такое было, и не раз.
– Интересно, чей это был гуань дао? – Выдыхаемый братом теплый воздух опустился на стекло капельками влаги.
– У него было красное лицо, – ответила я на вопрос брата.
– Гуань Юй? Ты шутишь?! Не придумывай, сестра! Не может это быть меч самого бога войны!
– А вот и может!
– Не может! – упрямился он.
– Может! – Мы перестали сохранять тишину, увлекшись детским спором – кто крикнет громче, тот и прав. – В роду Чжоу были кузнецы! Вдруг это наши предки выковали генералу меч?!
– Об этом нигде не написано, сестра!
– Алая мантия знает больше, чем пишут в книгах! Она показала мне! И Фан мне верит!
– Фан? Ты его приводила сюда? Ты же знаешь, что отец вас высечет!
– Фан умный и не стал заходить в кузницу. Он верит, что артефакт мог принадлежать богу войны.
Лян Фан говорил, что я привязана к ним с братом ниточкой, может быть, даже красной, что соединяет человеческие судьбы раз и навсегда. Я не спорила. Фан был старше меня, выше и умнее. И он мне очень сильно нравился.
– Завтра пойдем за глиной к Янцзы, и я докажу вам, что меч принадлежит не богу, а…
– Он принадлежит мне! – раздался отцовский рык за нашими с братом спинами. – Опять вы тут? Я запретил совать носы в саркофаг!
Размахнувшись прутом, что стояли у нас в каждом помещении дома, отец хлестнул меня дважды, пока брат пытался объяснить, что мы только смотрели на ящик и не трогали гуань дао, но голос ребенка не был услышан давно очерствевшим к младшей дочери сердцем (будто отец отдал на донорство его, а не почку).
Лупили всегда только меня одну. Даже когда Лян Фан пытался научить курицу летать, а ту схватил и унес ястреб, досталось за это мне. Лян Фан отбирал у отца хлыст, которым тот стегал меня, носясь по всему двору, пока я не укрылась под листьями Алой мантии.
Я слышала, как от боли вскрикивал Фан, когда получал хлыстом по рукам, но вопил в полный голос он только одно: «Не выходи, Шэнь! Прячься! Убегай!» В тот раз меня и Фана спас золотой шмель, залетевший отцу под рубашку, и пока он лупил самого себя, прогоняя насекомое, Фан протянул мне руку, и мы убежали в дом его матери, где мне позволили переночевать на гамаке в пристройке с инструментами и накормили ужином.
Юншэн, Фан и я много трудились в поле. Мы носились по золотым долинам рапса босыми ногами, гоняя пасущихся серых коз. Из-под наших ног взмывали к небу черно-золотые пухлые шмели, и такое это было счастье увидеть на горизонте очертания мальчишек, пригнавших за мной на велике, – верного защитника Юншэна и его лучшего друга Лян Фана, любить которого я не переставала, даже став взрослее.
Даже зная о его подружках.
И после того, как он стал моим невыносимым начальником.
Всегда.
Никто не видел красную нить, связавшую наши души, рухнувшие в кольцо времени небесного шмеля. И до какого-то времени я тоже не могла понять, почему меня так тянет к человеку, который отказывается быть со мной?
Он боится?
Он меня не любит?
Он испытывает чувство вины, что не уберег моего брата?
Ответы я получу чуть позже.
Взрослая жизнь не вспоминает детских сновидений, а если оборачивается к ним, то грезы превращаются в кошмар, а кошмары – в явь.
В черно-золотых кольцах времени на шубке небесного шмеля где-то далеко осталось детство: велосипед Лян Фана, стадо серых коз, догонялки со шмелями, чайные кусты Алой мантии, которые тянулись ко мне всеми листочками, стоило оказаться на грядке… и даже Маофэн.
Я возненавидела богов за то, что они отобрали у меня брата.
А еще больше я возненавидела правду, которой у меня не было: кто убийца? Кто и почему он отнял брата?!
Расследовать дело, в котором нет ни мотива, ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых, пришлось с чистого листа, или с листочка чайного куста.
Пусть у меня не было земных улик, но были небесные: гуань дао, бусина дзи и чай.
Все эти артефакты были связаны со смертью Юншэна.
Бусина с иероглифами «Маофэн» знает ответ. Именно она пропала. Она была нужна убийце брата. Если я расшифровала древнюю надпись, то рано или поздно заполню пустую строчку с именем убийцы.
В тот момент я не знала, что на поиск правды уйдет две тысячи лет, а расплата за знание окажется убийственной.
Глава вторая
Связанные красной нитью
Время может быть клеткой. Но ключ всегда рядом, на тонкой красной нити сердца.
Отец и брат не разговаривали пять лет с того дня, как Юншэн покинул дом без отцовского благословения.
Мать была покладистой женой и делала все, что говорит ей муж, но она перестала смотреть ему в глаза. Она подчинилась и не приближалась ко мне лишний раз. Не обнимала и не успокаивала. Не целовала и именем «Ан-Ан» не назвала больше никогда, а я больше не слепила из глины ни одного чайного божка, опасаясь, что отец снова отберет у меня даже кусок сухой глины, делающий меня чуточку счастливее.
Я не любила находиться дома с семьей, но идти мне было некуда, и чтобы есть горячую еду и спать на теплом кане – печной кровати, приходилось много работать и много молчать.
Отец никогда не говорил этого вслух, но я видела его взгляды, обращенные к земляной дороге, со стороны которой он ждал появления сына, а тот не приходил. Чтобы проводить больше времени под открытым небом, отец рубил бамбук и клеил зонты, покрывая их рисовой бумагой и маслом, – не намокающие ни под каким ливнем.
Этому знанию более трех тысяч лет – как и чем смазать бумагу, чтобы она не пропиталась влагой, чтобы отталкивала дождь. Порой мне казалось, отцу тоже три тысячи лет. Что он и я, как зонт и вода, – отталкиваем друг друга.
Возможно, боги сжалились над стариком и всеми нами. В последний день жизни Юншэна мы все увидели его, когда он явился внезапно и без предупреждения на пятидесятилетие отца. Я наблюдала за листочками Алой мантии, тянущимися к ступням брата, пока он шел по тропе и нес что-то огромное и вытянутое у себя на плече.
Чайный куст желал то ли остановить его, то ли к нему прикоснуться. Юншэн прошел мимо, как обычно, ничего не заметив, а я выбежала на тропу и провела рукой по листочкам.
– Он дома, все хорошо!
Листья чая сложились треугольником и быстро-быстро замотали веточками из стороны в сторону.
– Что не так? – я обернулась на желтые окна дома, слыша радостные возгласы отца, – они рады, что брат приехал. Мы все помиримся! Отец даст благословение Юншэну на учебу, не бойся, – успокаивала я разбушевавшийся чайный куст, который то и дело переворачивал листья алой стороной, демонстрируя мне кровавый орнамент (тогда я еще не знал, что он точь-в-точь совпадет с тем, что окажется под разбитой головой Юншэна).
Брат окрикнул меня из приоткрытого окна, и я побежала в дом. Я скучала без него и не хотела, чтобы он решил, что болтовня с растением важнее встречи с ним.
Оказалось, что тот вытянутый предмет – подарок отцу. И не что иное, как… гроб[8]. Дарить гроб – это высший знак уважения и почтения.
В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.
Отец винил себя в смерти Юншэна.
Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней[9] за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.
В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.
Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой (брат частенько перекусывал чем-то подобным в забегаловке «Горизонт»). В огонь летели бумажные слуги, оборудование для подводного плавания, горные лыжи, постельное белье, ботинки, разрисованные в стиле известного бренда… и только одну фигурку мать не позволила спалить.
– Остановись! – она преградила собой кострище, – это… это…
Лоб отца блестел каплями пота, а грудь тяжело вздымалась:
– Проститутка это! – выдавил он. – Скоро я найду ему мертвую жену. А пока довольно и девки!
– Мертвую жену?.. – повторила мама и попятилась, пока я пряталась за углом, подслушивая и подглядывая.
На сжигание ритуальных денег[10] отец и маму брать не хотел, но она просто шла за ним следом, пока он и пятеро нанятых в помощь людей тащили, а потом собирали дворец из ста помещений для брата, при жизни делившего комнатку в подсобке с четырьмя сотрудниками продуктовой лавки.
– Это не законно… это запрещено почти сто лет – женить на мертвых… Очнись! Сына нет! – пыталась она отговорить мужа.
– Он есть! Он в ином мире, жена. Его грезы[11] закончились, и он пробудился! – Отец швырнул картонную проститутку в яркой короткой юбке розового цвета в пламя. Оголодавший всполох лишил ее «одежды», а заодно «кожи» и «костей» за пару мгновений. – Он живет… там. И ему понадобится жена. Я отправлю ему такую! Куплю и отправлю!
– Ты, – мама схватилась рукой за сердце, – скоро ты отправишь ему мать! Меня ты тоже сожжешь?
Такие похороны через кремацию оплачивались государством ради экономии земли, еще и выплачивали небольшое пособие семье.
– Ступай домой. Говорил остаться, нет же, увязалась!
– Так получилось, – кивнула она, – что я за тобой на привязи шла двадцать пять лет. Потерпи всего день и делай с поводком что хочешь.
Я вжалась в стену, когда по контуру моей тени юркнула тень матери. Она уходила прихрамывая, держась за плечо. На рассвете ее нашли на автобусной остановке. Без признаков жизни, без дыхания и сердцебиения.
Отец отправил ее к брату самым дешевым способом, как она и предполагала, путем сжигания, а прах развеял над морем. Правительство вернуло отцу половину зарплаты среднего по доходам ханьца[12].
Единственное, что хотелось сжечь мне, – криминальный отчет и заключение, в котором я дам брату ответ о том, кто его убил и за что.
Ни отец, ни мать, ни я… ни полтора миллиона служащих полиции этого не знали.
Брата нашли, лежащего лицом вниз. Его нос и рот были погружены в лужу крови. Правая рука вытянута над головой, кулак сжат, а в нем бечевка, на которой не оказалось отцовской бусины дзи.
Он выкрал бусину, когда приезжал на юбилей. Вероятно, кража (заимствование, по его мнению) артефакта была главной причиной приезда.
Я спрашивала про бусину Лян Фана, но он ничего не знал о причине любопытства брата и почему тот спустя пять лет вернулся за артефактом.
– Не бойся, Шэнь, – произнес Лян Фан то же самое, что всегда говорил мне в детстве, – я буду заботиться о тебе. Помнишь, как я говорил про нас?
Я кивнула:
– Что я ваша нить и вечно таскаюсь следом за тобой и братом как пришитая?
– Ты наша ниточка, на которой держится все. Дружба, воспоминания, давно ушедшее время, которое я никогда не забуду. Я обещаю, никто не обидит тебя. Я никуда не денусь, Шэнь-моя.
Этим именем с нежным окончанием «моя» называл меня только Лян Фан. Я никогда не спрашивала, почему он называл меня именно так, прибавляя еще два иероглифа: «мо» и «йа».
Мне нравилось быть его, хотя бы на словах.
– Ты найдешь убийцу брата, Фан? – Я уставилась на него, стараясь не моргать.
– Я начну свою службу с поиска убийцы. Сделаю все, что смогу, и никогда не перестану искать преступника.
Я посмотрела в небо, вслед исчезнувшему шмелю.
– Юншэн скрывал от нас что-то… Я не знала, как и чем он жил все эти пять лет, когда сбежал из дома.
– Он работал и учился.
– Он… изменился. Возмужал, погрустнел, но это не важно.
– А что тогда?
– Я знаю, когда врут, Лян Фан. Брат соврал мне. Он промолчал и не рассказал о чем-то важном. Кажется, он даже поверил в богов и начал читать те же книги, которые читала я, интересоваться историей Янцзы.
– Книги про пчелку?
– Про небесного шмеля, Лян Фан. Даже брал свиток по особому разрешению университета.
– Откуда ты это знаешь?
– Видела его фамилию и имя на библиотечной карточке. Он верил в науку, а не в магию. Но… в этом и была его тайна. Он что-то узнал. Поэтому пришел за бусиной.
– Иероглифы, – предположил Фан, – что, если он узнал, как их прочитать?
Фан не знал, что зашифрованное слово на бусине – «Маофэн», но я была не готова произносить таинственное слово, опасаясь, что на доли секунды меня снова швырнет в галактику пристанища небесного шмеля размером с Марс.
– А эти пчелы, то есть шмели, что они делают? Ну, по легенде? – поинтересовался Фан.
– По легенде… Черно-золотые кольца на их шубке – это кольца времени. Они меняются то благими событиями, то печальными. Шмели могут даровать перерождение души. Если убить шмеля, то весь мир вокруг исчезнет. Все наше прошлое, настоящее и будущее. Как будто нас никогда не было. И таких шмелей может быть миллиарды, столько же, сколько мы видим звезд.
– А шмелей можно убить?
– Никто не знает как, но если это случится, то, что видишь, что было или будет, никогда не наступит для тебя.
– В школе перед контрольной я иногда хотел, чтобы завтра не наступило! – Фан дернул уголком губ, и мне не удалось понять, поверил он мне или воспринял шмелей как миф.
Опустив глаза, я тихо прошептала:
– Я бы хотела, чтобы не наступило сегодня. Чтобы длилось вечное вчера, – я обернулась к плантации чая, – когда Юншэн был жив.
Лян Фан подошел ближе. Он был высоким, и я не поднимала голову, но судя по звуку его голоса, он опустил подбородок, чтобы видеть меня. Если я подниму глаза, наши взгляды встретятся. Что я и сделала, вспомнив, как Юншэн не боялся бороться за свое счастье. Подняв взгляд к Лян Фану, я подошла к нему вплотную, разве что крыло шмеля могло проскользнуть между нами. Солнце давно село, и ослепить меня могли только серебряные нити луны.
– Мне… нужно время, – прозвучали слова Лян Фана.
К чему они относились? К расследованию смерти Юншэна? Или ему нужно время, чтобы решиться на поцелуй? Может, все куда банальнее и он говорил о кольцах времени небесного шмеля, о минутах, которые он не хочет потерять?
Лян Фан не мог не чувствовать и не знать, что нравится мне, и то, что в детстве он всегда пытался быть рядом, давало надежду, что наше притяжение взаимно, но еще ни разу он не сделал первого шага в ответ на тысячи моих шагов.
Только «отдавливал» мне ноги фразочками, как сейчас, заставляя отпрыгнуть от него подальше:
– Я привез тебе пакет глины с Янцзы. Оставил под кустами Алой мантии. Понимаю, это самый неудачный момент для глины и для…
– Удачное кольцо времени, Лян Фан, может никогда не появиться. Рано или поздно тело шмеля закончится.
«И останутся только жало и попа», – но подобную фразу произнести, глядя в глаза парня, я не решилась. День, вечер, ночь и целый следующий год и без того были отравлены ядом.
Разгневанная, я заявилась в храм Красного сверчка. Мы приходили сюда вместе с Юншэном сразу после юбилея отца, оставляли подношения богам.
– Это бог войны. – Я ткнула в статуэтку сурового божества с красным лицом. – Его зовут Гуань Юй. Он совершил множество подвигов, был в плену, его предавали, но даже враги уважали его за честность, верность слову, силу, ум и любовь к простым людям. После смерти ему начали строить храмы и приносить подношения. Он защитит тебя, Юншэн. Он был генералом, а ты собираешься стать полицейским.
– Пусть лучше он защитит тебя, сестренка. Я справляюсь сам.
Мы стояли возле алтаря, слушая стрекот тысячи сверчков. Удивительно, что храм находился в городе. Откуда здесь столько насекомых, никто не знал, но все стены внутри постройки обжили красные жучки.
Мы смотрели прямо перед собой, но я не сдержалась и повернула голову к брату.
– Ты грустишь, – произнесла я без вопроса. – Хорошо, что ты навестил отца. Он был рад подарку… хоть это и гроб.
– Это… не из-за отца. – Он не стал признаваться, почему провел целый вечер без настроения.
– Ты здоров?
– Да, не переживай. Все хорошо. Фан напоминает мне, когда есть и спать. И как он все успевает? И учиться, и с девушками гулять.
– С девушками? Их что, много?.. – Для меня и одна особа в статусе подружки Лян Фана была перебором.
Или Фан считал меня слишком маленькой для свиданий, пока мне пятнадцать, или я стрекотала не на той звуковой волне, и какая-то другая жучиха вскружила ему голову (надеюсь, она не окажется богомолом и не сожрет моего Лян Фана).
Брат продолжал расхваливать друга:
– Лучше всех на курсе, но сам никогда не зубрит. Он станет гением сыска, вот увидишь. Он раскроет такие преступления, которые никто до него не смог.
– Лучше я буду смотреть на тебя и гордиться тобой, гэгэ[13]!