Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том I
- -
- 100%
- +
Обитаемые части ее заняты ширани, беззаконным племенем, владеющим также более низкими холмами между нею и равниной. Их соседями являются михрани, их товарищи по грабительским походам и обладатели столь же дурной славы. Растительные богатства Кайса-Гхара очень превозносят, и говорят, что какое бы растение или дерево ни встречалось в других странах, оно непременно найдется и здесь. Ели и оливы в изобилии растут на его склонах, как вообще и на меньших холмах этой цепи. Погода начинала становиться знойной, а бездействие — тягостным, и мои мысли обратились к Кабулу и его прохладному климату. Я едва ли был в состоянии должным образом оценить получаемые сведения о лучшем пути туда, но в конце концов решил добраться до Така и попытаться найти попутчиков на дороге, которой следовали лоханийские купцы. Поэтому я простился с добрым навабом Деры и отправился в Кую, небольшую базарную деревню с замком, находившуюся в семи косах. Затем у Поте я вступил на территорию Така и, оставив позади Оттару и множество деревень, достиг города того же имени, считавшегося расположенным в тридцати косах от Дера-Исмаил-хана. Страна от Куи до Поте была достаточно бесплодна, но дальше хорошо возделана, поскольку воды там много; и помимо различных видов зерна производится много хлопка. Во всех деревнях меня принимали учтиво, и добывать пищу и ночлег мне было нетрудно.
Подступ к Таку с востока отмечен аллеей взрослых мимоз, тянущейся, вероятно, на три мили. Сам город окружен глинобитной стеной довольно большой высоты и прочности; на ней много башен и имеется двое или трое ворот. Внутри города находится цитадель, где живет правитель; стены ее высоки и усилены широким и глубоким рвом. Она построена из обожженного кирпича, а на четырех углах стоят просторные башни, снабженные двенадцатью или тринадцатью артиллерийскими орудиями. Внутреннее устройство этой крепости чрезвычайно запутанно; и Сирвар-хан, который ее спланировал, по-видимому, твердо решил лишить соседей возможности выгнать его из гнезда. Это самое массивное оборонительное сооружение, какое я видел в этих краях, если не считать Геронга, которого я не видел. Сирвар-хан, наваб, постоянно что-нибудь строит. Никто не знает, что именно он делает, но все видят, как рабочие, нагруженные кирпичами и мусором, входят в ворота его цитадели и выходят из них. Полагают, что некий факир предсказал ему, будто продолжительность его правления и благополучия зависит от того, чтобы он никогда не прекращал строить.
Так славится своими фруктами, которые обильны и дешевы. В его садах растут виноград, апельсины, гранаты, цитроны, сливы, яблоки и прочее. К востоку от города находится огромная роща шахтута, или длинной шелковицы, деревья которой достигли размеров, больших, чем я наблюдал где-либо еще. Городской базар невелик, и я не думаю, что торговля здесь значительна, во всяком случае не настолько, чтобы привлекать на постоянное жительство богатых индусов, как в Калайчи и Дере. Доход Сирвар-хана оценивается в полтора лакха рупий, из которых часть, как я полагаю, шестьдесят тысяч рупий, взыскивают сикхи. Поскольку он враждует со своими соседями на равнине, он содержит на жалованье около тысячи человек, главным образом рохиллов, получающих небольшую плату. Однако вследствие какого-то недоразумения эти люди покинули его, когда я находился в этих краях, и, думаю, он не счел нужным заменять их. Говорят, у него имеется значительное богатство в монете и драгоценностях. В начале своего правления он объявил себя единственным собственником земель страны, а крестьян — своими рабами; благодаря этому он получал прибыль со всей их продукции.
История этого вождя достаточно необычна, чтобы заслуживать упоминания. Едва он увидел свет, как его отец, также правивший в Таке, был убит изменником, который захватил власть. Чтобы укрепиться в ней, узурпатор умертвил семью прежнего государя, за исключением Сирвара, которого, младенца, кормилица спрятала в глиняный кувшин и вынесла из города на голове. У ворот эта добрая женщина заявила, что несет кувшин с молоком. Она добралась до безопасного места и вырастила молодого хана как собственного сына. Когда он достиг сознательного возраста, она рассказала ему об обстоятельствах его рождения. Тогда он явился к Ахмед-шаху, первому дуранийскому государю, и попросил его помощи, чтобы вернуть земли своих предков. Помощь была оказана, и Сирвар-хан, в свою очередь, убил узурпатора вместе с его родственниками. Затем он сложил их головы в кучу и, сидя на них, призвал к себе вождей и старейшин страны. Он спросил, готовы ли они признать его своим правителем. Получив утвердительный ответ, он объявил, что в силу своей власти возвращает себе все земли и что они теперь не его подданные, а его рабы. Я полагаю, что попытка посягнуть на свободы народа стоила отцу Сирвар-хана жизни; потому сын, вероятно, считал себя вправе столь решительно отстоять память отца. Утвердившись на маснаде, он восстановил город Так и построил просторную цитадель как ради безопасности, так и ради удовольствия, после чего, по-видимому, посвятил себя накоплению сокровищ и удовлетворению чувственных склонностей. Его зенана, или женское хозяйство, насчитывает более двухсот женщин, а он сам вместе с семьей свободно предается запрещенным удовольствиям вина, хотя другим запрещает его употребление по соображениям нравственности и потому, что оно противоречит предписаниям Корана.
Сирвар-хан теперь уже в преклонных летах и имеет трех сыновей: Алладада, Ходадада и Сахибдада. Старшего, Алладада, называют вазиром, и внешне именно он ведает государственными делами, проводит дарбары и освобождает отца от всех подробностей управления. Молодой человек — пьяница, однако в стране его любят за храбрость и щедрость. В войне с навабом Деры около четырех или пяти лет назад он командовал войсками Така численностью около четырех тысяч человек, большую часть которых составляли вспомогательные вазири, или наемники. Эти бандиты бежали в самом начале сражения, оставив пушки без защиты, и те были захвачены. Алладад чрезвычайно отличился, спешившись и сам обслуживая одно из орудий после того, как его расчеты разбежались. Он оставался при нем, пока не получил два сабельных удара от Шерин-хана, командовавшего неприятельскими силами и узнавшего его. Лишь тогда его удалось заставить снова сесть на коня и позаботиться о собственной безопасности. Мир был куплен выплатой Шерин-хану одного лакха рупий.
Кроме Така, имеются еще два или три небольших города или крупных деревни и множество меньших поселений, где есть базары. Крепость Дарбарра расположена у входа в проход в горы, в семи косах от столицы. Там взимают сборы с тех лоханийских купцов, которые выбирают этот путь. Говорят, ее стены очень высоки, и издали они производили чрезвычайно странное впечатление; однако я не уверен, не создавал ли его мираж, который здесь постоянен. Идя пешком от Даррабанда до Така, я почти мог вообразить, что путешествую по волшебной стране, настолько фантастическим из-за этого явления становился пейзаж. В непосредственной близости от Така деревни многочисленны. Около Кунди, северного пограничного поста в направлении Банну, они встречаются реже, а оттуда до гор пространство необитаемо и изрезано оврагами.
Так нездоров, особенно для чужеземцев, поскольку вода, которой он снабжается, считается вредной и нечистой. Наваб и его семья пользуются водой из ручья примерно в двух косах от города, которая хороша и полезна для здоровья. Нездоровье Така можно объяснить крайней жарой и его местоположением, а также качеством воды. Обычные плодовые деревья, называемые бер, разбросаны по всей стране и служат характерной чертой всех деревень.
Едва я прибыл в Так, как о моем присутствии сообщили навабу, и по его распоряжению или по распоряжению его сына Алладада меня разместили внутри цитадели и сообщили, что в течение дня меня не будут беспокоить, но на следующий день у меня будет аудиенция у наваба, чему я был рад, поскольку много слышал о нем и о том, что посетителей он обычно не принимает.
Рано следующим утром меня позвали к старому правителю, и после того, как провели через множество ворот и проходов, я оказался в саду, достаточно прекрасном, чтобы целиком завладеть моим вниманием и наполнить меня изумлением при виде столь совершенного зрелища в такой глухой части света. Цветы тысячи оттенков, озера, в глади которых отражались апельсиновые и гранатовые деревья с сияющими плодами, колыхавшимися по берегам, и сотни белых гусей, плававших по спокойной воде, были столь неожиданными и восхитительными предметами, что я не мог не отдать должное вкусу Сирвар-хана; и для полной картины восточного великолепия недоставало лишь присутствия созревших красавиц гарема. Великолепной сцене соответствовала роскошно украшенная комната наваба, куда меня провели и где я увидел его сидящим с тремя сыновьями. Справа стояли на коленях около дюжины слуг с ружьями в руках. Он был тучен, и на его лице лежал отпечаток той энергии, которую признают за ним подданные и соседи. Со мной он был учтив; и, между прочим, спросил, правда ли, что в Лондоне есть базар длиной в триста косов, сказав своим сыновьям, что некий Махомед-хан сообщил ему об этом. Алладад-хан был одет далеко не хорошо, как и второй сын, но младший, Сахибдад, очень красивый юноша и, вероятно, поэтому любимец, был одет великолепно. Сирвар-хан выразил удовольствие от встречи со мной и сказал, что я волен оставаться его гостем сколько пожелаю.
Когда я поднялся, чтобы уйти, Алладад шепнул кому-то провести меня в его дарбар, куда я и отправился и некоторое время его ждал. Когда он присоединился ко мне, оказалось, что он хотел показать недавно отлитую им пушку и несколько изготовлявшихся лафетов. Я обнаружил, что он овладел искусством отливки пушек и был очень хорошим плотником, поскольку его мастерские действительно делали ему немалую честь. Он был необыкновенно любезен, велел мне наслаждаться пребыванием в Таке; и мы расстались.
Я обнаружил, что путешествие в Так вряд ли увеличит мои шансы добраться до Кабула, поскольку не мог получить никаких сведений, на основании которых можно было бы действовать, а когда упомянул об этом Алладад-хану, он сказал, что, если я проживу у него год, после этого он даст мне надежных спутников и гарантирует мое прибытие в Кандагар. На это предложение я согласиться не мог, но мой отказ его ничуть не обидел. Однажды вечером он вернулся домой настолько пьян, что его пришлось поддерживать на лошади. Его сопровождала многочисленная кавалькада, и, проезжая мимо моих помещений, он вдруг вспомнил обо мне и послал за мной. Он настаивал, чтобы я выпил с ним чашу, и велел своим людям достать кувшины, спрятанные под плащами. Кто-то возразил, что мне, поскольку я не мусульманин, не следует пить из той же чаши, что и хан, но он не пожелал этого признавать. Затем он заставил меня сопровождать его до его помещений; и по дороге, пока он держал меня за руку, а я шел пешком, я немало боялся попасть под копыта его лошади. К счастью, идти было недалеко, и когда мы добрались до его комнат, толпу отпустили, и остались лишь два или три человека вместе с музыкантами. Он был в очень приподнятом расположении духа и настойчиво уговаривал меня остаться с ним, чтобы, как он говорил, делать снаряды, переправиться через реку и напасть на сикхов. Затем он показал несколько картинок, а после этого пел песни Хафиза, но недолго, поскольку новые возлияния вскоре лишили его способности продолжать, и он потерял сознание. В другой вечер за мной послали в такию, или святилище факира, за городом, где, как оказалось, хан устроил пирушку, но, к счастью, прежде чем я дошел туда, он уже свалился, окончательно одолевшись выпитым, и буйное собрание разошлось.
Пока я гостил здесь, прибыл Иммат-хан, вакил от двора Мира Рустама из Хайрпура в Верхнем Синде. Как выяснилось, цель его миссии была не важнее добывания нескольких соколов и верблюдов, однако церемония его представления дала мне возможность увидеть, как устраиваются подобные дела, поскольку Алладад-хан пригласил меня присутствовать. Это происходило в дарбарной комнате, просторном помещении, по стенам которого рядами сидели люди с фитильными ружьями в руках. В верхней части должным образом разместили офицеров и прочих, а для меня приготовили место слева от хана, который вошел после завершения предварительных распоряжений. За ним следовал вакил, которого Алладад обнял и посадил справа от себя. Перед правителем положили сверток с подарками, присланными Миром Рустамом. Его открыли и вынули письмо, которое Алладад прочел и которое вызвало у него многочисленные уверения в уважении и дружбе к правителям Синда. Подарками были обычные шали, муслины, кимхабы, куски ситца и прочее. Меня представили вакилу как феринги, или европейца. Он выглядел очень удивленным и, несомненно, ломал голову над тем, что могло привести меня сюда. Во время беседы музыканты демонстрировали свое искусство и делали это с большим вкусом, поскольку не позволяли инструментам заглушать разговор. Шахгаси, или церемониймейстеры, прежде были заняты рассаживанием посетителей; теперь, при их уходе, они заботливо провозглашали громкими и напыщенными голосами их имена, род и ранг. Алладад-хан по этому случаю был хорошо одет, а его слуги подобострастно обмахивали его пучками павлиньих перьев. Он сидел с вакилом, пока комната не опустела, после чего они вновь обнялись, и представление завершилось.
В Таке я встретил отряд сикхских всадников, направленный Хари-Сингхом для получения с наваба определенной суммы дани. Они были вовсе не столь шумны, как их соотечественники в Дере; по-видимому, в таком удаленном месте и столь близко к горам они считали благоразумным вести себя тихо. Их требование было признано, и наваб содержал их за свой счет, однако горожанам запретили вступать с ними в общение.
Наваб Сирвар-хан редко покидал цитадель, кроме как ради охоты, когда его сопровождал эскорт примерно из ста пятидесяти всадников. Когда он выезжал и когда снова въезжал за ее стены, производили выстрел из артиллерийского орудия. Он убежден в превосходстве земледельческих занятий над торговлей, и рассказывают анекдот о его практическом способе доказать это положение, который можно привести. Беседуя с лохани на свою любимую тему, он приказал принести колос пшеницы, растер его между ладонями и затем пересчитал зерна. Он заметил, что лохани ездит в Дели и Джуанпур, терпя палящий зной и всевозможные лишения, и если, возвратившись домой, он превратил одну рупию в две, то сильнее затягивает тюрбан, упирает руки в бока и мнит себя великим человеком. «Я же, — сказал Сирвар, — спокойно остаюсь дома со своей семьей; за одно зерно пшеницы, положенное в землю, я получаю сорок, или за одну рупию получаю сорок рупий. Чья торговля лучше — моя или твоя?»
Я уже начинал уставать от пребывания в Таке, когда случайно увидел факира, который, узнав, что я хочу отправиться в Кабул, предложил указать мне способ это сделать. Внешность человека мне понравилась, а мой знакомый сказал, что ему можно доверять, поэтому я сразу решил сопровождать его и в тот же вечер покинул вместе с ним Так, почти не зная, куда он меня поведет, но полагаясь на то, что все будет хорошо.
ГЛАВА V.
Рассказ моего спутника. — Мухаммед Резза. — Месяц рамазан. — Брат факира. — Происшествие. — Депутация из Дера. — Переправа через Инд. — Баккар. — Мур Сингх. — Лашкар-хан. — Прощание с Мур Сингхом. — Отъезд в Кунди. — Негодный проводник. — Приём в гарри. — Возвращение. — Встреча с купцами-лохани. — Их расспросы. — Возвращение в Дера. — Отъезд в Даррабанд. — Встреча с крестьянами. — Нахожу спутника. — Достигаю Гандапура. — Округ Даррабанд. — Лохани. — Город Даррабанд. — Отъезд в Так. — Происшествие в пути. — Калаичи. — Мозафар-хан, его войска и проч. — Встреча с вазири. — Иду с ними в горы. — Возвращаюсь с ними. — Снова прибываю в Так.
Мой странный друг и проводник повёл меня через страну, нисколько не заботясь о дороге и ссылаясь на привилегии и беспечность факира; и я успел сильно утомиться, прежде чем поздно ночью мы достигли скопления палаток, где я с удовольствием обнаружил, что моего спутника хорошо знают. Нас приняли и угостили очень хорошо, но люди старались убедить факира, что он поступает неправильно, обременяя себя мною.
На следующее утро мы вновь пересекали страну с тем же пренебрежением к средствам цивилизации и к вечеру достигли деревни близ Куях, где провели ночь. По дороге мой спутник сообщил мне, что он хаджи и всего лишь зависимый человек при более значительной особе, факире Мухаммеде Резза, которого он описывал как богатого и влиятельного человека, являвшегося пиром значительной части племён лохани. Через месяц пир должен был отправиться в Хорасан по гомальской дороге, и хаджи был уверен, что тот охотно возьмёт меня под своё покровительство на протяжении всего путешествия. Далее он объяснил, что был послан с поручением к Сирвар-хану, который обещал отправить его господину лошадь, желая таким приношением обеспечить себе пользу его молитв и благословений.
Покинув деревню, после короткого перехода в три или четыре мили мы достигли другого круга чёрных палаток, где жил факир Мухаммед Резза. Едва ему сообщили о моём прибытии, как он вышел приветствовать меня, и сердечность его приёма полностью оправдала ожидания хаджи. Он обязался проводить меня к себе домой, в Шилгар, откуда, дав своему скоту несколько дней отдыха, отвезти меня в Кабул и вложить мою руку в руку Дост Мухаммед-хана. Мухаммед Резза был высокого роста и грубоватой наружности, но отличался значительной мягкостью в обращении. Соотечественники и зависимые от него люди относились к нему с безграничным почтением и, хвалясь его богатством, не менее охотно превозносили его щедрость. Обычно по утрам вне круга его палаток для него расстилали на земле ковёр, на котором он усаживался, а собравшиеся располагались вокруг него, после чего он писал тавизы, дышал на чётки или на нитяные шнурки, сила которых, по-видимому, нуждалась в частом обновлении. Иногда к нему приводили юношу, который, начав с рыданий, постепенно доводил себя до самых ужасных судорог, после чего благочестивый человек заключал его в объятия, и злой дух либо иная причина возбуждения мгновенно утихала. Подобные представления совершались с полной торжественностью; и, хотя мне удавалось сохранять серьёзность, когда я ловил взгляд факира, обращённый ко мне, мне казалось, что он едва ли ожидает от меня такой же доверчивости, как от окружавшей его толпы.
Наступил месяц рамазан, строго соблюдаемый всеми добрыми мусульманами как время поста; и, поскольку мы должны были отправиться в Хорасан после празднования ида, или праздника, по его окончании факир уехал на несколько дней, чтобы уладить имевшиеся у него в стране дела, вероятно сбор приношений со своих учеников. Перед отъездом он послал за мной и, позвав своего младшего брата, сказал мне, чтобы в его отсутствие я считал того своим рабом и бил по своему усмотрению. Пока он говорил, ребёнок из палаток пришёл сказать, что мой завтрак готов. От меня не требовали поститься, и брат поспешил принести его. Он вернулся с очень хорошими лепёшками и маслом, после чего факир отвесил ему страшную пощёчину, как оказалось, за то, что тот не принёс сахара. Мне было жаль молодого человека, но исправить случившееся я не мог и получил дополнительное разрешение обращаться с ним как с рабом, бить и пинать его сколько пожелаю. Из этого случая можно заключить, что положение зависимых родственников в мусульманских семьях не слишком завидно; действительно, одним из упрёков их общественному устройству служит то, что с такими родственниками обращаются как со слугами.
В другой день этого месяца я забрёл в соседнюю постоянную деревню, где находилась роща деревьев бер. Я пытался сбить несколько плодов, бросая палки и камни, когда заметившая меня женщина вытащила из изгороди крепкую палку и без всякой жалости пустила её в ход против меня, ругая меня как неверного за нарушение поста. Мои возражения, казалось, лишь усиливали её ярость, и я не знал, как поступить, поскольку отвечать насилием было неловко, но, когда я сказал: «Зачем сердиться? Я ференги», она бросила своё оружие, выразила большое сожаление по поводу ошибки и помогла мне сбить плоды, в чём оказалась гораздо искуснее меня. Мы жили в шести или семи милях от Дера-Исмаил-хана, и однажды, находясь близ большой дороги, я встретил наваба, возвращавшегося с охоты. Он был любезен, и я сказал ему, что собираюсь в Хорасан вместе с факиром. Не знаю, упомянул ли он об этом обстоятельстве, но в Дера стало известно, что я живу неподалёку, и ко мне прибыла депутация с просьбой отказаться от мысли о тяжёлом пути вдоль реки Гомал и выбрать более лёгкую и безопасную дорогу через Пешавар, на которой мои знакомые сикхи предлагали мне содействие, если я переправлюсь через реку и пойду вверх по её восточному берегу в пределах их владений. Я отказался, но на следующий день мои друзья из Дера вернулись и были столь настойчивы в своих доводах, что я согласился и вместе с ними возвратился в город, где переночевал в сикхских помещениях.
На следующее утро я переправился через Инд в сопровождении сикха Джуар Сингха и, миновав пески и болотистую землю, непосредственно окаймлявшие поток, вступил в прекрасную богатую страну, покрытую деревнями и возделанными полями. Эта область, лежащая между рекой и пустыней на востоке, прежде принадлежала семье наваба Дера-Исмаил-хана, но её плодородие и целесообразность довести свои границы до Инда были достаточными причинами для занятия её сикхами. Оставляя позади деревню за деревней, мы достигли более крупного города Баккар с красивой крепостью из обожжённого кирпича. Там меня представили килладару, хорошо одетому сикху, который сожалел, что мы так скоро уезжаем, поскольку был готов устроить для меня угощение. Наконец мы добрались до Белы, где я встретил другого сикха, Мур Сингха, начальника ста человек, который вежливо приветствовал меня, и на несколько дней я стал его гостем. До сих пор мой путь шёл не на север, к Пешавару, а на юг, от него, однако мой спутник Джуар Сингх принадлежал к отряду Мур Сингха, который, как было условлено, должен был в надёжном сопровождении отправить меня в Кунди, тогдашнюю ставку сардара Хари Сингха, откуда я мог без труда добраться до Пешавара либо следуя течению реки до Атака, либо переправившись через неё к Калабагу. Задержка в достижении моей цели, возможно, возмещалась удовольствием обозревать прекрасную и роскошную страну, а возможность укрываться от дневной жары в тени рощ и садов, которые здесь сопровождают и украшают города и деревни, доставляла большое удовлетворение. Мур Сингх был почтенным престарелым сикхом с истинно патриархальной внешностью. Я провёл с ним несколько весьма приятных дней в Беле, составлявшей часть его джагира. Вообще сикхи мне также очень понравились, и я мог признать, что во многих отношениях они имеют преимущество перед мусульманами, особенно в чистоплотности, ибо редко можно было увидеть среди них человека, не соблюдавшего её, тогда как мусульманин, казалось, по принципу относился к своей одежде небрежно. В этой части страны я познакомился с Лашкар-ханом, прежде человеком более значительным, а теперь слугой махараджи Ранджит Сингха. Он просил меня в виде одолжения написать что-нибудь в его книге, чтобы он мог показать это всякому другому европейцу, которого ему доведётся встретить.
Наконец Мур Сингх объявил, что готов ускорить моё отправление к Кунди и предлагает мне ехать вместе с Бовани Дасом, индусским диваном сардара Хари Сингха, который собирался возвращаться к своему господину, чтобы отчитаться в произведённых им денежных сборах. Старый вождь очень сердечно простился со мной, спросил, доволен ли я им, и много раз просил принять деньги, одежду и всё, в чём я нуждался. Я отклонил его предложения, и мы расстались.
Мы возвратились той же дорогой, которой пришли, вновь миновав Баккар. Случилось так, что вместе со своим слугой я разминулся с Бовани Дасом, задержавшимся в какой-то деревне, где следовало свести счета, чего он, возможно, не ожидал. Поэтому в деревне, куда мы прибыли прежде него, нам пришлось ждать три или четыре дня, пока он к нам не присоединился. Когда он явился, я обнаружил, что его сборы ещё очень далеки от завершения, и сообщил о своём желании отправиться немедленно; он согласился и дал мне человека, но, как впоследствии оказалось, совершенно неподходящего, чтобы проводить меня до Кунди, который, как я понимал, находился в сорока косах от того места, где мы были.
Тем не менее мы выступили и совершили длинный переход в двадцать косов, значительная часть которого пролегала через пустыню, за которой началась плодородная и населённая область, где были разбросаны рощи неизвестной мне прежде породы дерева, похожего на осину. В большинстве деревень стояли сикхи, и они много раз задерживали меня, чего не случилось бы, если бы Бовани Дас дал мне подходящего спутника. Оказалось, что он ткач и диван заставил его идти против воли, тогда как ткачей в этих местах по какой-то причине, по-видимому, ценят очень мало. Ночью мы достигли хорошо построенной гарри, окружённой рвом, однако моё прибытие чрезвычайно напугало килладара, или он сделал вид, что напуган, и он запер ворота, словно ожидал нападения. Прошло около двух часов, и, убедившись, что я веду себя совершенно спокойно, несколько солдат-хиндустанцев отважились выйти из крепости и приблизиться ко мне. Я объяснил, что направляюсь в лагерь Хари Сингха и что причин для тревоги почти нет, после чего они вернулись к килладару и вскоре снова пришли, сказав, что он желает приготовить мне ужин; я отказался.