Капля крови на бусине дзи

– Прости, что редко бываю дома, Шэнь, – улыбнулся он.

– Ты сделал для меня достаточно. Я все время работаю с чайными кустами, как-то раз даже уснула на земле… листья меня словно накрыли и убаюкали.

– Этот чай тебя любит. Тебя одну и больше никого.

Я улыбнулась:

– Хоть кто-то.

– Береги время, Шэнь! Не трать его зря.

– Юншэн… – меня удивил его тон, а если добавить символичность подарка отцу и его отрешенное меланхоличное состояние, можно было подумать, он… – ты, что? Уезжаешь?

– Уезжаю?

– Даешь напутствия старшего брата. Это все твой преподаватель? Как его? Милз? Он уговорил тебя на стажировку?

– А, нет… конечно, нет! Милз отличный преподаватель, но ты не волнуйся, сестра. Я останусь здесь. Мы с Лян Фаном поступим на службу в городской участок полиции, уже назначено собеседование на следующий день после вручения дипломов. Наверное, – Юншэн огляделся, – сверчки сегодня поют, как в деревне… целый день вспоминаю, как мы гоняли серых коз и шмелей.

Он вытащил кошелек из внутреннего кармана пиджака и заплатил за связку лотосов.

Кое-что увиденное внутри его портмоне впервые за вечер согрело меня.

– Мы трое, в поле… И козы! – Я тукнула пальцем в фотоснимок в пластиковом окошке портмоне.

На фотографии пятнадцатилетние Юншэн и Лян Фан стояли по обе стороны от меня десятилетней. Снимок светился неуловимым счастьем, тем секретным светом, который способно излучать одно лишь детство. Как бы тяжело в нем ни было, запомнилось только хорошее: сверчки, шмели и серые козы в бесконечном золоте цветущего рапса.

– Хороший был день, – согласился брат. – Я очень люблю эту фотографию.

– Нужно сделать такую же, когда вам с Фаном вручат дипломы. Я в центре, и вы справа и слева. Теперь вам уже по двадцать. Будет здорово сравнить тогда и сейчас.

Произнося «сейчас», разум заволокло мурашками, будто кусочками стертой ластиком надписи с бумаги, будто никогда никакого «сейчас» с нами уже не случится.

Я возложила лотосы к ногам статуи Гуань Юя, моля его в мыслях о помощи для брата, о защите и даровании ему спокойствия на душе.

– А это кто? Рядом с Гуань Юем? – спросил Юншэн.

– Ее имя Му Синь. По легенде, она была жрицей и дипломатом – объединяла храмы и священнослужителей. Ее произвели в генералы, как Гуань Юя. Но они между собой не ладили. Про Му Синь тяжело найти книги, чтобы пробраться сквозь вымысел к правде. Она вроде бы и генерал, но что-то там натворила, совершила какой-то промах, ошибку, и ее перестали почитать.

– Натворила? А что?

– Она стала причиной какого-то жуткого и напрасного сражения с Гуань Юем. Это было недалеко. – Я махнула рукой, показывая направление. – Возле реки Янцзы. Тогда погибло множество воинов с обеих сторон. И погибли они напрасно.

– Почему? В чем была причина сражения?

– Никто не знает, брат, – пожала я плечами. – В книгах почти не пишут про Му Синь. Ее словно бы стерли.

– Недалеко от Янцзы? Нашей золотой реки, где на скалах два одинаковых храма друг напротив друга?

– Ну да. Прямо там. Представляешь, две тысячи лет назад там сражались Гуань Юй и Му Синь.

– Неужели они не ладили настолько, что стали врагами?

– Говорю, непонятно, что произошло на самом деле. Что-то… что потомки боялись вспоминать и попытались сделать вид, что ничего не было.

– Боялись, а богиней ее сделали. Вот ведь статуя!

– Их всего несколько по всей стране, которые сохранились. В конце концов, Му Синь была искусной воительницей, это правда. Я обязательно разыщу нужные свитки и узнаю, что она натворила или сотворила возле Янцзы и почему они с Гуань Юем позволили умирать воинам из-за них двоих.

– Элементарно, – усмехнулся брат, – это была любовь.

– А?

– Ну да, забудь. Рано тебе про такое.

– Мне пятнадцать! А еще, нет и нет. Мне не рано, и любви между Гуань Юем и Му Синь не было!

– Сама сказала, что нет свитков про Му Синь и никто о ней ничего не знает!

– Ну я… – крыть мне было нечем, но и поверить в то, что забытая всеми богиня была избранной отважным генералом, не укладывалось у меня в голове.

– Гуань Юй не выбрал бы себе в пару такую, как Му Синь. К тому же она была женой императора. У них не было шанса. Слишком разные слои общества!

– Шанс есть всегда. И слой общества неважен, – отрезал Юншэн со знанием дела.

– Сам откуда знаешь?

– Потому что взрослый. А ты еще девочка-подросток.

– Ну да, половина девочки, помню.

– Нет, не половина. – Он развернул меня к себе. – Ты больше. В два раза. Помнишь, как ты читала по листьям чая?

Я и сейчас продолжала так делать.

– Детское воображение и больше ничего. – Я прикинулась рациональной и тоже чуточку взрослее, чем он помнил.

– Знаешь, я хотел сказать, что верю.

– Во что?

– В то, что ты видела искры над чаем, что листья тебе что-то говорят, и в то, что артефакты с неба… Отец не просто нашел их в земле. Кто-то послал их, кто-то хотел таким способом помочь.

– Ну… артефакты помогли отцу.

– Нет, – речь Юншэна стала быстрее, – не ему, а тебе.

– Мне?

– Да, Шэнь, тебе. Я все больше думаю о дарах. В последнее время они не выходят у меня из головы. Случайно попался свиток в университете. Он лежал на одной из парт. Я взял его и хотел отнести в библиотеку, а пока шел, прочитал первые строки. Ну и… не смог его вернуть. Забрал в общежитие и выучил от корки до корки.

– Свиток? Про что?

– Он был о демонах, и там было про гуань дао.

– Но… чайное семечко, меч и бусина… брат, для чего эти артефакты нужны именно мне? Я не знаю никаких демонов! – теперь отшутиться пробовала я.

– Сама сказала, что они – улики. Значит, ты поймешь, мэймэй[14].

– Ты станешь полицейским, а не я! Вот сам и понимай, гэгэ!

– Я… пытаюсь… разгадать слова на бусине.

Сверчки храма запрыгали против часовой стрелки, из-за чего у меня закружилась голова. Странные вещи творились со мной в стенах этого храма. Так было всегда, но я всегда возвращалась, чтобы увидеть Гуань Юя и попросить у него защиты для Юншэна и Лян Фана.

Мы с Юншэном обернулись.

Иглы длиной по десять цуней[15] торчали из головы монаха своеобразной короной или лучами. Длинные и плотные, острые на концах. Я читала о нанесении раскаленным металлом круглых шрамов. Когда монах достигает особого статуса очищения сердца, у него бывает пять или шесть шрамов. Десятью настоящими, а не поддельными шрамами обладает человек пять на всю страну. У монаха, который не шел, а словно плыл к нам по полу – бесшумно и не производя никаких заметных движений ногами, на голове остались не только шрамы, но и тот самый металл, которым они наносятся.

Монах был седым и старым. На поясе его терракотовой кашаи[16] с длинными рукавами висел бурдюк, похожий на высушенный желудок быка или лошади. От напитка или от служителя храма повсюду распространялся аромат горького меда.

Пики на его голове походили на топорщащуюся шкуру дикобраза.

– «Слово», – произнес монах, глядя на Гуань Юя, а не на нас с братом – нарушителей тишины. – Вовремя разгаданное или сказанное слово призовет и тех, и других. И богов, и демонов. Но услышат они только истинный зов сердца. Вот тогда, – мы удостоились ледяного взгляда из-под испещренных морщинами кратеров-век монаха, – они явятся к вам.

На плечо монаха прыгнул крупный, увесистый красный сверчок, размером с кулак. Таких огромных я не видела даже на рынках, где торговали боевыми жуками. Насекомое водило длинными усами, уставившись на меня глазищами, и мне показалось, улыбнулось ртом… ну или чем там «улыбаются» сверчки.

Примечания