Дом в старом Шанхае. Семейная сага о любви, власти и городе, которого больше нет

Remembering Shanghai © 2021 Isabel Sun Chao, Claire Chao.

Original English language edition published by Girl Friday Books 318 W Galer Street Suite 101, Seattle Washington 98119, USA.

Arranged via Licensor's Agent: DropCap Inc. via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency. All rights reserved.

© Малышева А. А., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1968. Тем, кто был до нас… Клэр Чао (дочь)

2016. …и тем, кто будет после нас. Изабель Сунь Чао (мать)

Изабель

Предисловие. Всего восемнадцать

Дом выглядит солидным и благородным, его высокий фронтон под светлым шанхайским небом будто светится теплым кремово-желтым светом. Мы с дочерью уже некоторое время стоим, взявшись под руки и не обращая внимания на гудки нетерпеливых водителей, и смотрим на дом, который я покинула шестьдесят лет назад. Вслед за Клэр перевожу взгляд на второй этаж, на окно с красно-коричневой рамой. Что-то здесь не так. На стенах здания явно свежая краска, но оконное стекло покрыто толстым слоем грязи, словно его не мыли десятилетиями.

В вихре пыли, казалось, вновь оживают потревоженные шумом шанхайского транспорта, давно забытые воспоминания.

Меня преследует последний образ детства: бабушка, как статуя, застыла у того самого окна, непоколебимый взгляд следит за каждым моим движением; сама же я готовлюсь к отъезду. В восемнадцать лет я впервые собираюсь провести каникулы в Гонконге. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь решетчатую ограду, заливают сад легким утренним светом, который смягчает очертания всех предметов, прежде чем дневной зной станет невыносимым. У входной двери выстроились слуги, чтобы посмотреть, как отец меня провожает. Он с привычной нежностью обнимает меня за плечи, но, когда смотрит сквозь круглые очки, выражение лица серьезно.

– Береги себя, Третья дочка. Мысленно мы с тобой.

Чувствуя себя элегантной и взрослой, сжимая в руках новый розовый саквояж, я плюхаюсь на потертое сиденье велорикши, который каждое утро отвозил меня в школу. Вот мы проехали мимо гаража, где стоял большой американский «Бьюик» – все эти годы он простаивал без дела, так как у нас не было бензина, однако все еще сиял, словно ониксовая скульптура в музее.

Стук педалей рикши всегда меня убаюкивал – но в то утро было не до сна. Никогда прежде я не расставалась с родными и друзьями, а вскоре мне впервые в жизни предстояло сесть на поезд и отправиться туда, где, по мнению некоторых, было даже интереснее, чем в Шанхае.

Я оглядывалась, вдыхая сладкие нотки жасмина, распускавшегося по ночам. Дом становился все меньше и меньше, а бабушка все стояла и стояла неподвижно в окне спальни. Отчего-то я знала: она будет стоять так еще долго – пока я не исчезну за поворотом нашей улочки, а рикша не наберет скорость, выезжая на оживленные бульвары Международного квартала.

«И почему ее взволновал мой отъезд? – думала я. – Ведь я вернусь через несколько недель». И внезапно в голове родилась еще более забавная мысль: надо привезти ей из Гонконга каких-нибудь вкусных конфет – в Шанхае такие вещи в дефиците.

Из воспоминаний меня вырывает голос Клэр:

– А дом сильно отличается от того, каким ты его запомнила?

– Теперь все кажется гораздо меньше… и как-то печальнее…

– Мам, я знаю, тебе нелегко. Если не хочешь, не станем заходить внутрь.

Я лишь плотнее запахиваю кардиган.

– Ничего. Мы ведь проделали такой путь.

Дочь была права: я не горела желанием вернуться в дом, где прошло мое детство. Сама она с гораздо большей решимостью принимает жизнь такой как есть, не боясь окунуться с головой в пестрое прошлое нашей семьи. В самом деле, в роду у нас были и видные общественные деятели, и ученые, и всякого рода проходимцы. Не сомневаюсь, что моей решительно настроенной дочери удастся по кусочкам собрать мозаику нашей истории, несмотря на неразбериху и хаос, царившие в годы японской оккупации, гражданской войны и коммунистической революции.

Мы переводим взгляды с нашего дома на оживленную улицу: мимо, словно гигантские механические пчелы, снуют мотоциклы, вокруг, как в улье, гудит шанхайский диалект, а из крошечных динамиков льются популярные тайваньские баллады. Вглядываясь в пятна проносящихся мимо машин и плотные ряды магазинчиков, я пытаюсь понять, где была наша изгородь – та бамбуковая решетка, которая огибала всю придомовую территорию и за которой, как в коконе, прошло мое детство.

Дом на Чжэньнин-роуд, 367, где прошло мое детство. Октябрь 2008 г.

Теперь там, где целую жизнь назад из кабинета отца и с веранды открывался вид на наш пышный сад, ютятся торговые лавочки. На некогда тихой улочке я вижу магазинчик скобяных изделий, табачную лавку, дамский бутик и блестящую красную вывеску QUIK.

– Моя Пятая сестра говорила, что власти расширяли дорогу пятьдесят лет, – рассказываю я Клэр. – Всякий раз они отрезали от нашего участка все более жирный кусок, пока от него совсем ничего не осталось – ни забора, ни прекрасного сада.

Я вглядываюсь в лицо дочери, в котором, словно в зеркале, отразилось мое собственное: те же раскосые глаза, широкий нос с легкой горбинкой, пухловатые губы.

– Когда к власти пришли коммунисты, мне было всего восемнадцать – я была беззаботна и безнадежно наивна. Все мои мысли были о кино, ночных клубах и модных журналах. Даже когда Мао возглавил Коммунистическую партию Китая, я не придала этому особого значения. Один за другим город покидали наши друзья, но я и подумать не могла, что и нам, возможно, придется уехать из Шанхая.

Мы переходим оживленную дорогу. Как странно входить в дом прямо с улицы!

– Мы всегда заходили через садовую дорожку. Должно быть, когда строили дорогу, все закатали в асфальт.

На пороге дома, словно в портале прошлого, я ощущаю прилив давно уснувших воспоминаний.

– Сложно представить двух более непохожих людей, чем мои родители, – рассказываю я. – Мума[1] была очень мягкой и ко всему относилась спокойно. В молодости жила лишь маджонгом и огнями ночного города.

– А твой отец? Ты почти никогда о нем не рассказывала.

– Я очень жалею, что вы с ним не познакомились. Деде[2] был коллекционером произведений искусства и изучал труды Конфуция. Пока ты росла, мне даже думать о нем было тяжело. После отъезда из Шанхая ему пришлось нелегко.

Клэр сжимает мою руку:

– К тому времени твои родители уже развелись, да?

– Да, и мама жила в Гонконге. Когда Деде сказал, что я могу съездить к ней в гости на пару недель, я пришла в полный восторг. Тогда я была наивной девочкой, и предложение показалось мне лучшим в мире подарком. – Тяжело вздыхаю. – Я взяла с собой всего несколько летних платьев – подумать не могла, что никогда больше не увижу ни папу, ни бабушку. Они-то, разумеется, знали, что я могу не вернуться.

Клэр, вытянув шею, заглядывает в окно спальни.

– Вот почему бабушка все стояла и смотрела тебе вслед… Как думаешь, они были бы в шоке, если бы увидели, каким дом стал сейчас?

Тяжелая металлическая калитка, выкрашенная в коричневый цвет, выглядит зловеще и чужеродно на фоне окружения; она заменила ту, испанского стиля, что когда-то украшала арочный вход в наш дом. Мы пытаемся открыть ее, но она заперта.

Словно нищие побирушки, мы вынуждены обходить магазин за магазином, спрашивая, нет ли у кого ключа. Всякий раз я объясняю на шанхайском диалекте: «Я жила в этом доме ребенком и приехала из Гонконга с дочерью в поисках воспоминаний».

– Надо было одеться неприметнее, – шепчет Клэр. – Сразу видно, что мы не местные.

Это уж точно! В каждой лавке продавцы оглядывают нас с настороженным любопытством: мой кашемировый костюм и жемчуг, загорелое и какое-то чужеземное лицо моей дочери – отголосок ее жизни на Гавайях. Хотя, сказать по правде, сегодня я и в самом деле оделась попроще! Замечаю, как настороженный взгляд хозяйки одной из лавочек, вначале лишь тронутой любопытством, сменяется безмолвным сочувствием к нашей семье, которая, должно быть, стольким владела до революции и столь многого лишилась. Как и миллионы людей, чьи жизни оказались разбиты вдребезги.

Наконец табачник словно из ниоткуда извлекает ключ от нашего дома.

– Готова? – спрашивает Клэр.

Я поправляю сумку, и мы выходим из киоска, оставляя табачника за стойкой.

Дверь с громким, хриплым скрипом отворяется, а потом с оглушительным лязгом вновь захлопывается, усиливая мое волнение. Гул улицы стихает. Выключатели не работают – да и светильников здесь нет. Постепенно глаза привыкают к темноте, из мрака медленно проступает прихожая. Некогда элегантная и гостеприимная, теперь она совершенно пуста, не считая ржавого велосипеда, прислоненного к стене с осыпающейся штукатуркой.

Воздух пропитался запахом сырости, пота и плесени. Из углов торчат оголенные провода, вдоль стен причудливыми змейками клубятся трубы. Кованые перила в стиле ар-деко, окислившиеся до оттенка киновари, ведут на лестничную площадку, куда сквозь грязные окна пробивается блеклый свет. Пыль не кружится, как на улице, в причудливых пируэтах, а оседает взвесью на нашей одежде, волосах, коже, даже на языке, отчего складывается ощущение, будто облизал шерсть.

– Смотри-ка, – говорю я Клэр, – перила точно такие, как я помню: все так же изящны, даже по прошествии стольких лет такой красивый красный цвет.

С нежностью провожу рукой по поручню, замечая, что лак на моих ногтях точно такого же оттенка. Вдоль стены выстроились несколько сине-белых фарфоровых вазонов, хотя земля в них суха, как кость, и хранит лишь остатки растений, давно прекративших борьбу за жизнь.

– Вот здесь у нас был телефон, – продолжаю я, указывая на точку сбоку от лестницы. – Видишь, там, где он висел, на стене остался след. Мы со старшей сестрой Вирджинией так радовались, когда его провели. Стоило ему зазвонить, как мы мигом сбегали со второго этажа на первый! Я до сих пор наизусть помню наш номер: 2-1-3-8-2.

Клэр наклоняется, чтобы заглянуть в прихожую, от которой ведут несколько комнат с плотно закрытыми дверями.

– Как думаешь, сколько человек здесь сейчас живет – двадцать пять, тридцать?

– Примерно столько же, сколько и в мои годы, если считать прислугу. Только теперь, когда все двери наглухо закрыты, понять планировку почти невозможно. А раньше всегда были распахнуты настежь, взгляд свободно скользил через анфиладу комнат и французские окна прямо в зелень сада.

Как бы я ни сопротивлялась погружению в утраченное далекое прошлое, мне мало-помалу передается любопытство Клэр. Я чувствую себя сыщиком, ищущим следы жизни моей семьи, что текла в этих стенах семь десятилетий назад.

Я прохожу в небольшой коридор.

– Вот вход в парадную столовую. На столе всегда был безупречно начищенный европейский хрусталь и серебро, но мы там никогда не ели. А это дверь в кабинет Деде! Я обожала эту комнату – там в воздухе витал аромат старых книг и свежих чернил.

Средняя дверь чуть приоткрыта. Дочь украдкой оглядывается через плечо и заглядывает в щель; комната пуста.

– Должно быть, отсюда недавно съехали. Давай зайдем, мам.

Оказавшись внутри, я ясно вижу в воображении эту гостиную – ровно такой, какой она была в моем детстве.

– Здесь отец выставлял мебель и крупные предметы искусства – столько хрупких вещей! Однажды мы с братом даже кое-что разбили. Помню, на улице было слишком холодно для игр, вот и носились тут.

Вглядываюсь в пыльное дерево пола, отыскивая следы прошлого.

– Вот они. Видишь вмятины?

Дочь опускается на колени, проводя пальцем по выбоинам на потертом паркете.

– Найди четыре вмятины совсем рядом. Это был гунши, «камень ученого», – один из любимейших предметов папиной коллекции.

– Обожаю гунши! – наклонив голову, произносит Клэр. – Не знала, что твой отец их собирал. Что случилось?

– Я столкнула его с подставки. Он ударился о пол и раскололся пополам. Я была так потрясена собственным поступком, что не могла спать неделю!

Дочь встает, отряхивая пыль с колен своих черных брюк.

Мы идем дальше, поднимаемся по лестнице туда, где когда-то располагались спальни и комнаты для неформального досуга. На каждом этаже было по три залитых светом помещения, но сейчас они мрачны и безмолвны за запертыми металлическими решетками.

– Похоже на тюрьму, – замечает Клэр.

В удушающей темноте верхней площадки слышно из-за закрытых дверей звон посуды и голос матери, ругающей ребенка. Перед визитом мы обсуждали, не стоит ли попытаться познакомиться с жильцами. Теперь же у меня не хватает духу. Я выросла здесь, но чувствую себя нарушительницей спокойствия; да, собственно, и являюсь ею, в прямом смысле слова.

Спустившись вниз, через грязную общую кухню мы идем к боковой двери, откуда когда-то можно было попасть в сад. Газон закатан в асфальт и усеян всевозможными обломками жизнедеятельности – тут и пластиковые ведра, и старые туфли, и мешки с чесноком, и перевернутые горшки. С бельевых веревок свисают кружевные бюстье и мужские шорты.

А перед моим мысленным взором оживают утренние настурции и горшки с темно-бордовыми георгинами. Вновь я слышу эхо смеха – это мы с сестрой считаем листья шелковицы и испуганно вскрикиваем, когда из-под них выпархивают насекомые.

С одной стороны двора виднеется окошко маленькой комнаты, забранное металлическими прутьями решетки, словно клетка для животного. Неясно, предназначено ли это помещение для содержания кого-то или поимки незваных гостей. Клэр делает снимки, как вдруг из этой клетки-комнаты возникает пожилой мужчина, яростно размахивающий руками. Волосы коротко стрижены и взъерошены, словно ершик для чистки бутылок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Мама. (Здесь и далее, если не указано иное, – примечания автора.)

2

Папа.