Ашас. Искра Тенебрис
- -
- 100%
- +
— Что-то в этом роде. Специализация по… акустике. Звук, резонанс, частоты. — Она посмотрела на меня, выискивая усмешку, но не нашла. — Голос, например, может рассказать о человеке все. Напряжение в связках, микродрожание в тоне, обертоны… Представляешь? По нему можно диагностировать болезнь, распознать ложь, услышать подавленный страх.
— Ничего себе… — прошептала я. — Никогда не слышала о существовании такой специальности.
У меня по спине пробежали мурашки. Мой собственный голос внезапно показался мне слишком громким, слишком уязвимым.
Через полчаса мы сошли на причал, заросший диким виноградом. Отсюда вела вверх, в зелень садов, узкая вымощенная камнем дорожка. В воздухе пахло хвоей и морем.
Палаццо ди Квези — фамильное владение Карлотты — не бросалось в глаза роскошью. Это было строгое, вытянутое вверх здание из темного кирпича, с высокими узкими окнами и квадратной зубчатой башней. Но сразу чувствовалась его древность, его основание в этой земле и в этом времени.
Каменные ворота были распахнуты. И за ними открывалась картина, от которой у меня перехватило дыхание.
В тенистом внутреннем саду, на идеально подстриженном газоне, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и пением птиц, двигалась группа людей. Их было человек десять, молодых, в спортивных костюмах. Они совершали плавные, синхронные, невероятно точные движения, медленно перенося вес с ноги на ногу, описывая руками в воздухе сложные фигуры. Это напоминало какую-то восточную гимнастку, но в их движениях была и какая-то дополнительная, почти математическая выверенность. А в центре группы, задавая ритм этому безмолвному танцу, стояла моя бабушка.
Карлотта в жизни оказалась еще более внушительной, чем на фотографиях. Высокая, прямая как кипарис, с седыми волосами, собранными в строгий узел. Ее лицо, иссеченное морщинами, было лицом полководца или верховной жрицы. Но когда она увидела меня в воротах, это лицо преобразилось. Суровость растаяла, уступив место теплой, искренней радости. Она плавно завершила движение, сделала едва заметный жест рукой — и вся группа, как один организм, замерла, а затем так же плавно и бесшумно распалась, молча скрывшись в боковых дверях палаццо.
— Сашенька моя! — бабушка широко раскрыла объятия. Я бросилась к ней, и внезапно на глаза навернулись слезы — от усталости, от напряжения, от этого внезапного ощущения дома.
— Здравствуй, бабушка.
— Добро пожаловать, моя девочка. Наконец-то. — Она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно посмотрела в лицо. Ее глаза, такие же серые и пронзительные, как у мамы, видели, казалось, все. — Ты очень похорошела. Совсем взрослая стала.
Потом она обернулась к Эли, которая стояла в почтительной позе, держа мой чемодан.
— Элиза. Блестяще выполнено. Спасибо, что доставила мою внучку в целости и сохранности. Ты наша будущая правая рука, я это чувствую.
Лицо Эли вспыхнуло от гордости и счастья. Она выпрямилась, словно получила высшую награду.
— Благодарю вас, Карлотта. Всегда к вашим услугам.
— Останешься на ужин? — спросила бабушка.
— Благодарю за честь, но не могу. У моего брата сегодня соревнования по легкой атлетике. Я обещала его поддержать.
— Конечно. Передай Арчи удачи от меня. И еще раз спасибо.
Эли кивнула, бросила мне быструю, чуть загадочную улыбку и исчезла за воротами так же стремительно, как и появилась.
Бабушка провела меня внутрь дома. Интерьеры были сдержанно-роскошными: темное дерево, потертый шелк обивки, старинные гобелены, изображавшие сцены охоты, и повсюду — книги. Горы книг. На полках, на столах, на подоконниках.
— Саша, познакомься, пожалуйста. Это Барнаби, наш главный управитель, — представила бабушка пожилого, щеголеватого мужчину с идеально подкрученными седыми усами и пронзительным взглядом. — Он родом из Англии, служит нашей семье уже сорок лет. Все, что тебе понадобится, — обращайся к нему.
Барнаби склонил голову в почтительном поклоне, но его глаза, умные и всевидящие, мгновенно меня «отсканировали».
— Мисс Александра, добро пожаловать. Ваша комната готова.
Комната, отведенная мне, была огромной, с высоким кессонным потолком и окном от пола почти до потолка, выходящим в сад и дальше, к темной полосе леса на краю острова. Бабушка показала мне дом, рассказывая об истории каждой картины, каждого предмета. Говорила об университете, где мои занятия начнутся через три дня. Рассказала про этот остров — тихий, закрытый, где живут старые аристократические семьи, дипломаты, богатые иностранцы.
«Здесь свои правила, Саша. И своя тишина. Прислушайся к ней».
Ужин был тихим, почти семейным. Подавали его в небольшой столовой при свечах. Барнаби появлялся и исчезал бесшумно, как тень. Бабушка расспрашивала о маме, о Петербурге, о моих планах. Но за ее вопросами я чувствовала зондирование, попытку понять, готова ли я… к чему? К чему-то большему, чем просто семестр по обмену?
После ужина я поднялась в свою комнату и наконец распаковала вещи. Потом позвонила маме по видео. Ее лицо на экране казалось усталым, но чем дольше мы разговаривали, тем больше она расслаблялась.
— Ну как? Как бабушка? Как дом?
— Мам, он… огромный. И бабушка… Она какая-то… очень властная. И здесь все так странно. У нее ученики, они занимались в саду чем-то вроде йоги, но это было не то… И одна девушка, Эли, которая меня встретила… Она говорила о голосе как о диагностическом инструменте… Здесь что-то вообще очень много странного, мам.
Мама помолчала, и ее улыбка стала немного напряженной.
— Бабушка Карлотта — уникальная женщина. У нее… своеобразные методы преподавания. А академия у нее специализированная, туда попадают очень одаренные студенты. Необычные. Присматривайся, дочка, учись. Это бесценный опыт.
Мы поболтали еще немного, но я чувствовала, что мама что-то недоговаривает. Так же, как и бабушка. Так же, как эта странная, слишком проницательная Эли. Будто они все что-то знают об этом месте, чего не знаю я.
Я приняла душ, смывая с себя дорожную пыль и ощущение нереальности происходящего. Надела пижаму, выключила свет и подошла к огромному окну. Здесь, вдали от огней города, звезды были ослепительными. Они сверкали в черной бархатной чаше неба, такие яркие, что, казалось, можно дотянуться рукой.
Я стояла, глядя на них, и пыталась унять странное беспокойство, клубившееся под ложечкой. Гул в голове здесь почти стих, сменившись другим звуком — глубокой, живой тишиной острова, нарушаемой лишь шелестом листвы и далекими цикадами.
И тут я увидела его.
Вдалеке, на освещенной лунным светом лесной тропинке, что вела вдоль берега небольшого пруда, мелькнула фигура. Кто-то бежал. Легко, стремительно, с грацией дикого животного. Это был юноша. Высокий, стройный, в темных шортах и толстовке. Его волосы, светлые даже в этом призрачном свете, отбрасывали серебристые блики. На ушах — наушники. Он занимался бегом.
Но время на моем телефоне показывало без четверти три ночи.
Кто бегает в три часа ночи по темному лесу?
Незнакомец приближался, его маршрут, казалось, пролегал недалеко от ограды нашего сада. Я невольно прижалась лбом к прохладному стеклу, пытаясь разглядеть детали. Он был… красив. Неприлично, скульптурно красив. Каждое движение дышало силой и совершенным контролем.
И вдруг, почти поравнявшись с домом, он резко замедлил бег, перешел на шаг. Остановился, делая вид, что растягивает мышцы. Его грудь сильно вздымалась, он повернул голову к дому.
И тут его взгляд точно нашел меня в темном окне. Уставился прямо на меня, сквозь стекло и расстояние, будто знал, что я здесь, будто ждал этого.
Ледяная волна страха ударила мне в грудь. Я инстинктивно присела, спрятавшись за подоконник. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно на весь остров. Я сидела на полу, обхватив колени, и боялась пошевелиться.
Через минуту, осторожно, я приподнялась и выглянула наружу.
Тропинка была пуста. Никого. Только лунная дорожка дробилась на темной воде пруда и ветер качал верхушки сосен. Словно того ночного бегуна и не было вовсе… Словно это была еще одна тень, порожденная моей усталостью и напряжением этого странного дня.
Но я знала, что видела его. И я знала, что он видел меня.
А на камнях тропы, там, где стоял незнакомец, лунный свет выхватывал из темноты длинную, неестественно вытянутую черную тень, которая на секунду задержалась, прежде чем раствориться, будто втянутая обратно в землю.
Глава 3
Следующие два дня я потратила на то, чтобы не сойти с ума от тишины. Бабушкин палаццо был похож на прекрасно сохранившийся саркофаг: прохладный, полный шепота прошлого, но мертвенно-неподвижный. По утрам в саду снова проходили те странные занятия — группа молодых людей и девушек в униформе из серого льна двигалась в беззвучном, гипнотическом ритме. Я наблюдала за ними из окна своей комнаты, и каждый раз меня охватывало чувство, будто я подсматриваю за ритуалом какого-то забытого культа. Барнаби появлялся только чтобы предложить завтрак или ужин, его лицо было вежливой маской, за которой ничего нельзя было прочесть. Бабушка Карлотта постоянно исчезла в своих апартаментах на втором этаже, говоря, что погружена в подготовку к началу семестра.
На третий день я не выдержала. После завтрака, состоявшего из идеального итальянского кофе и булочки бриошь, которая, казалось, вздыхала от скуки, я надела простые джинсы, кроссовки и легкую куртку, сунула в рюкзак карту, воду и блокнот, и вышла за ворота. Мне нужно было движение, шум, люди. Мне нужно было увидеть Венецию, а не ее элитную, законсервированную периферию. Бабушка одобрила мою затею с прогулкой по городу, но при условии, что со мной будет Эли. Я согласилась.
Остров оказался больше, чем я думала. Дорога вилась между высокими каменными заборами, за которыми угадывались сады с кипарисами и плакучими ивами. Изредка попадались виллы в стиле либерти — причудливые, с витражами и коваными балконами, но все равно закрытые, отчужденные. Я дошла до небольшой площади с церковью в стиле барокко, где несколько пожилых женщин в черном что-то живо обсуждали, бросая на меня беглые, оценивающие взгляды. Я ускорила шаг, свернула в узкий переулок, ведущий к воде, и вскоре вышла на набережную, откуда каждые полчаса отходил вапоретто в сторону исторического центра.
Город, плывущий навстречу, снова ошеломил меня. Но на этот раз я старалась больше вглядываться в детали: в трещины на розовой штукатурке, в зеленые подтеки на фасадах от постоянной сырости, в рыбацкие лодочки, привязанные к скрипучим сваям. Венеция дышала. И это дыхание было затхлым, соленым, древним.
В назначенное время я встретила Эли у моста Академии. Она ждала, прислонившись к перилам, и снова поразила меня своей способностью казаться невидимой в толпе, пока сама не захочет быть замеченной. На ней были черные узкие джинсы, кожаная куртка поверх серой майки и потрепанные кеды. В ухе поблескивало маленькое серебряное кольцо.
— Ну что, наследница рода Ди Квези, готова к погружению в историю? — спросила она с небольшой иронией.
— Только если это не погружение в очередную тишину бабушкиного сада, — парировала я.
Эли фыркнула.
— Тишина — это роскошь, которую здесь мало кто может себе позволить. Наслаждалась бы ей, пока есть такая возможность… Пойдем, покажу тебе настоящий город. Тот, что не показывают туристам с круизных лайнеров.
Она повела меня не к площади Сан-Марко, а в противоположную сторону, в лабиринт одной из шести сестиере — Дорсодуро. Мы шли по узким калли, где балконы почти соприкасались друг с другом, а развешанное белье образовывало разноцветные арки. Из открытых окон лились звуки оперы, крики детей и запахи жареных морепродуктов приятно щекотали нос. Эли говорила без умолку, показывая то спрятанный в арке крошечный магазинчик старинных книг, то двор-колодец, где в полумраке бил старый мраморный фонтан.
— Видишь этого льва? — она указала на стершуюся от времени скульптуру на углу здания. У льва вместо головы был странный, плавный выступ, как будто ее кто-то намеренно сбил. — Легенда гласит, что это не лев, а морской змей, которого усмирил сам святой Марк. Говорят, если приложить ухо к камню в полночь, можно услышать, как плачут под водой утонувшие в каналах девы.
Рассказывала это Эли таким будничным тоном, будто делала это уже не впервые. Настоящий экскурсовод.
Мы вышли к небольшому рынку у церкви Сан-Барнаба. Палатки ломились от овощей, рыбы, сыров. Эли остановилась у лотка со старинными безделушками: монетами, ключами, треснувшим фарфором.
— Смотри-ка, — она взяла в руки небольшой бронзовый медальон в форме крылатого льва. — Венецианский талисман на удачу. Говорят, такие носили гондольеры, чтобы не сбиться с пути в тумане.
Продавец, полный мужчина с лукавыми глазами и седыми бакенбардами, сразу оживился.
— Ah, signorina! Occhio buono! — воскликнул он. — Это редчайший экземпляр! Середина шестнадцатого века! Принадлежал лично одному из капитанов Арсенале! Видите печать? — Он указал жирным пальцем на невнятный оттиск.
Эли перевернула медальон в руках, не поднимая глаз.
— Правда? — ее голос стал мягким, немного насмешливым. — Шестнадцатый век? Неужели?
— Клянусь здоровьем моей матери! — продавец приложил руку к груди. — Триста евро — и он ваш! Для такой прекрасной знатной девушки — специальная цена!
Эли медленно подняла на него глаза. И ее взгляд изменился. Стал холодным, острым. Она положила медальон обратно на прилавок.
— Вы знаете, что самое интересное в голосе? — спросила она тихо. — Микротрещины. Когда человек лжет сознательно и с азартом, его голосовые связки напрягаются особым образом. Появляется легкая, едва уловимая хрипотца на средних тонах. Как скрип несмазанной дверцы. — Она наклонилась чуть ближе к прилавку. Продавец замер, его улыбка застыла. — А еще есть обертоны страха. Когда врешь и боишься быть пойманным. Они звучат как высокий, тонкий звон разбитого стекла где-то далеко-далеко. У вас сейчас в голосе есть и то, и другое. Этот кусок бронзы отлили в прошлом году в мастерской на Мурано. Следы литья затерли кислотой и вот этой грязью, — она провела пальцем по темному налету на медальоне и показала ему черный след. — Обычная земля с добавлением кофейной гущи. Вы платите за это пять евро за штуку оптом, я знаю вашего поставщика. Триста евро? Даже для недалекой «знатной девушки» это слишком за эту железку.
Наступила тишина. Продавец побледнел, потом покраснел. Он открыл рот, но не издал ни звука. Эли повернулась ко мне, и на ее лице снова расцвела беззаботная улыбка.
— Пойдем. Здесь пахнет дешевым надувательством. А я знаю, где подают лучшее мороженое в городе.
Мы ушли, оставив продавца в состоянии, близком к кататонии. Я шла рядом с Эли, пораженная до глубины души ее выступлением.
— Как ты… — начала я.
— Сказала же, я специалист по акустике, — она пожала плечом, засовывая руки в карманы куртки. — Голос — это открытая книга. Просто нужно уметь читать.
— Но ты же не могла знать про поставщика…
— Догадалась. У всех этих лоточников один и тот же источник. Дело не в знаниях, а в логике и внимании. И в том, чтобы не бояться назвать ложь ложью.
Мороженое мы ели, сидя на ступеньках у канала, свесив ноги почти к самой воде. Джелато действительно было божественным: фисташковое, с кусочками настоящих орехов, и темный шоколад с перцем чили. Эли, облизывая ложку, продолжала свой импровизированный экскурс в мистическую Венецию.
— Вот видишь тот дворец с зелеными ставнями? — она кивнула через канал. — Там в семнадцатом веке жил алхимик. Говорят, он искал способ оживлять мертвецов с помощью энергии лунного света, отраженного в воде каналов. И однажды ему это удалось. Но то, что вышло из его лаборатории, было не человеком, а чем-то вроде тени с зубами. Она сожрала его, а потом растворилась в тумане. С тех пор около этого дворца после заката стараются не ходить. Говорят, иногда слышно, как что-то шуршит во мраке двора, клацая зубами.
Я слушала, завороженная, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Солнце припекало, туристы смеялись на гондолах, а ее слова ложились на реальность как второй, темный слой.
— А ты сама веришь в это? — спросила я наконец.
Эли задумчиво посмотрела на свое отражение в мутной воде.
— Венеция построена на костях и страхе. Здесь каждый камень помнит больше, чем любой историк. А сколько всего скрыли от простых людей? Официальная история – это лишь крупица всех знаний. И то… Искаженных. Верить или нет — неважно. Важно уважать легенды. Они, как и голоса, несут в себе правду. Пусть и не буквальную.
Мы пошли дальше, к площади Сан-Марко, но не через главный вход, а через узкую арку. И здесь нас перехватили.
Две девушки, чуть постарше нас, вышли из-за угла. Обе были ярко, даже вызывающе красивы: длинноволосые, с идеальным макияжем, в дорогих, но демонстративно небрежных нарядах. Узнав Эли, они обменялись красноречивыми взглядами.
— Oh, guarda chi si rivede! (Смотри, кто вернулся!), — сказала одна, с губами, накачанными до состояния вечного недовольства.
— Senza il suo bel fratellino? Che peccato (Без своего красивого братца? Какая жалость), — вторила вторая, играя массивной серьгой-кольцом.
Эли замерла. Ее расслабленность мгновенно испарилась, сменившись холодной, собранной энергией, как у кошки перед прыжком.
— Джорджия. Франческа. Как поживают ваши… амбиции? Все еще мечтаете заполучить приглашение в Академию? Или пока ограничиваетесь охотой на моих родственников?
Девушки нахмурились.
— Ты о чем? — фыркнула Джорджия.
— О том, что вы обе уже полгода пытаетесь через общих знакомых выйти на моего брата. И о том, что вы трижды подавали документы в Академию Карлотты. И трижды получали отказ. Неудивительно, что вы злы. Но направлять свою злость на меня — глупо. Я вас даже путаю, а уж Арчи — подавно.
— Ты!… — Франческа сделала шаг вперед, но Эли даже не пошевелилась. Просто подняла стальной взгляд и девушка невольно отступила.
— Элиза Кастелли. Какая же ты хамка. Да, у твоего брата нет минусов. Потому что самый главный минус вашей семейки – это ты.
— Советую закончить наш разговор на этом, — произнесла Эли с натянутой вежливостью. — У меня важная миссия — знакомить нашу новую студентку с городом. А вы нам мешаете. И, вообще, омрачаете общее впечатление о городе.
Она подчеркнуто повернулась ко мне спиной, демонстративно игнорируя их. Девушки постояли, что-то прошипели друг другу на диалекте, который я не поняла, и, бросив на нас гневные взгляды, удалились, громко топая каблуками по камню.
— Прости за этот спектакль, — сказала Эли, когда они скрылись из виду. Ее плечи слегка опустились. — Они помешанные на моем брате. Блондин с голубыми глазами для здешних краев — экзотика. А он еще и… дружелюбный со всеми. Вот они и сходят с ума. А на меня злятся, потому что я отказалась от их навязчивой дружбы. Хотели так через меня к нему подобраться.
Она говорила это с усталым раздражением, но в последней фразе прозвучала какая-то странная, горькая нотка.
Мы погуляли еще немного, но настроение было уже не то. Эли взглянула на часы и вдруг оживилась.
— Блин, я совсем забыла! У меня же есть дело. Срочное. — Она вытащила из кармана проездной и сунула мне в руку. — Лови. Ты справишься. Садись на вапоретто номер пять у моста Риальто, оно идет прямо к твоему острову. Не пропусти остановку. И не заблудись! До скорой встречи!
И прежде чем я успела что-то сказать, она уже растворялась в толпе, легкая и стремительная, как тень.
Я осталась одна. Сумерки сгущались быстро, как будто кто-то вылил в небо фиолетовые чернила. Я нашла нужную остановку. Вапоретто пришло почти пустым: пара туристов с фотоаппаратами и пожилая пара, молча державшаяся за руки. Я села на корме, подальше от всех, и смотрела, как огни города зажигаются один за другим, отражаясь в черной воде.
С каждой остановкой пассажиров становилось меньше. Туристы сошли у площади Сан-Марко. Пожилая пара — на какой-то тихой пристани. Когда мы вышли в открытую лагуну, в салоне осталась только я и пожилой кондуктор, дремавший в своей будке.
Шум мотора, плеск воды о борт — все это лишь подчеркивало пустоту, здорово убаюкивая. Я обняла себя за плечи, внезапно почувствовав холод. Огни нашего острова были еще далеко, лишь тусклое желтое пятно на горизонте.
Вапоретто замедлило ход, причаливая к очередной остановке — небольшой деревянной пристани у темного, неосвещенного берега. Казалось, это место было заброшенным. Но на пристани стояли двое.
Мужчины. Молодые, уже изрядно подвыпившие. Они вошли на борт, пошатываясь, громко смеясь и что-то выкрикивая на местном диалекте. Запах дешевого вина и пота донесся до меня сразу. Кондуктор пробурчал что-то недовольное, но не стал вмешиваться.
Мужчины заметили меня. Их взгляды, мутные и наглые, поползли по мне.
— Eh, guarda che bella solitaria! (Эй, смотри, какая красотка одна!) — сказал один, пошире, с татуировкой на шее.
— Vuoi compagnia, bellezza? (Хочешь компании, красотка?) — второй, помоложе, с пьяной ухмылкой, сделал шаг в мою сторону.
Ледяной ком страха встал у меня в горле. Я вжалась в сиденье.
— Non disturbatemi. Lasciatemi in pace, — сказала я, стараясь, звучать уверенно.
Они переглянулись и рассмеялись еще громче.
— Straniera! Russa? Polacca? (Иностранка! Русская? Полька?)
Они приблизились. Я встала, отступая к самому краю борта. За спиной была только черная вода лагуны.
— Отстаньте, — выдохнула я по-русски, уже не рассчитывая, что меня поймут. — Идите вы к черту.
Они, конечно, не поняли. Но тон моей речи их только раззадорил. Тот, что пошире, протянул руку, чтобы коснуться моей пряди волос.
— Morbida… (Мягкие…)
Я резко отпрянула, больно ударившись локтем.
— Оставьте меня в покое, придурки!
И в этот момент на вапоретто ворвался кто-то третий. Он вбежал так стремительно, что я даже не увидела, откуда он взялся. Просто возник, как призрак, между мной и пьяницами. Высокий, в темной толстовке с капюшоном, натянутом на голову.
— FUORI! — прогремел его голос. Низкий, хрипловатый, но полный такой неоспоримой ярости, что оба мужчины вздрогнули и отшатнулись. — Fuori da questo battello, prima che vi spezzi le gambe e vi butti a nutrire i granchi! Andate! SUBITO! (Вон! Вон с этого катера, пока я не сломал вам ноги и не скормил крабам! Валите! СЕЙЧАС ЖЕ!)
Он говорил бегло, с ядовитым, шипящим венецианским акцентом. И в его позе, в сжатых кулаках, в самом появлении было что-то настолько опасное, что пьяная бравада двух мужчин испарилась мгновенно. Они что-то пробормотали, развели руками и, пятясь, почти вывалились обратно на пристань. Вапоретто, не дожидаясь, с грохотом отошел от берега.
Незнакомец неспешно повернулся ко мне. И сбросил капюшон.
Молодой, лет двадцати пяти. Волосы темно-рыжие, густые, непокорные, будто их никогда не касалась расческа. Лицо — с резкими, дерзкими чертами: высокие скулы, твердый подбородок, насмешливый взгляд. В носу и в брови поблескивали маленькие серебряные штанги. А глаза… глаза были ярко-зелеными, как у Эли, но в них не было ее скрытой глубины. Они горели открытым, наглым любопытством. И сейчас они смотрели на меня с таким пристальным вниманием, будто пытались заглянуть в саму душу.
— Allora sei così… (Так вот ты какая…) — произнес он на итальянском, и его губы тронула ухмылка.
Я, все еще дрожа от адреналина, попыталась собраться.
— Scusi? (Простите?)
Незнакомец рассмеялся — коротко, только плечи дернулись. И перешел на безупречный английский с легким американским акцентом.
— А я-то думал, какой ты будешь. Блондинкой? Брюнеткой? Высокой, красивой ли?… — Его взгляд скользнул по моим волосам. — И все-таки блондинка. Натуральная, если не ошибаюсь… Здесь мало натуральных блондинок. Особенно таких… Северных.
Он сделал шаг ко мне. Я отступила, наткнувшись спиной на поручень.
— Не подходите, — сказала я четко.
— Боишься меня? — ухмылка парня стала шире.
— Нет. Просто не люблю, когда нарушают мои личные границы.
— А, границы? — он поднял брови, делая вид, что поражен. — Как это мило. По-северному… Ну ладно. Не буду… пока.
Он прислонился к противоположному поручню, скрестив руки. Но его глаза не отпускали меня.
— Кто вы? — спросила я, настороженно оглядывая его. — И откуда вы меня знаете?
— Знаю? Дорогая, я знаю о тебе все. — Он вытянул слово «все», наслаждаясь моим замешательством.
— Это невозможно.
— Александра Риверсова. Внучка знаменитой и неповторимой Карлотты ди Квези, которую та так долго прятала в холодной России. Сложно не узнать такую. Тем более, что новости разносятся быстро в наших… кругах. И зачем же ты пряталась все эти годы? Такая жемчужина.
Он снова сделал движение, будто собираясь протянуть руку и коснуться моих волос. На его пальцах было несколько металлических колец. Я инстинктивно шлепнула по его руке.