Первое интервью

— Привлечём твоих знакомых знаменитостей.

— Ты хочешь рекламу?

— И это тоже, а вообще было бы классно работать на богему.

— Музыкантам предложи, — пошутил Михалыч. — Ты столько лет в театре проработал, тебе что, обратиться не к кому?

— Уже закидывал удочку актёрам, которые проводят торжественные мероприятия.

— И что?

— Без толку, у них своя мафия.

— Я подумаю, как это сделать. А почему ты вообще из театра ушёл?

— Я не уходил из театра, я забрал его с собой.

— И что же ты забрал?

— Лучшие впечатления. Ты же сам знаешь, насколько изменились взаимоотношения внутри системы. Раньше они выстраивались проще, сейчас все как будто важными стали. Хотя нет, не все. Но тем не менее, как мне кажется, большая часть.

— В этом я с тобой, пожалуй, соглашусь: дожили до того, что уже некоторые хорошо знакомые нам личности свои контрамарки продают.

— То, как комсомольцы, на которых ты намекаешь, стали капиталистами, — это отдельная история. Я считаю, мне всё‑таки повезло застать пусть угасающее, но всё же чарующее настроение разных характеров, смешавшихся в творческом коллективе. Проще говоря, мы дружили: с кем‑то больше, с кем‑то меньше, с кем‑то взглядами.

— Знаешь, сколько моих приятелей зазналось?

— Понимаю, но я о другом. Речь идёт о системе управления, которая изменила сложившийся уклад. У меня сразу же пропал интерес, потому что в театре работают не за деньги. С премией у меня иногда зарплата была больше, чем у заслуженных артистов, но для меня были первичны эмоции. Ты только вспомни ощущения, когда всё замирает после третьего звонка.

— Хочется влепить по морде опаздывающим зрителям, — перебил Михалыч.

— Помню: помреж в щёлку через антрактный занавес заглядывает в зал — отмашка, можно начинать. Пошло шипение дым‑машины, поехал занавес, в матовом полумраке лучи софитов скрестились, как рапиры; за ними мониторы выбросили в зал оглушительную вибрацию, и ты понимаешь, что сейчас произойдёт какой‑нибудь трындец: «Гондоны!» — сокрушительно разносится по служебке театра.

— Да!!! — оживился Михалыч. — Сейчас тебе такую историю расскажу…

— Погоди, не перебивай!

— Ну‑ну…

— Мурад Султаниязов перед спектаклем «Идеальный муж» зарядил пепельницу с сигарой на пульте помощника режиссёра. А он, сам знаешь, к табачку относился разборчиво. Короче, слушай: после первого звонка немного подвыпивший монтировщик Андрючо, убедившись, что декорации стоят на метках, прихватил сигару с пульта помощника режиссёра и ускользнул в цех. Он вольготно плюхнулся в кресло, вытащил из‑под стола недопитую банку коктейля, сорвал с табачной скрутки кольцо и раскурил витолу. Слышим: Мурад кричит, топот за кулисами, истерика. Андрючо совершенно без какой‑либо суеты сделал несколько глубоких затяжек и с широкой улыбкой предложил покурить стажёру. В этот момент в цех вломился Мурад Азатович — это надо было видеть…

— При мне бы с Мурой никто шутить не осмелился, — расстроился Михалыч, — он же в отместку мог и до инфаркта застебать. Надо быть отчаянным, чтобы перейти ему дорогу.

— Да там с выпусками премьерных спектаклей настолько задолбали всех, что уже монтировщики, как команда Магеллана, потеряли берега в Тихом океане.

— Ой, ладно, там сцена маленькая, прямо перетрудились.

— А при тебе сколько монтировщиков работало?

— Двое.

— А при мне — как апостолов, двенадцать.

— Ох, ё! И что они делали?

— Воду превращали в вино.

Михалыч глубоко задумался.

Его случай больше напоминал детективную историю. Если придерживаться теории бихевиоризма, то рефлексивная должность главного администратора была тем самым чеховским ружьём, реагирующим на катализаторы, о которых можно только догадываться. В принципе, он не сделал ничего из ряда вон выходящего, поддавшись мимолётному соблазну, глядя на появление атрибутов мещанства своих работодателей. Михалыч знал, что путь в страну золота — это приблизительно сто восемьдесят извилистых шагов между супружескими кабинетами директрисы и художественного руководителя. Однажды он заблудился в джунглях «Эльдорадо», и в билетной кассе обнаружилась существенная недостача. Это всё, что мне было известно; об остальном пока не решался спросить.

— Михалыч, ты же знаешь, что выпуск спектаклей — это золотая жила?

— Ну да, тендеры, госзакупки. Проходили.

— Сколько при мне начали штамповать — не вспомнить. Главное другое: декорации видоизменились. Они уже не были компактными, как прежде; это стала груда металла, фанеры и хрупкого пластика, после каждого монтажа покрывающегося трещинами. Нагрузка на монтировочный цех достигла критических пределов. Дёргали по любым пустякам, и в конце концов вся группа, имея один выходной в неделю, с утра до полуночи не вылезала из театра.

— Обычно в театрах монтировщики делятся на смены. Когда я начинал монтёром, мы так и делали.

— И мы, но увы. А теперь ты представь: цех — это условно комната четыре на пять.

— Ты кому рассказываешь?

— Заговорился: монтцех был прокурен до слёз, а ещё у нас тусили осветители, артисты, звуковики, костюмеры. И в этой тесноте в скором времени внутри коллектива такое началось…

— Появились терпилы, блатные, смотрящие, — с иронией подхватил Михалыч.

— Не без этого, новеньким доставалось. Начался такой дурдом, что словами не передать. Естественно, образовалась бесконтрольная текучка кадров. Новые сотрудники долго не задерживались, и нехватка людей привела к тому, что после дневных репетиций с тасканием из мастерских недоделанных декораций подготовка к вечернему спектаклю превратилась в марафон. Оставшаяся стойкая половина от штатного расписания одновременно заряжала две площадки — основную сцену и «Зеркальную гостиную», и там тоже нагородили зодчества из металлолома.

— Что вы с директором нормально не могли поговорить?

— Кто? Чтобы только не тревожить кабинетное спокойствие, умудрились припахать к монтировке студентов, и, если мы могли позволить себе намёки на забастовку или увольнение, старшекурсникам перед дипломом было что терять. Студенты и мы — задолбались все. На трезвую голову, без малого, никто уже не работал.

— У нас такого не было.

— У вас кто был главным художником?

— Ой, так сразу не могу сказать.

— А у нас — дочь худрука.

— Тогда всё понятно.

— А у неё тросики, петельки, колёсики и, конечно, механизмы периодически заедали. Короче, намудохались мы с недоделками, да и хрен бы с ним. Всё упиралось в двери декорационных мастерских, где была своя касса. И, конечно, из неё никто не собирался доплачивать за помощь неуспевающим творцам. Однажды, как обычно, декорации к премьере ещё не были готовы, зрители уже сидели в зале и ждали третьего звонка. Постановочная часть с ночи, без отдыха, за кулисами помогала мастерскими, под чутким руководством главного художника, наперегонки заплатки пришивать. Я психанул и ушёл из театра, забрав с собой несколько оппозиционно настроенных коллег. Но на этом история не закончилась. Мой протест длился около двух месяцев. Когда другие ратоборцы под шквалом угроз увольнения по статье сдались гораздо раньше, мною театр был завален справками о страшных заболеваниях, полученных в результате тяжёлого ненормированного физического труда на дочкиных «премьерах». Конфликт был исчерпан, но сурового наказания избежать не удалось. Пока отсутствовал, произошла ротация, сняли всех начальников. Получилось так, что, кроме меня, никто не знал репертуар. Был, конечно же, главный хранитель «Золотого ключика» Руслан, но, перейдя в декорационные мастерские, он самоустранился и отрапортовал вместо себя мою кандидатуру.

— То есть ты устроил в театре переворот?

— Почти. Не столько я, скорее, целая цепь событий. Главное, что с момента назначения на руководящую должность началась череда моих дилетантских ошибок. Были обнажены недоплаты за участие в мизансценах, выстроен график в соответствии с трудовым законодательством, сократился талмуд артикулярного списка материальной ответственности, накопившейся чуть ли не с основания театра, до двух листов (чтобы при перерасчёте денег не повесили) и полностью устранена текучка кадров.

— Мне почему-то казалось, что ты умнее, — улыбнулся Михалыч.

— Исаак Романович Штокбант то же самое сказал и добавил: «Вы не любите театр!»

— Я считаю, мне повезло, — перебил меня Михалыч, — я ещё застал лучшие времена на Народной, дом 1. Вообще, это было удивительное место, невзирая на худшее расположение для театра.

— Те спектакли, на которые ты меня водил, с нынешними не сравнить, но эти восторги лучше оставить для бездельников, рассуждающих об этике и патетике. Забавно, что во время разговора у них пенятся слюни на кончиках губ. Замечал?

— Излишний экстаз — не более чем симптом культурного бешенства.

— Больше всего мне нравилось находиться в опустевшем театре после спектакля. Уставшие артисты, только-только смывшие грим, очеловечивались. Повсюду слышались обыденные житейские разговоры. Иногда в небольших компаниях мы рассказывали друг другу интересные истории. Всё это происходило довольно спокойно, и ради таких моментов хотелось жить в театре.

— В этом я с тобой полностью согласен. В общем‑то, этим я жил.

— А ушёл я из театра из‑за очередных кадровых перестановок. Случилось так, что табель о рангах между придворными и гражданскими чинами, введённый при императоре Петре, морально устарел. И дочь художественного руководителя решила упразднить классовую дистанцию, произведя своего знакомого коллежского юнкера в полковничий чин заведующего постановочной частью. Ручному карьеристу было нелегко, а нам с коллегами — ещё сложнее. Приходилось постоянно солировать стойками перед кордебалетом прожорливых богомолов. Как одного из знающих людей, директриса обязала меня взять на себя шефство над обер‑форшнейдером. В её глазах читалось пренебрежение к этому товарищу, но отменить решение не представлялось возможным: на кону стояла дочкина репутация. Если бы в кулуарах общались только на языке Шекспира, то мой ответ бы прозвучал примерно так:

Увы, зачем мне этот груз забот?

Не создан я для трона, для величья.

Прошу вас, на меня не обижайтесь —

Я не могу и не хочу вам сдаться.

— Ты читал Шекспира?

— Четверостишие по случаю запомнилось. Ещё некоторое время меня держала привычка. Сам помнишь: вечерние огни под тяжестью Володарского моста, дрожащие в отражении Невы. С момента, как ты меня познакомил с этим театром, они производили на меня какой‑то метафизический эффект, прочно связавший между собой множество ассоциативных эмоций. Часто оживающие призраки юности мерещились в волнении портьер, и, чем больше об этом думал, тем отчётливее осознавал, что этот театр для меня был лишь бустером усиления восторга от самого себя. Директор поручила сделать мне акустический расчёт зала в строящемся театре на Шаумяна…

— Это же слишком узкая специализация, — удивлённо уточнил Михалыч.

— Так понятно, что такое доверие предвещало только снятие с цеха премиальных надбавок. И, как в воду глядел, через месяц после моего ухода так и произошло. Трудовой кодекс во всех редакциях сожгли, зарплаты понизили. Меня не выгоняли из «Буффа»: не было смысла усугублять, когда можно было двигаться дальше, чем мог бы позволить себе стул, расшатанный ежедневными репетициями. Я решил: пусть с ним дальше возятся те, кому он достался по блату.

— У меня тоже был случай, который полностью всё перевернул. Во время совещания с художественным руководителем в кабинет ворвалась дочка и потребовала уволить актёра за то, что он ей не нравится. С одной стороны, она была ребёнком, с другой стороны, я никогда прежде не видел, чтобы дети себе позволяли такое при взрослых, особенно во время совещания.

— Давай не будем завидовать её капризам.

— Не будем, — с иронией поддержал Михалыч.

— Потом меня занесло в торговлю.

— Мне в торговле не понравилось. Ты же помнишь, я рыбой занимался?

— Это когда ты с одним несостоявшимся актёром, Кабалиным, рассыпал у меня дома на полу вяленых снетков, и вы фасовали их по пакетам?

— Это разве у тебя было?

— Мне из‑за вас овчарку к батарее пришлось привязать. И что, как продвигался ваш бизнес?

— Ты знаешь, нормально. Вот только от рук воняло.

— Деньги не пахнут.

— Это у вас, менеджеров, а меня барышни неправильно понимали.

— Скажи мне, Михалыч, как ты вообще заводил дружбу с известными людьми?

— Как и ты.

— Я общался, но не дружил.

Михалыч улыбнулся:

— Я их кормил. Как‑то с известными художниками на Пушкинской, 10 выпивали, меня, как самого молодого, отправили в магазин. Тогда ещё всё было огорожено высоким забором, пролезть туда — ещё умудриться. Возвращаюсь, смотрю: иностранец мёрзнет. Ну, значит, пригласил его. Выпили, разговорились, а ему две картины в студии понравились. Купил, представляешь? Мне за этого клиента ребята прилично заплатили, долларов двести. Бешеные деньги по тем временам. А ещё был случай…

— Подожди, Михалыч, ещё хотел у тебя кое‑что спросить.

— Ну‑ну…

— В андеграунд ты, получается, влился через театр?

— Ни разу! Я ходил на подпольные квартирники и выставки художников, пришедших на смену соцреализму, — так называемая «Новая волна». Там и знакомился с интересными людьми. Это ещё до театра было. Я, кстати, в то время, как тебя сейчас, много куда твоего папеньку водил. А он меня склонял устроиться в траловый флот. И ты знаешь, я согласился: всё‑таки морякам хорошо платили, и были заграничные рейсы. Оттуда много всего интересного вывозили, что прилично стоило, между прочим, начиная с джинсы и пластинок. Я с трудом собрал необходимые документы и перед рейсом всё потерял. Представляешь? Сначала расстроился, потом принял это как знак свыше и поступил в ЛГИТМиК.

— Нормальный поворот. Расскажи о квартирниках?

— Что рассказывать? Вообще, квартирники называли тусовкой. Это была хорошая компания совершенно разных людей. Народ приходил послушать песни, после общались и знакомились. Странно, что всё это запрещали: ничего антисоветского там не происходило. Кстати, на таких концертах я с Кинчевым и БГ познакомился.

— А как ты о квартирниках узнавал?

— В «Сайгоне». Легендарная была кофейня на углу Невского и Владимирского, ты должен знать. Там был такой Витя Колесо, постоянно ко всем подходил: «Брат, дай несколько копеек на кофе». Потом оказалось, что он чуть ли не подпольный миллионер, — засмеялся Михалыч. — Придёшь, присоединишься к любой компании, слово за слово — как‑то само собой всё происходило. А если дёрнешь «Портвейна», вообще без проблем.

— В «Сайгоне» продавали алкоголь?

— Нет, с собой приносили.

— И что, вас не выгоняли?

— Во‑первых, мы это делали аккуратно. Потом ты учти, какие там люди собирались: художники, писатели, музыканты. Один Иосиф Бродский чего стоит. Он, кстати, любил кофе с коньяком.

Мы пересекали Невский проспект и двигались в ту сторону, где находилась легендарная кофейня. Михалыч, предаваясь воспоминаниям, остановился на зебре и начал прикуривать сигарету, не замечая плотного потока прохожих.

— Ты знаешь имена всех современных художников? — с надрывом спросил Михалыч.

— Нет.

— И не узнаешь, потому что каждый сам в себе. Ужасное время! Как я тоскую по молодости. Тогда, ты только представь, художники объединялись в сообщества, к ним примыкали артисты, музыканты и все сочувствующие борцам за современное искусство. Целое здание на Лиговке удалось отжать у государства под арт‑центр. Они все — теперь очень известные люди — были одним целым. Их не город, их знала вся страна, и за границей тоже знали. А сейчас?

— Знаешь только ты, потому что в теме. Мне знакомы имена тех, кто на слуху, или тех, с кем пересекались пути.

— Хорошо, давай так! На фестивали неизвестные музыканты приводят свою группу поддержки, и, как только команда уходит со сцены, их фаны сливаются вслед за ними. У нас такого никогда не было: мы со вниманием слушали всех. Нет уважения друг к другу, нет того заразительного творческого духа, который существовал тогда.

— Может, ты просто не знаешь до конца о том, что происходит сейчас, и застрял в своём времени?

— А я что, вот прямо сейчас в другом времени живу?

Он немного помолчал, потом снова что‑то рассказывал, радовался и возмущался, а мне было неуютно от собственных рассеянных мыслей.

Каждое поколение видело Невский проспект своими глазами, в меру испорченности. Меня насторожило то, что Михалыч как будто бы этого не понимал. Хотя какой там: он продолжал тараторить, забрав у меня инициативу в нашем разговоре.

— Выпили мы как‑то в «Сайгоне» с очень известными актёрами (имена говорить не буду, или, давай так, когда‑нибудь скажу). Завелись, а деньги кончились. В общем, один из них предложил заглянуть к знакомой барышне на Владимирском проспекте, занять немного. Она нам одолжила двадцать пять рублей при условии, что мы её возьмём с собой.

— Солидная сумма. Не стрёмно было у барышни спрашивать?

— А у кого ещё?

— Ладно, что дальше?

— Рядом с её домом, как раз недалеко от театра, был пивняк «Жигули».

— Тоже легендарный?

— Ты что? Да туда все ходили! Я твоего папу, так, на секундочку, там с Аликом Асадуллиным познакомил.

— Я не знаю, кто это такой.

— Ты обалдел? Народный артист Татарстана! — и, как ни в чём не бывало, Михалыч продолжил: — Так вот, сходили туда, потом вина набрали, а посидеть негде. Вспомнили, что у знакомого художника студия неподалёку. Мы тусовались у него from time to time. Приходим — на двери замок, а когда подходили, увидели приоткрытую створку окна. Решили вскарабкаться внутрь по карнизу в окно второго этажа. Посидели у него, съели, что было в холодильнике, вместо еды оставили пару бутылок «Портвейна». Утром проснулись, а хозяин так и не появился, пришлось обратно тем же манером уходить. Представляешь?

— И часто вы так без спросу к хозяевам вламывались?

— Поверь, это было нормально. Сейчас попробую тебе объяснить. Существовала негласная взаимоподдержка. Что такое вписка, знаешь?

— Квартира, где можно было бесплатно переночевать. В моё время такое тоже было.

— Да, у тех, кто путешествовал автостопом, были адреса вписок по всему Союзу. Однажды в Баку я познакомился с литовскими хиппи-националистами.

— Погоди! Как хиппи могут буть националистами?

— Могут. Они меня спросили: «Зачем такому большому союзу нужна такая маленькая Латвия?».

— Так это не национализм, а многовековые этнические разборки. Что было дальше?

У них в записной книжке, как выяснилось, был и мой телефон. Представляешь? Да, и у меня многие останавливались, без всяких проблем. А сейчас, как сказал поэт Венечка Ерофеев: «Мне с вами не о чем выпить»…

— Одно дело — вписка, другое — в окно залезть.

— Сейчас я тебе ещё расскажу…

Михалыч ещё долго не мог всплыть из глубины воспоминаний о «Сайгоне». Были потеряны все логические цепочки и смысл нашей встречи. В пышечной он громко рассказывал о своих любовницах и отказавших ему девицах, посетители краснели.

— Михалыч, ты что раздухарился? — наклонившись, тихо спросил его я.

— Не нравится мне публика за соседним столом, хочу им потрепать нервы.

— С Пицхелаури‑то что будем делать?

— Я договорюсь о встрече с ним, сам у него спросишь.

— А он тебя послушает?

— Ты сдурел? Мы с ним в «Буффе» и «Бенефисе» Боярского работали, я гастроли организовывал. Сейчас доем и позвоню. Хочешь ещё кофе?

Пицхелаури не ответил.

У меня в голове всё перемешалось после нашей прогулки, тем более что, невзирая на общительность и внешнюю открытость, во мне давно сформировался патологический аутсайдер. После того как мы разбежались, почувствовал усталость. Решил вздремнуть в машине, спрятавшись в тени на той же улице Маяковской, где началась вся эта история.

В полудрёме привиделось, как мы с родителями проезжали мимо «Сайгона». Каждые выходные они водили меня в музеи. За окнами было много прохожих, особенно красивых девушек. Что‑то в них притягивало. Пушкин об этом много написал, но сдержанно и с пиететом. Хотя какой там…

На углу Владимирского тусовались хиппи. И вот, значит, встретились мы взглядами с двумя мадмуазелями. Они показались красивыми. Их звали Рута и Юта. Вроде это приснилось, но было совершенно, по правде. Захотелось, чтобы у будущей жены была сестра. Жене бы отдал себя, а сестре — то, что не вмещается в отношения двух капризных людей: лишние слова.

Вот, значит, смотрел на них. Рута и Юта зашли в «Сайгон». Но не просто переступили порог — они соревновались пластикой. Запомнилась та лёгкость плеча, которая не утруждалась. Да, чёрт побери, им открывали двери. На витрине «Сайгона» висела афиша с профилем Георгия Пицхелаури, а над ней — размашистая надпись: «Творческий вечер Дундукова А. в театре „Буфф“».

Очнулся от звонка жены.

Скажи лучше ей: «Дорогая, не плачь!»

Если бы супружеские отношения имели постоянство по шкале нормальности, то в этой тематике драматургия лишилась бы шансов вхождения в мировую классику. Поэтому все те, кто выбирает мимимишные связи, должны отчётливо осознавать, какой вред из‑за своей однобокости они наносят литературному и сценическому искусству, потребителями которого сами же и являются.

Моя жена мечтала стать актрисой и блистать на глянцевых обложках «Бурда Моден». Однако поступать в театральный институт не входило в её планы. Некоторое время она тёрлась в массовках кино. Видимо, убедившись в том, что великие режиссёры, уставшие от меркантильного бабского внимания, не разглядели в ней Монику Беллуччи, психанула и вышла замуж за меня.

Мы познакомились в те дни, когда режиссёр Алексей Истомин создавал свой театр, объединив вокруг этой затеи знакомых сценических работников, включая меня. Сейчас театр известен под именем графини Паниной; в самом начале назывался «Независимым театральным товариществом», а всё, что независимо‑театральное, как известно, — это сборище голозадых энтузиастов.

Истоминский проект помог отвлечься от болезненного разрыва предыдущих отношений, в которых из меня лепили плюшевую какашку. Проще говоря, нужно было чем‑то озадачиться, чтобы выпустить пар. Театру требовались распространители билетов, и в духе времени мы сошлись с Алексеем на принципах MLM‑маркетинга. Оставалось найти энтузиастов. В один из рутинных дней её любопытство перешагнуло через порог дома культуры «Форпост», где всё это базировалось, — так мы и познакомились.

Она с самого начала полезла мне в душу, и её даже не отталкивало моё пофигистическое отношение ко всему остальному, кроме собственных амбициозных идей. Надо отдать должное её таланту манипулирования. Сколько бы мы ни говорили о делах, день за днём как‑то всё закручивалось не в ту сторону. Мои мысли блуждали в тумане, поэтому рассчитать путь на несколько шагов вперёд было трудно. Она это видела, ровно как и понимала, что её аппетитам нужен другой, тем не менее настырно уговаривала меня довериться случаю и двигаться вперёд.

Ставки были сделаны на бюджетные организации, однако такая практика распространения билетов не увенчалась успехом: профсоюзные организаторы без интереса отнеслись к молодым неизвестным артистам. Чтобы избежать выгорания, требовался нестандартный подход, а ещё для театра лучше было бы найти влиятельных покровителей.

Театральный проект требовал широкой огласки, и, если бы даже вся группа скинулась на рекламу, денег бы не хватило. Когда Истомин заговорил о телевидении, мне пришла в голову разухабистая идея провести несколько спектаклей в исправительных учреждениях с оповещением на федеральных каналах. Даже удалось добиться аудиенции с начальником «Крестов» из того расчёта, что у этого особого учреждения закрытого типа имелись ключи от всех дверей. Мой азарт оценили в тюрьме, Истомина, напротив, смутила эта затея, и он отказался. Видимо, он действительно не понимал, какие связи сосредоточены в этой системе. Короче, помахали мы ему рукой и занялись организацией праздников. Так покатилась наша кибитка по задворкам, спеша на праздник ко двору Людовика XIV…