Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том I

ГЛАВА I.

Прибытие в Бахавалпур. — Приятная перемена. — Желание хана увидеть меня. — Хан Махомед. — Его беседы. — Меня подозревают в том, что я эльчи. — Отправление в Ахмедпур. — Страна между Бахавалпуром и Ахмедпуром. — Прибытие в Ахмедпур. — Бакши Махомед-хан. — Со мной обращаются как с общественным гостем. — Рахмат-хан. — Его история. — Хан посещает Ахмедпур и возвращается в Даравал. — Бакши и его приемы. — Мне предлагают поступить на службу. — Я заболеваю лихорадкой. — Врачи хана. — Отъезд в Аллахабад. — Варни. — Вид Аллахабада. — Охотничьи павильоны хана. — Удачная встреча. — Врачи Аллахабада и их средства. — Лихорадка проходит. — Салам-хан. — Возвращение в Ахмедпур. — Бакши препятствует моей встрече с ханом. — Мне отказывают во входе во дворец хана. — Человечный поступок Мути Рама. — Случайная встреча с ханом. — Разговор с бакши и предложение военной службы. — Аудиенция у хана. — Денежный подарок. — Разрешение уехать.

Осенью 1826 года, пройдя раджпутские владения Шехавати и царство Бикканир, я вступил в пустынные пограничные земли хана Бахавалпура; и, миновав один за другим города и крепости Пуларах, Михр-Гхар, Джам-Гхар, Марут и Моз-Гхар, прибыл в город Бахавалпур.

Хотя при переходе через Раджпутану я не встретил иных препятствий, кроме тех, которые создавали сама страна и ее знойный климат, они были столь значительны, что, несмотря на то что повсюду меня принимали учтиво и обходились со мной доброжелательно, я был рад оставить позади сухие песчаные пустоши и очутиться в большом многолюдном городе, окруженном пышно возделанными полями и рощами величественных пальм. Поскольку Бахавалпур расположен на краю пустыни, переход от земли бесплодия и безлюдья к земле плодородия и изобилия особенно поразителен для путешественника, приближающегося к нему с востока, а для меня он был особенно приятен еще и потому, что я намеревался позволить себе в его пределах немного отдыха, который, как мне казалось, я вполне заслужил после преодоленных мною тягот пути.

Однако я обнаружил, что губернатор Пулараха сообщил о прибытии феринги, или европейца, во владения хана, и потому желали, чтобы я отправился в Ахмедпур, дабы хан мог встретиться со мной, поскольку, по-видимому, его любопытство было возбуждено настолько, что он выразил желание меня увидеть.

В Бахавалпуре я был гостем некоего хана Махомеда, человека, занимавшего высокое положение, если только он не был самим губернатором города; и в одной или двух беседах, которые я с ним вел, он проявил себя вполне достойно, причем темами его разговоров были политика, медицина, философский камень и религия — предметы, модные среди великих и ученых мужей Востока. Меня удивили некоторые его вопросы о России и других европейских державах, но меньше — несколько любопытных представлений, которые он имел о природе Компани-Сахиб, поскольку прежде я уже слышал от Салим-Сингха, офицера раджи Бикканира, что Компани-Сахиб — очень добрая старая дама, к которой он питает большое уважение. Но сильной стороной хана Махомеда была медицина, и большое количество стеклянных бутылок, расставленных вокруг его комнаты и наполненных жидкостями различных цветов, свидетельствовало если не о его искусстве врача, то, по крайней мере, о некоторой ловкости составителя лекарств.

Ему очень хотелось узнать, какое у меня дело, и он с трудом мог поверить, что никакого дела у меня нет или что я не привез хану какого-нибудь послания, которому он преданно выражал рабскую покорность. Меня уже не раз прежде подозревали в том, что я эльчи, или посол, и напрасно я ссылался на отрицательные доказательства — мою бедность и то, что я брел один и пешком. Европейцев считали существами непостижимыми, и неудобства, которые я терпел по необходимости, приписывали моему собственному выбору или «ихмату», то есть изобретательности.

Я провел в Бахавалпуре три или четыре дня, что дало мне возможность осмотреть некоторые изделия из шелка и тканей, которыми славится город, и познакомиться с Низамадином, кази, достойным человеком, который не раз приглашал меня к себе. Затем я сообщил хану Махомеду, что готов отправиться в Ахмедпур; и он поручил одному из своих слуг сопровождать меня и проводить в дом Махомед-хана, бакши, или казначея войск хана.

Расстояние между Бахавалпуром и Ахмедпуром составляет около двадцати косов, или тридцати миль; и мы проделали этот путь в два перехода, переночевав в Бакши-хан-ка-Масджит, небольшой деревне, названной так по сравнительно красивой мечети, построенной человеком, чье имя она носит. Жара была изнурительной, но страна была хорошо возделана и населена, причем деревни обычно выделялись соседствующими с ними группами тамарисков, достигавших удивительной величины. Вода имелась повсюду в неглубоких колодцах и поднималась на поверхность посредством колес, приводимых в движение волами, а иногда и верблюдами. Однажды мы пересекали нуллу, или водоток, который у меня есть причина помнить, поскольку верблюд, на котором я ехал, потерял опору и сбросил меня в воду; это происшествие было с избытком возмещено удовольствием от погружения, а лучи солнца были столь сильны, что моя одежда — я был одет в белое полотно — высохла почти так же быстро, как намокла.

Добравшись до Ахмедпура, мы, как и было условлено, направились в дом бакши, который, хотя и принял меня учтиво, если отвлечься от его высокого положения, был человеком далеко не столь изысканным, как его коллега и друг в Бахавалпуре. Он сообщил мне, что хан находится тогда в Даравале, крепости в восемнадцати косах отсюда, в пустыне, где, как считается, он хранит свои сокровища как в безопасном месте и где часто живет. Бакши хотел, чтобы я приятно проводил время до возвращения хана в Ахмедпур, которого ожидали через несколько дней, и поручил меня заботам Рахмат-хана, офицера-рохиллы, который благодаря долгой службе в Индостане считался знакомым с европейскими манерами и привычками и потому способным позаботиться о моих нуждах.

Рахмат-хан охотно принял это поручение и отвел меня в свои помещения, которые, по правде говоря, были не слишком хороши, однако для моего приема приготовили отдельный и довольно приличный дом. Бакши также позаботился прислать вслед за мной разнообразную провизию, кровати, утварь и сосуды для воды, как это обычно делается в отношении общественных гостей, к числу которых, как я узнал, причислили и меня. Рахмат-хан был уроженцем Рампура, в Северной Индии; и из рассказа о его жизни я узнал, что он был солдатом удачи и в лучшие свои времена командовал двумя батальонами в лагере маратхского сардара Хирах-Сингха.

Позднее он служил у знаменитого Амир-хана, а еще позже — под знаменами Бхоу-Сахиба, правителя Джавада, когда при взятии этой крепости британцами стал военнопленным. Освободившись, он покинул Индию и добрался до Бахавалпура, где ему поручили командование сотней людей и охрану гхарри Фазилпура на границе Синда. Жалованье его было установлено в две рупии в день, но мне говорили, что посредством фиктивных списков и приемов, которые если и не разрешены, то, во всяком случае, терпимы, он получал около пяти рупий. Однако, будучи не в силах забыть или отказаться от развлечений, к которым привык в маратхских лагерях, он неизбежно погряз в долгах, достигавших значительной суммы в шесть тысяч рупий; и во время моего пребывания у него у нас состоялось несколько наутчей — зрелищ, которыми он, подобно большинству уроженцев Индии, был чрезвычайно увлечен и полагал, что я должен любить их не меньше. Его люди обычно происходили из того же города или провинции, что и он сам. Многие из них были привязаны к нему еще в лучшие времена, и все они, по собственным словам, прежде состояли на более почетной и доходной службе, чем служба у хана Бахавалпура.

Вскоре хан приехал в Бахавалпур, но, поскольку оставался там лишь день или два и должен был решить множество дел, бакши, запутавшийся в своих счетах и оглушенный требованиями солдат выдать им жалованье, забыл сообщить ему о моем присутствии, и хан, ничего о нем не зная, вернулся в свою сильную пустынную твердыню, радуясь возможности укрыться в ее одиночестве от докучливости своих подчиненных и тяжких забот управления.

Как я узнал, бакши родился рабом правящей семьи и был возвышен до своей нынешней должности благодаря милости нынешнего хана. Он не освобожден, и его записанное жалованье составляет лишь восемь анна, или половину рупии в день; однако, распоряжаясь большими денежными средствами, он способен обогащаться и жить роскошно. Я присутствовал на двух или трех его приемах и был удивлен свободой, с которой к нему обращался самый ничтожный солдат. В выражениях никто не стеснялся, и я дивился тому, что он, так сказать, приглашал меня быть свидетелем потоков брани, которые на него изливали. Отпустив своих сварливых просителей, он беседовал со мной и пришел к убеждению, что я сардар немалого значения, поскольку, обращаясь к нему, пользовался жестами рук. Способностей у него, по-видимому, было немного, и, хотя его считали главой войск, в походе он никогда ими не командовал, почетное место оставалось за вазиром Якуб-Махомед-ханом.

Я столь решительно выразил неудовольствие его забывчивостью, что наши отношения стали еще хуже, чем прежде, и я сказал ему, что теперь продолжу путь, не увидевшись с ханом. Боясь в таком случае навлечь на себя упрек, он ответил, что я не уеду; это заставило меня спросить его, кто он такой, чтобы сметь препятствовать кому-либо путешествовать по Божьим дорогам? На этот вопрос он не нашел ответа, но уклончиво предложил мне поступить на военную службу к хану, как, по его словам, сделал некий Бура-Сахиб — какой-то европеец, прежде посещавший Бахавалпур. Я ответил на это решительным отказом. От моих знакомых в Ахмедпуре я слышал, что местный климат очень враждебен чужеземцам; и я узнал, что Бура-Сахиб, европеец, упомянутый бакши, умер от его пагубного воздействия. Жара действительно причиняла серьезные мучения; и мне особенно хотелось двигаться дальше, что я и сделал бы вопреки запрету бакши, если бы меня не свалила перемежающаяся лихорадка, совершенно лишившая меня сил.

Это несчастье усилило мой гнев на бакши, которого я бранил как виновника болезни; а он, опасаясь, что дело может окончиться смертью, прислал хакимов, или врачей, хана, ничтожные средства которых я был вынужден отвергнуть; и, поскольку сам я не знал правильного способа лечения, мое положение стало почти безнадежным. Казалось маловероятным, что хан вскоре вновь появится в Ахмедпуре, и столь же маловероятным было мое выздоровление, если я останусь там, поэтому я решил испытать перемену воздуха и места; и, наведя справки, выбрал Аллахабад, город в двадцати косах от Ахмедпура на дороге в Синд. Соответственно, я оставил свои вещи на попечение Рахмат-хана и, взяв с собой лишь меч, до восхода солнца отправился по указанной мне дороге.

С самого начала лихорадки солнечный блеск был для меня особенно мучителен, и я обнаружил, что после восхода солнца путешествовать невозможно, так что, где бы я ни находился, мне приходилось искать ближайшую тень и бросаться на землю под нею. Страна, через которую я шел, была покрыта тамарисковым джангалом, среди которого были разбросаны деревни и возделанные земли. Первые редко были видны с дороги, но направление к ним выдавал скрип колес у колодцев. Во всех них имелся тот, кого называют мачи, — человек, обычно женщина, который дает приют и готовит пищу для чужеземца и путешественника. Продвигался я так медленно, что лишь через четыре или пять дней достиг Варни, большой деревни у дороги, и был настолько измучен, что провел в доме мачи два или три дня, после чего, несколько окрепнув, продолжил путь к Аллахабаду. Подступы к этому городу оказались приятнее, чем я ожидал, ибо, когда джангал закончился, я вышел к ручью с проточной водой, за которым простирался большой луг, а вдали увидел купол главной мечети, утопавший в рощах финиковых пальм. Приближаясь к городу, я наткнулся на веранду, устроенную вокруг огромного дерева пипал, и узнал, что это один из охотничьих павильонов хана; поскольку тень, которую он давал, была очень густой, я провел под ним большую часть дня.

Впоследствии я видел множество других таких павильонов в разных частях страны; и, хотя устройство их просто, они не лишены изящества и превосходно приспособлены к той цели, ради которой сооружены. К вечеру я двинулся к городу, и у самого входа меня окликнул хорошо одетый человек, который сразу пригласил меня к себе. Я последовал за ним и вскоре устроился весьма удобно.

Мой новый друг был чрезвычайно внимателен; и доброта его не ограничивалась одним гостеприимством, он предложил также избавить меня от болезни. Он созвал местных врачей; но их предписания были столь же бесполезны, как и предписания их собратьев в Ахмедпуре, и они тщетно старались убедить меня, что варенье из роз и леденцовый сахар способны излечить застарелую лихорадку. У меня были все основания быть благодарным за здешний прием, однако болезнь, по-видимому, вовсе не собиралась уступать, и тогда, в отчаянии, я сам стал себе врачом и, к ужасу моих доброжелательных друзей, послал за аджамом, или цирюльником, который пустил мне кровь из кистей и рук; кроме того, я обильно пил настои сенны; и, были ли эти средства разумны или подействовали иные причины, я с великим удовлетворением обнаружил, что лихорадка покинула меня, хотя слабость оставалась ужасной.