- -
- 100%
- +
— Я же там с народом не сидел, откуда мне знать про сало?
В тот день было запланировано много важных дел, но я решил всё же взять в долг у себя несколько часов и составил Михалычу компанию. На каждом углу пестрила реклама «Ночи музеев», в культурных локациях всё было предельно оживлённо. Писатель Лев Лурье отлично подметил: «Санкт‑Петербург изначально был не столько местом обитания горожан, сколько художественным жестом, политическим заявлением, авангардным артефактом».
Минуя парадные улицы, мы проталкивались сквозь галдящий поток посетителей арт‑пространства. Знакомство с Шагиным было коротким.
— Привет, братки!
Гости легендарного художественного общества трезвости допивали виски. Все лица были знакомы. Худощавый полуазиат, толкнув Михалыча под локоть, поторопил его на выход. Прижимаясь к стене во встречном потоке людей, мы спустились во двор.
— Жаль, не успел я поздороваться с Кирой Миллером, — пожаловался ему Михалыч.
— Он устал тебя ждать, — съязвил незнакомец.
Этот странный тип стоял вполоборота, при этом искоса держал меня на прицеле. Его тяжёлый взгляд показался недоброжелательным, и это несколько смущало. Однако дело привычное. В творческих кругах всегда находятся коты, которые без повода выгибают спину, чтобы продемонстрировать свою готовность к внезапной атаке.
— А я рассказывал, как с Демьяненко пил пиво? — решил оживить разговор Михалыч. — Александр Сергеевич очень бесился, когда я напоминал ему про роль Шурика в «Операции „Ы“». Он мне тактично ответил, что ему больше нравится разговор о том, как от меня в театре пахнет коньяком.
— Скажи лучше, с кем ты не пил?
— С Фиделем Кастро!
— Кубинскому революционеру повезло, — с прищуром улыбнулся он и тотчас обратился ко мне: — Где‑то я вас видел?
В этот момент нужно было принять решение, как с ним себя вести. Зависла ещё одна пауза. Лет десять назад к нам в «Буфф» приходил внешне похожий монтировщик из другого театра. Почему‑то показалось, что это он. Только было хотел ляпнуть, что мы знакомы, Михалыч перебил:
— Кстати, видел тебя с Безруковым в кино, — приподняв густые брови, улыбнулся Михалыч.
— Меня с ним или его со мной?
— Это вы между собой решайте.
— «Поцелуй бабочки» называется, — фыркнул Георгий и предложил нам прогуляться, обсудить какое‑то важное дело.
Показавшийся мне очень странным человеком оказался киноактёр Георгий Пицхелаури, тот самый легендарный «Чингачгук» из фильма Андрея Ростоцкого «Зверобой», артист первого состава «Буффа». Это был провал: как можно было не вспомнить, что в разные времена мы работали в одном театре?
Очертив петлю через Невский проспект, мы пришли в бар на Пушкинской улице. Там кучковались музыканты из популярных в восьмидесятые годы рок‑групп.
— Хау! — воскликнул Георгий. — Знакомьтесь: это моя администрация!
Вообще, он имел в виду Михалыча, но музыканты восприняли буквально.
— Есть реальная тема на пять миллионов! — с особой конспираторской интонацией к нам подкатил экс‑барабанщик группы «Август». Он поведал об одном удивительном месте, где можно прямо на лугу поставить сцену и собрать недалеко от леса неплохой кассовый сбор. В воображении тотчас запели Ролан Быков и Елена Санаева:
Не горы, не овраги и не лес,
Не океан без дна и берегов,
А поле, поле, поле, поле Чудес...
В таком необузданном натиске доверия жестоко было бы обличать свою непричастность. Михалыч предложил обсудить это в другой день.
— Пойдёмте в студию! — крикнул Георгий Пицхелаури. — Там всё обсудим.
— Михалыч, не понимаю, что происходит? Наверное, мне уже пора уходить.
— Пойдём! Кажется, что‑то интересное намечается, — возразил он, деловито кивнув.
Мы вышли на улицу. Михалыч, перемешивая в кучу свои впечатления о рок‑группах и личных знакомствах, развлекал музыкантов.
— Артур Ваха собрал хорошую команду. Может, слышали «Стая ПОЛЕТЕЛИ»?
— У них в группе вроде бы Родион Чикунов?
— Да, он раньше с «Чижом», с «Текилла Джаз», «Кирпичами» играл. Антон Матезиус из «Биллис Бэнд» тоже с ними.
— Да‑да, слышали.
— Однажды я вместо Артура на гастролях в Смоленске играл, — хвастался Михалыч, — Ваха повредил ногу, и ему наложили гипс. Нам уже выплатили стопроцентную предоплату, и по договору за любой срыв пришлось бы компенсировать чуть ли не всю сумму. Оставалось два спектакля. Мне, как администратору, директор говорит: «Выкручивайся, как хочешь!» И вот, значит, пришлось с утра учить объёмный текст. А вечером за кулисами я волновался и переспрашивал: после какой реплики мне выходить на сцену? Лена Капица успокоила, говорит: «Когда услышишь: „Едрить твою мать, где Дундуков?“».
— И как отыграл?
— Слушай, честно говоря, все, как могли, подсказывали текст. А вот актёры решили постебаться. По пьесе я играл знаменитого гонщика, и вот на реплике: «Я тот самый. Как, вы не читали газет?» — они (по картине — муж и жена) между собой шепчутся: «Какой он, нафиг, гонщик? Это же еврейский фокусник!». Кстати, после спектакля я ещё за Ваху автографы раздавал, а главную роль исполнял Демьяненко…
Георгий жестом предложил мне их опередить.
— Понимаете, музыканты много говорят, даже больше, чем ведущие на радио. Вы не обращайте внимания. Скажите, как давно вы знаете Михалыча?
— Всю свою жизнь.
Георгий одобрительно кивнул головой.
— Сейчас мысль придёт — скажу.
Около десяти минут мы молча шли до репетиционной точки. Дойдя до крыльца, Пицхелаури остановился, услышав рингтон моего телефона.
— Вы сильно торопитесь?
— Нет, — соврал я, отменяя вызов жены.
Она обладала талантом что‑нибудь не вовремя ляпнуть, и громкий динамик оставлял за собой неловкую паузу.
— Ответьте.
— Потом перезвоню.
Оказавшись в студии, он сел на табурет в самом тёмном углу и неторопливо прикурил сигарету. Музыканты о чём‑то спорили и не придали нашему появлению ни малейшего значения. Георгий по‑прежнему молчал и ни на кого не обращал внимания. В глубине коридора послышался голос Михалыча, и стало немного уютнее.
— Гоша, — смеялся он, — у нас с твоими приятелями, оказывается, много общих знакомых артистов.
— Это замечательно! Спасибо, друзья! Если бы не вы, пришлось бы мне с Михалычем спорить, у кого их больше, — артистично улыбнулся Пицхелаури.
Ещё немного посидев молча, Георгий начал обшаривать свои карманы. Ничего там не найдя, кроме телефона, ключей и зажигалки, он снова задумался. Было уже непонятно, как себя с ним вести, но любопытство не спешило сдаваться.
— Вы кто по образованию? — наконец заговорил он.
— Управленец.
— Высшее?
— Незаконченное.
— Значит, полууправленец. Неплохо, — отведя в сторону взгляд, выдавил он из себя и жестом попросил друзей придвинуть пепельницу.
— Гоша, — обратился к нему один из музыкантов, — когда приедет Семёнов нас прослушивать?
— Когда вы научитесь играть, — фыркнул он.
— Давай серьёзно!?
— Здесь все профессионалы, — поддержал гитариста барабанщик.
— Так, а я тогда зачем вам нужен для афиши? Скоро люди подумают, что не вы со мной фотографируетесь, а я с вами!
В какой‑то момент появился Семёнов, как было несложно догадаться по всеобщей радости. Весь из себя стильный пожилой пухляш с доброй улыбкой и недовольными бегающими глазами. Дикторским голосом он объявил, что у него мало времени.
Музыканты организованно зашагали в репетиционный зал, и он энергично проследовал за ними. Георгий продолжил с нами беседу.
— Вы бы с Михалычем помогли группе раскрутиться, а то мне уже надоело.
— А как вы это делаете?
— Что я делаю? — извиваясь на стуле, он огляделся вокруг себя.
— Группу раскручиваете?
Пицхелаури исподлобья посмотрел на меня.
— Не задавайте мне таких вопросов. Откуда я знаю?
Снова нависла пауза, которую тотчас развеял Михалыч.
— Предположим, площадку возьмём под гарантию. Надо посчитать, сколько нужно напечатать афиш. Опять‑таки по профсоюзам можно билеты распространить.
— Ну а что вы меня‑то спрашиваете, как? — развёл руками Пицхелаури.
— И всё‑таки интересно?
— Фотографируемся во дворике. Там стена со сколами солисту нравится. В интернете есть группа — посмотрите. У меня за всю фильмографию столько фотографий не набралось, сколько у него, — прищурив глаза, хихикнул Георгий.
Через некоторое время, словно граф Панин из Синода, вышел Семёнов. Президента рок‑клуба облепили музыканты в ожидании резолюции. Граф был раздражён.
— Ну, такая вот у нас тема — своеобразный блюз.
— Отлично! — мотая головой, ответил Семёнов.
Музыканты радостно заёрзали.
— В самый раз для кабаков, — продолжил он.
Все переглянулись.
— Это не наш формат.
— Друзья мои! Когда‑то Витя Цой мечтал в них выступать, а вы ещё ничего не сделали, чтобы рассчитывать даже на это. Я могу очень долго перечислять список баров и клубов, куда вы можете обратиться. Только вряд ли вам это поможет.
— Вообще, это дело вкуса, — заступился за них Михалыч.
Георгий отвернулся от всех вполуоборот и начал ковыряться в своём кнопочном телефоне.
— Совершенно справедливо! — возразил Семёнов. — Только наши вкусы не совпадают!
— Это другое дело.
— Естественно! — протяжно выдавил из себя он. — Вы поймите, я сейчас работаю над фестивалем «Окна открой», есть и другие перспективные проекты. Ваш ансамбль мне не интересен.
Пицхелаури перебил всех шумом аплодисментов:
— Браво!
— Это мой названный брат, — похвастался он, шёпотом наклонившись ко мне.
— Мы можем переделать материал под фестиваль, — словно цепляясь за последний шанс, утвердительным голосом сказал барабанщик.
— А как вы себя продвигаете? — мне и в голову не пришло, что этим вопросом можно было выбесить всех.
— Что? — обезумел вокалист.
— Какие используете ресурсы?
Видно было, что Семёнов собирался уходить, но остановился.
— Это сейчас не важно! — прикрикнул барабанщик.
— Что вы голову морочите? — взорвался Пицхелаури. — Послушайте, что вам хотят сказать.
Ничего не оставалось, как попытаться заговорить про алгоритмы продвижения в интернете.
— Какая конверсия у вашего сайта?
— Да никакой! — ответил Георгий.
— Молодёжь ничего не понимает, только гаджеты на уме, — защищал музыкантов Михалыч.
— Вы, видимо, упустили из виду, что прошло время, когда на Невском на весь город работала одна касса. Вся бронь теперь в интернете.
— Залы по‑другому собирают. Это я тебе, как знающий человек, говорю, уж поверь! — возразил Михалыч.
— Вот именно! — поддержал барабанщик. — Ногами ходить надо.
— Головой думать! — взорвался Пицхелаури.
— Молодой человек, а вы чем занимаетесь? — внимательно разглядывая меня, спросил Семёнов.
— Торты на праздники леплю и разрабатываю автоматизированную платформу — сайт для свадебного агентства.
— Хотелось бы посмотреть.
После небольшой демонстрации системы на смартфоне Семёнов протянул визитку:
— Позвони мне. А вам, господа, удачи!
Он исчез так же эффектно, как и появился полчаса назад. Гримасы музыкантов подсказали, что и мне пора уходить. Михалыч остался в их компании. Пицхелаури решил меня проводить до машины, припаркованной на Марата, — кроме того, нам было по пути.
— Я буду признателен, если вы с Михалычем поможете моим друзьям: им тяжело. Поймите, некоторые из них раньше собирали стадионы, а сейчас — несколько человек, да и те знакомые.
— Можем попробовать, но, честно, никогда этим не занимался.
— Ну и отлично! Тогда договорились!
Он без тонуса пожал мне руку, с прищуром улыбнулся и растворился в глубине Стремянной.
Творческий вечер Дундукова А. в театре «Буфф»
Сложно было думать о чём‑либо другом, кроме уговора с Пицхелаури. Конечно, в этой ситуации пристёгивать себе ореол мальчика с честным словом из одноимённого рассказа Пантелеева было бы смешно. Окажись на моём месте, многие бы соблазнились на содействие, скажем, ради общения с именитым киноактёром. А ещё недавно размышлял, как проскользнуть с тортами на уровень известных людей, и перебирал в уме далёкие театральные знакомства, и вот, неожиданно, как мне показалось, подвернулся реальный шанс. Смутило то, что у Георгия с музыкантами математически ничего не складывалось, а у меня и подавно.
По большому счёту, Пицхелаури прицелился на таланты и опыт Михалыча, а меня он прихватил на слове в довесок. Георгий по‑человечески пытался помочь своим приятелям, но не знал, как это сделать, потому что даже его участия было недостаточно, чтобы вытянуть группу. Меня в его подопечных с музыкальным образованием сразу же смутила небрежность. По всей видимости, это и мешало им трезво смотреть на то, что они не способны были конкурировать. Такое мнение сложилось, потому что самому довелось однажды наступить на эти грабли.
В юности один из моих попутчиков увлекался творчеством гитариста Joe Satriani и даже имел с ним внешнее сходство. У него была электрогитара, играл он почти виртуозно. После занятий в «Политехе» жизнь гитариста скользила по струнам. Это была связь традиций, так как в упомянутом институте с середины 60‑х годов проводились фестивали с участием ранних советских рок‑групп; в то время их ещё называли ансамблями. С ним мы познакомились на курсах парикмахеров.
Помню, как мама обрадовалась: её даже не насторожил мой выбор, видимо, она действительно отнеслась к этому серьёзно. Однако стать цирюльником не входило в мои планы, на самом деле меня тянуло в цветник. Всё просто: на курсы электриков ходят одни парни, спрашивается, а что там делать?
Гитариста потянуло на сексуальные приключения, очевидно, ещё больше, чем меня, так как после третьего курса он замахнулся на второе высшее образование. А иначе зачем будущему инженеру и экономисту курсы парикмахеров?
В первый день занятий мы с ним появились на час раньше всех. Нехотя познакомились, переживая, что сейчас ещё наберётся дюжина таких же оболтусов, но сошлись на том, что топтаться в коридоре неинтересно, и решили сгонять до ларька. Слово за слово — разговоры сошлись на музыке и поэзии, а после третьей банки пива договорились, что он попробует наложить аккорды на мои стихи, и пошли учиться.
К нашему счастью, конкурентов на курсе не прибавилось, а наш альянс добавлял каждому больше самоуверенности в массе кокетливых курсисток. Когда их внимание уже приелось, мы начали репетировать, а через некоторое время к нам присоединился барабанщик, вооружённый малым барабаном и хай‑хетом. К несчастью соседей по лестничной клетке, это был шум смещения тектонических плит, в связи с чем решили мы назваться «Анархией звука».
Когда Михалыч в очередной раз заглянул в гости к отцу, ему пришлось проявить терпимость и прослушать всю эту галиматью, кустарно записанную на кассетную плёнку.
— Ты хочешь, чтобы я вам помог раскрутиться? — сдержанно уточнил он.
— Ну, хотя бы дал совет, как это сделать.
— Давай так: вы встанете в переходе у метро, а я буду смотреть, сколько людей остановится вас послушать. Потом поговорим.
Это прозвучало как оскорбление. Он ляпнул и забыл, а его слова остались шрамом от первого кумите, проигранного тщеславию, и впоследствии сдерживали от подобных излишеств. А теперь, когда Михалыч настроился взять шефство над гуслярами Пицхелаури, пришло время ему это припомнить.
По себе, конечно же, других судить нельзя, тем более что у этих товарищей, в отличие от «Анархии звука», было музыкальное образование и многолетняя работа на сцене. Моё пренебрежение не делало мне чести и могло бы даже воззвать к совести за несправедливое отношение к малознакомым людям, если бы не одно обстоятельство. Михалыч околачивался последующие дни в студии. Там время от времени набивалось много любителей порассуждать о структуре и композиции, а также новаторских явлениях современности. Несколько раз и мне довелось оказаться с ним в эпицентре бессмысленных разговоров. Этого хватило, чтобы убедиться в том, что музыканты могли бы добиться большего успеха на «Ютубе» с прямыми трансляциями, взяв за основу что‑нибудь вроде «Трёхсот минут секса с самим собой» Петра Мамонова. А что? Тема ёмкая, связала телемостом несколько поколений незамеченных позёров — самое то, и по содержанию неисчерпаемая.
Начать можно было бы с необратимых нравственных надрывов на фоне недолюбленной самовлюблённости. Достаточно вспомнить, что все мальчики и девочки, вопреки традиционным ценностям, пока никто не видит, грешили‑таки, упражняясь в импровизации. Именно так из интимного позёрства перед зеркалом развивался самобытный артистизм, который рвался на волю. У тех, кто неистово мечтал о славе, музыка орала так, что соседи переставали здороваться, пророча родителям безнадёжное будущее. А тем временем детишкам в отражении мерещилась восторженная публика. Нечто энергетически похожее испытывали те, кто взахлёб смотрели кино. Сложно встретить зрителя, который в главных героях не разглядел бы себя, — это, к слову, о том, кому труднее выйти из роли.
Впрочем, в позёрстве нет ничего плохого, если оно не мешает трезво контактировать с реальностью. Любые, даже правильные выводы так или иначе бессильны перед тем, что было заложено в детстве. Счастливы те, кому удалось сохранить эту память: им открываются некоторые закономерности, с которыми закостенелому мышлению проще разобраться в себе. Однако это не у всех получается, поэтому, перешагивая от частного к общему, спотыкаешься об коллективный навык и убеждаешься в том, что чаще всего принципиальные разногласия у позёров склеивает один и тот же реагент. Как, например, в современной музыке, а если точнее — в сценическом образе. Сколько бы между собой ни конфликтовали жанры, обязательными атрибутами для всех являются перстни и увесистые цепи. Какой бы опыт ни претендовал на превалирующую эстетику, результат один — общее бессознательное. А те, кто уверен, что можно прожить осознанно без этой мишуры, лукавят. Так уж повелось ещё со времён палеолита, что на стенах должны быть изображения кумиров. А для того чтобы понять, что общего могло быть у нас с Михалычем и музыкантами, следует копнуть глубже.
Кто‑то ещё помнит, другие, возможно, слышали, как в восьмидесятых и начале девяностых были в моде постеры с популярными артистами и музыкантами. Особым спросом пользовались голливудские кинозвёзды и западные музыкальные исполнители. Ежедневно бросаясь в глаза, их лица уже казались сродными. Вот Арнольд Шварценеггер с прищуром смотрит на тебя с пулемётом (идеологический враг над письменным столом советского пионера), Саманта Фокс широко улыбается ПТУшникам, демонстрируя боди, обтягивающее пышную грудь, смазливые парни из Modern Talking тревожат неспокойных девчонок. Мою настенную галерею фасонировали рок‑звёзды на чёрно‑белых копиях. Чем меньше шансов было до них дотянуться, тем больше они становились идолами, и это то, в чём облажалась однобокая советская пропаганда, выпустившая на волю ничем не измеримые чувства и эмоции к запрещёнке.
Потом наступило время, в которое прежде никто не смог бы поверить. Зарубежные коллективы стали приезжать к нам с концертами, а Голливуд — с кинопрокатом. Сложно подобрать слова, чтобы передать ощущение первого восторга. Попробуйте вообразить масштаб московского концерта «Monsters of Rock» в 1991 году. На концерт стянулось со всей страны, по некоторой оценке, свыше полутора миллионов человек. Для сравнения: это больше населения Восточного Тимора — небольшого государства на границе с Индонезией. Это произошло после августовского путча ГКЧП. Среди выступавших групп на сцене выделялись легенды: «Metallica», «AC/DC», «Pantera».
Мне удалось побывать на концертах других групп, и скажу вам, что увидеть вживую кумиров, прежде нелегально прибывавших на обоях советской жилплощади, соприкоснуться взглядами, насколько позволяла дистанция партера, — это нечто необъяснимое. Те товарищи со стены долгие годы безотрывно смотрели на нас, как иконы.
Фильмы, которых мы прежде не видели, одномоментно выскользнули из подпольных салонов в домашние видеомагнитофоны. Для тех, кто ещё не мог позволить себе этой роскоши, они порционно транслировались на кабельном телевидении. Как сейчас помню, первые два увиденных: «Слепая ярость» — боевик режиссёра Филлипа Нойса с Рутгером Хауэром в главной роли, и «Инопланетянин» Стивена Спилберга. Это произошло в 1992 году. С волнением дома мы ждали старта вечернего вещания. Так и жили: что ни день, то ожидание.
Это прелюдия к тому, что Михалычу атмосфера репетиционной базы помогала выгуливать ностальгию. Она лилась, как песня про былую любовь, только прошло уже много времени, и стройная красавица из нежных лет разошлась в боках, а что ещё страшней — увлеклась одномоментно эзотерикой, психологией, православием и дзен‑буддизмом, после чего была готова скандалить по любому поводу. Мне показалось, что нужно было Михалыча оберегать от излишних пенетраций в студии. Но эта забота была не о нём, а о сохранении собственных восторгов от нашего общения. Иногда ностальгия и мне мешала трезво мыслить. В один прекрасный день с ним договорились разобраться с этой ситуацией.
От площади Восстания по оживлённому Невскому проспекту мы неспешно двигались, высматривая за витринами свободные столики в кафе.
— Смотрел фильм с Джеком Николсоном «Пролетая над гнездом кукушки»? — спросил он.
— Про психиатрическую больницу?
— Нет, про бунтаря в дурдоме.
— Смотрел. И что?
— Это про меня!
— С чего ты вдруг так решил?
— Я никому не позволил взять надо мной верх, даже там.
— Михалыч, давай уже в какое‑нибудь гнездо приземлимся. Расскажешь подробнее мне о борьбе за независимость.
— Думаешь, это шутки?
— Боливийцы так не думают, им тоже приходится бороться.
— Понятно, — посмеялся он. — А пойдём в пышечную на Владимирской?
— Там же всего три стола.
— Ну и что, зато у них кофе вкусный, как раньше был в Ленинграде. Давай дойдём дотуда, я тебя угощу.
— Хорошо, тогда по пути расскажи мне, что думаешь по поводу ансамбля, которым так озадачился Пицхелаури.
— Не думаю, что им сильно озадачен.
— Это очень хорошо?
— Думаешь?
— Георгий мне отчасти понятен, хотя бы потому что мы из одного театра, а эти товарищи с момента знакомства не внушили оптимизма. А что ты, кстати, завёлся про бунтаря в дурдоме, что хотел сказать?
— На днях их барабанщик начал мне читать лекции о том, как устроена индустрия.
— Просветил?
— Чуть не подрались, я боюсь, мы не сработаемся.
— А надо ли? Смотри, у меня очень плотная занятость. Для совместных проектов с тобой и Георгием я могу выкроить время, но целенаправленно заниматься этим квинтетом и спорить с барабанщиком однозначно не готов.
— Я пока тоже к ним присматриваюсь.
— Ну понятно всё. Михалыч, предложи им тогда сыграть в переходе. Посмотрим, сколько людей остановятся их послушать.
— Вообще, это хорошая мысль.
— Рад, что ты оценил. Дарю!
— В молодости мне несколько известных рок‑групп предлагали стать директором, когда они ещё только образовались.
— И что, стал?
— Нет.
— Это и пугает.
— Я тогда в театре администратором работал. Поверь, в то время для меня это было куда круче.
— А теперь?
— А теперь открыт к интересным предложениям.
— Именно это я и хотел услышать. Как думаешь, в перспективе можем организовать с Пицхелаури какую‑нибудь театральную историю?
— Антрепризу?
— Да, а его вокально‑инструментальный ансамбль можно в оркестровую яму посадить, чтобы публика не видела их угрюмых лиц. Если уж без них никак.
— Я деликатно пытался несколько раз это предложить, но ему это не интересно.
— Надо заинтересовать.
— Надо подумать.
— Давай мои торты продвигать?
— Как?