Ашас. Искра Тенебрис

Глава 4

Утром меня разбудил не звонок будильника, а лёгкое прикосновение к плечу. Я вздрогнула и открыла глаза. В сумраке комнаты, озарённой лишь первым сизым светом за окном, стояла бабушка Карлотта. Она была уже одета в строгий костюм цвета зеленого стекла, её седые волосы убраны в пучок. От неё пахло мылом и лавандой.

— Сашулька, пора. Сегодня твой первый день в Академии.

Я села, протирая глаза. В голове ещё стоял гул вчерашних впечатлений — тёмная вода лагуны, наглые глаза Энсела, его слова, как неразгаданная угроза.

— Я уезжаю на совещание преподавателей, — продолжала бабушка, но уже голосом командира. — Барнаби доставит тебя на катере прямо к зданию Академии. Завтрак тебе подадут внизу. И передадут форму.

Она повернулась к двери, но на пороге задержалась.

— И, Саша… Будь осторожна в выборе себе новых друзей. Многие захотят дружить с тобой из-за родства со мной. Ты же понимаешь…

— Да, бабушка. Не волнуйся за это.

— Хорошо.

Дверь закрылась бесшумно. Я осталась одна в огромной комнате, где утренний свет медленно отвоевывал пространство у теней. «Будь осторожна в выборе друзей». Её слова отозвались во мне странным эхом, смешавшись с гулом, который снова начал нарастать в висках — тихий, но настойчивый, будто отзвук далёкого колокола.

Форма оказалась прекрасной. Не просто униформа, а настоящее произведение портновского искусства. Платье-футляр кремового цвета из плотного, приятного на ощупь льна, с длинными рукавами и небольшим разрезом сбоку. На левой стороне груди была вышита золотая эмблема — стилизованный крылатый лев, но не геральдический, а более древний, словно выплывающий из воды. Он обвивал лиру, и весь узор отливал на свету блеском. Форма сидела на мне идеально, наверное, была сшита на заказ. В зеркале я увидела не себя, а кого-то другого — строгую, собранную студентку, принадлежащую этому месту. Это было одновременно и лестно, и пугающе.

Барнаби ждал меня у маленькой частной пристани за садом, где на воде покачивался изящный катер с тёмно-зелёным корпусом и полированным деревом. Он помог мне ступить на борт, его движения были чёткими и элегантными.

— Мисс Александра. Приятного первого дня в Академии.

Мотор заурчал, и мы плавно отошли от берега, оставив позади укрытый туманом остров. Лагуна в этот час была пустынна и молчалива. Лишь чайки нарушали тишину своими пронзительными криками. Барнаби стоял у штурвала, совсем неподвижный, его профиль был обращён к приближающемуся силуэту Венеции.

Академия открылась мне не сразу. Сначала я увидела лишь высокую стену из тёмного кирпича, уходящую прямо в воду. Потом показались ворота — массивные, кованые, с теми же водяными львами на створках. За ними открывался внутренний канал, ведущий в сердце комплекса. Барнаби мастерски провёл катер под низкими арками мостов, и вот мы пришвартовались у широкой мраморной лестницы, уходящей вглубь здания.

Сама Академия была не просто старинной. Она была древней. Её стены, сложенные из грубого облупившегося камня, местами поросли мхом и папоротником. Окна — высокие, стрельчатые, с переплётами из чернёного металла. Но это была не готика соборов, а что-то более старое, более тяжёлое, будто здание выросло из фундамента самого города, впитало его трагедии и тайны. Здесь сильнее пахло сыростью, а ещё слабым, едва уловимым ароматом сушёных трав.

Меня встретили кураторы студентов по обмену — мужчина и женщина в таких же кремовых формах, но с серебряными нашивками. Их лица были приветливыми, но глаза оценивающими. Они выдали мне карту кампуса, расписание, электронный пропуск. Кампус оказался огромным: несколько внутренних дворов-колодцев с колодцами и фонтанами, сады, где росли кипарисы и лавры, даже собственный небольшой парк с гротом. Были библиотеки, лаборатории, спортивный комплекс. И везде — студенты. Они двигались группками или поодиночке, их кремовые одежды мелькали в полумраке галерей. Никакого шума, никакого смеха. Тишина. Та самая, о которой говорила Эли. Но здесь она была иного качества — напряжённой знаниями, насыщенной незримым вниманием.

Моя первая пара — «История и теория искусства Ренессанса» — проходила в аудитории на третьем этаже, в крыле, выходившем окнами на внутренний двор с кипарисами. Я вошла одной из последних. Комната была обшита тёмным дубом, скамьи амфитеатром спускались к кафедре. Уже сидело человек двадцать. Я почувствовала на себе десятки взглядов — быстрых, любопытных, у некоторых откровенно враждебных. Я опустила глаза и пошла искать свободное место.

— Привет, я присяду? — тихий, мелодичный голос прозвучал справа от меня.

Я обернулась. Девушка с огненно-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, с веснушчатым лицом и тёплыми карими глазами улыбалась мне, указывая на место рядом. Я с облегчением опустилась на скамью.

— Да, конечно. — я с улыбкой протянула ей руку. — Я Саша.

— Луна, — её ладонь была мягкой, но в рукопожатии чувствовалась сила. — Я из Лондона. А ты?

— Из Петербурга.

— О, город на воде! Значит, чувствуешь себя здесь почти как дома? — её глаза заискрились доброжелательным интересом. — Не переживай, тут все сначала кажется жутковатым. Как в монастыре для избранных. Но потом привыкаешь. Особенно к тому, что половина преподавателей считает, что они прямые потомки Леонардо да Винчи или, того хуже, самих дожей Венеции.

Я не смогла сдержать улыбку. Луна оказалась тем самым лучом нормальности, в котором я отчаянно нуждалась согреться.

В аудиторию вошла профессорша — высокая, худая женщина лет пятидесяти с лицом аскета и пронзительным взглядом. Её звали профессор Моренти. Она без предисловий начала лекцию, но через пятнадцать минут неожиданно прервала себя.

— Поскольку у нас сегодня есть новые лица, предлагаю представиться. И ответить на вопрос: почему вы выбрали этот курс? Что вы надеетесь здесь найти, кроме зачётных единиц?

Студенты начали называть имена и выдавать заученные ответы про «понимание красоты», «культурный код эпохи» и «инвестиции в эстетическое развитие». До меня очередь дошла, когда я уже почти сформулировала в голове что-то подобающе умное.

Я встала, чувствуя, как под взглядами присутствующих нагреваются щёки.

— Меня зовут Александра Риверсова. Я из Петербурга. Я надеюсь здесь найти… — я запнулась, и тут мои глаза случайно встретились со взглядом Луны. Она незаметно подмигнула. — …Найти не просто знания об искусстве, а ключ. К тому, как художники прошлого видели и зашифровывали в красках и формах не только мир видимый, но и невидимый. Ту… инаковость, что всегда рядом с нами.

В аудитории на секунду воцарилась тишина. Профессор Моренти прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Но прежде чем она что-то прокомментировала, дверь в аудиторию с грохотом распахнулась.

В проёме, залитый светом из коридора, стоял Энсел.

Он был в той же кремовой форме, но на нём она выглядела кощунством. Воротник был расстёгнут, галстук болтался где-то на груди, рукава засучены до локтей, обнажая татуировки каких-то странных знаков. Его рыжие волосы были взъерошены, в ноздре поблёскивала серебряная штанга. Он вошёл, неспешно, с наглой, вызывающей улыбкой, будто был хозяином положения.

— Простите за опоздание, профессор. Задержали неотложные дела. Мирового значения, сами понимаете.

Моренти побледнела от гнева. Её тонкие губы сжались в белую ниточку.

— Мистер Коллинз! Вы опаздываете на мои лекции с завидным постоянством. И ваше «мировое значение» обычно сводится к оттачиванию навыков по нарушению академического регламента.

— О, профессор, вы слишком строги ко мне, — Энсел парировал с притворной скорбью, но его глаза смеялись. Он прошёл вглубь аудитории, его взгляд скользнул по студентам, задерживаясь на некоторых девушках, которые тут же начали поправлять волосы. Потом он увидел меня. Его глаза вспыхнули знакомым наглым огнём, но тут же погасли. Он сел на задний ряд, развалившись с сокрушительным вздохом.

Профессор Моренти, явно раздражённая, но не желая тратить на него ещё больше времени, кивнула мне.

— Продолжайте, мисс Риверсова.

Я, сбитая с толку его появлением, с трудом собрала мысли в кучу.

— Я… верю, что искусство — это не только отражение, но и проводник. И я хочу научиться слышать то, что шепчут нам эти проводники сквозь века.

Я села. Профессор кивнула и вернулась к лекции. Но атмосфера в аудитории с приходом Энсела круто изменилась. Появилось напряжение. А его источник сидел сзади меня, и я физически чувствовала его взгляд, будто два горячих уголька припекали мне спину.

Профессор Моренти, видимо, решив отыграться, стала забрасывать Энсела вопросами по теме лекции — о технике сфумато в работах Леонардо и её философском подтексте. К моему удивлению, он отвечал. Более того, отвечал блестяще. Цитировал трактаты, ссылался на малоизвестные эскизы, проводил параллели с алхимическими практиками того времени. Его ответы выходили далеко за рамки учебной программы, но в них чувствовалась не академическая зубрёжка, а живое, личное понимание.

— …Таким образом, сфумато — это не просто технический приём, — вальяжно развалившись на скамье, говорил Энсел. — Это попытка ухватить саму дымку реальности, переход от материи к духу. Леонардо был не только художником. Он был тем, кто искал трещины в полотне бытия. И кто считает, что он их не находил?

Профессор Моренти скривила губы.

— Романтично, мистер Коллинз. Но не будем приписывать да Винчи оккультных мотивов, которых, как известно…

— А почему бы и нет? — парировал Энсел. — Взять хотя бы его современника, Боттичелли. После кризиса веры он ударился в мистицизм, и его поздние работы — те же «Клевета» или «Мистическое Рождество» — это чистой воды ересь, зашифрованная в аллегориях. Красивая, но опасная ересь.

Тут я не выдержала. Его тонкое, язвительное пренебрежение к Боттичелли, чьи работы я обожала с детства, задело меня за живое. Я обернулась на своём месте.

— Вы грубо упрощаете, — сказала я на всю аудиторию. Весь класс замер. — Боттичелли не ударился в мистицизм. Он искал примирение. Между своей верой, нео-платоническими идеями кружка Медичи и личной трагедией. «Клевета» — это не ересь. Это попытка разобраться в природе лжи и истины через призму классических образов. И в этом его сила, а не слабость.

Наступила тишина. Энсел поднял брови, явно развлечённый. Его губы тронула улыбка.

— О? Кажется, у старины Сандро появилась защитница? Интересно. И на чём основана твоя… уверенность? На учебниках или на чём-то более личном?

— На способности видеть за формой содержание, — парировала я, чувствуя, как закипаю. — Вы говорите о трещинах в бытии. Боттичелли как раз показывал, как сквозь эти трещины может пробиваться свет. Искажённый, да. Но свет.

Мы смотрели друг на друга через несколько рядов скамей. В его глазах плясали весёлые огоньки. Профессор Моренти, к моему изумлению, не прервала нас. Напротив, на её лице появилось выражение живого интереса.

— Прекрасно, — произнесла она наконец. — Два противоположных взгляда, подкреплённые знанием. Это именно то, что нам нужно на этом курсе! — Она обвела взглядом аудиторию. — Внимание, задание. К следующей неделе вы разобьётесь на пары. Каждая пара выберет спорную фигуру или работу эпохи Возрождения и представит две противоположные точки зрения на неё. В формате дебатов. Оценка будет зависеть от глубины аргументации, знания материала и… искусства убеждения.

В классе прошелестел смешанный вздох — часть студентов обрадовалась, часть застонала. Профессор Моренти улыбнулась, и в её улыбке было что-то зловещее, будто она только что изобрела способ пытки.

— А откроет наши дебаты пара, которая уже сегодня продемонстрировала прекрасный полемический темперамент. Мисс Риверсова и мистер Коллинз. Тема — «Сандро Боттичелли: мистик или гуманист?» Мисс Риверсова защищает гуманистическое начало. Мистер Коллинз — мистическое и еретическое. Жду с нетерпением!

У меня внутри всё сжалось. Я медленно обернулась к Энселу. Он уже встал, собирая свои вещи с почему-то довольным видом. Звонок прозвенел, словно поставив точку в моём провале.

Как только профессор вышла, Энсел направился к выходу, но по пути остановился у моей парты. Он наклонился, уперев ладони в столешницу, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло сигаретным дымом и мятной жвачкой. Я невольно отпрянула.

— Ну что, партнёрша, — хмыкнул он, пройдясь злорадным взглядом по моему лицу. — Готовься как следует. Я не собираюсь щадить тебя только потому, что ты внучка нашей начальницы. Напротив. — Он оскалился в улыбке, и в его глазах мелькнул настоящий, неподдельный азарт. — Это будет больно. И очень, очень весело.

Он выпрямился, и тут же к нему прилипли две девушки из первого ряда — обе брюнетки-итальянки, обе смотрящие на него с обожанием. Энсел лениво закинул руки им на плечи, что-то шепнул на ухо одной, потом другой. Те рассмеялись, мельком обернувшись на меня, и вся троица вышла из аудитории, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и всеобщего внимания.

Я опустила голову на парту с глухим стуком.

— Ну и зачем я в это ввязалась? — простонала я.

Луна похлопала меня по плечу.

— Не переживай. С Энселом так у всех. Он как ураган — врывается, всех нервирует, а потом уходит, оставляя после себя разрушения и кучу обалдевших девиц. — Она понизила голос. — Он популярен. Очень. Богатая семья, опасная харизма, умён… и связан с самыми теневыми кругами Академии. Говорят, он практикует ту самую «прикладную энергетику», о которой Карлотта не любит распространяться. С ним лучше не пересекаться. Но, похоже, у тебя уже не вышло, Саш.

— Спасибо, успокоила, — вздохнула я. Но внутри, к своему ужасу, я чувствовала не только страх и раздражение. Там было и азартное щекотание. Вызов был брошен. И я никогда не умела отступать.

Глава 5

Остаток дня прошёл в знакомстве с кампусом, библиотекой (огромной, многоуровневой, с галереями, куда, казалось, не ступала нога человека уже сто лет) и ещё парой лекций. Луна оказалась моим гидом, её весёлая болтовня и искренний интерес ко всему на свете были бальзамом для моей измотанной психики.

Мы договорились встретиться с Эли в главной столовой — просторном зале с высокими сводами, где вместо окон были витражи с абстрактными узорами, напоминавшими то ли морские течения, то ли схемы резонансных частот. Эли уже ждала нас за столиком у дальней стены. Увидев Луну, она широко улыбнулась.

— О, ты уже нашла себе отличного гида! Луна, рада тебя видеть. Не растолковала ли ты уже нашей неофитке все самые постыдные тайны Академии?

— Только самые основные, — парировала Луна, садясь. — Что половина профессоров — скрытые алхимики, что в западном крыле водятся привидения бывших студентов, и что десерты тут отличные.

— На привидения можешь не рассчитывать, — фыркнула Эли, пододвигая мне тарелку с уже наложенной пастой. — А вот насчёт десертов она права.

Мы заговорили о первых впечатлениях. Я рассказала про урок и про злополучные дебаты. Эли скривилась.

— Энсел? О, он обожает такие спектакли. Он будет издеваться над тобой, дразнить, выставлять дурочкой… но если ты выстоишь и дашь ему отпор, он, возможно, начнёт тебя уважать. Возможно. С ним никогда не знаешь.

— А он правда так… опасен? — спросила я.

Эли и Луна переглянулись.

— Он не опасен в том смысле, что ударит тебя или что-то такое, — осторожно начала Луна. — Но у него есть доступ к знаниям и практикам, которые… ну, они не для первого курса. Он играет с огнём. И иногда поджигает этим других.

— А ещё он обаятельный мерзавец, — добавила Эли с какой-то странной горечью в голосе. — Что делает его ещё опаснее.

Наша беседа была прервана внезапным замиранием Эли. Она сидела лицом к входу и её глаза вдруг расширились, потом сузились, сосредоточившись на чём-то позади меня. Я обернулась.

В дверях столовой стояла группа парней в спортивной форме — синие майки и шорты с вышитой эмблемой академического гребного клуба. Они были возбуждены, громко смеялись, вытирая полотенцами лица и шеи. Видимо, только что с тренировки.

И среди них был он.

Тот самый парень. Ночной бегун с лесной тропы. Высокий, с плечами пловца, светлыми, мокрыми от пота волосами. Его лицо, которое при лунном свете показалось мне скульптурным и холодным, сейчас было оживлённым. Он улыбался в ответ на шутку товарища, и эта улыбка преобразила его, сделав моложе, обаятельней.

Эли неожиданно встала и помахала ему рукой.

— Арчи! Иди сюда, чемпион!

Парень — Арчи — заметил её. Его улыбка стала чуть шире, но когда его взгляд скользнул на меня, сидящую рядом с Эли, что-то в его глазах дрогнуло. Та самая тень узнавания, которую я видела тогда, в темноте. Он что-то сказал своим друзьям и направился к нашему столику.

— Привет, — его голос был ниже, чем я ожидала, с лёгкой хрипотцой, будто от недавнего напряжения. — Сегодня я не особо чемпион.

— Не скромничай! — Эли игриво толкнула его плечом. — Знакомься, это Луна, а это Александра, внучка Карлотты. Саша, это мой брат, Арчи.

Он кивнул Луне. Его глаза встретились с моими. И в них не было наглости Энсела, ни весёлого интереса Луны. Был спокойный, изучающий взгляд. Как будто он не видел во мне новую студентку, а сличал с каким-то внутренним образом.

— Привет, — сказал он просто. Его итальянский акцент был мягче, чем у сестры, с лёгким оттенком севера.

— Привет, — выдавила я, чувствуя, как глупо краснею.

— Арчи, ты уже ел? Присоединяйся к нам, — предложила Эли.

Он покачал головой, ещё раз бросив быстрый взгляд на меня.

— Не могу. Нас ждёт разбор гонки. Но… увидимся. — Он сделал паузу, как бы что-то обдумывая. — Добро пожаловать в Академию, Александра.

Он кивнул нам всем, развернулся и ушёл, догоняя свою команду. Но прежде чем выйти из зала, он на секунду задержался у двери и обернулся. Наши взгляды снова встретились через всю длину столовой. Он быстро отвел глаза и исчез в коридоре.

— Ну? — Эли подперла подбородок рукой, смотря на меня с игривым интересом. — Что скажешь о моём брате? Впечатлил? Красавчик он у меня, да?

Я потупила взгляд в свою тарелку, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Он… очень спортивный.

Луна фыркнула.

— Спортивный. Это мягко сказано. Арчи Кастелли — это просто Аполлон, сошедший с фрески. И, между нами, самый недоступный парень тут. С ним никто не может по-настоящему сблизиться. Кроме Эли, конечно. Но ей просто повезло быть его любимой сестрой.

— Он просто стеснительный, — парировала Эли, но в её тоне прозвучала какая-то странная, защитная реакция. — И у него много чего на уме.

Я молча доедала пасту, но мысли мои были далеко. Они метались между дерзкой ухмылкой Энсела и глубоким, молчаливым взглядом его полной противоположности — Арчи. Два полюса. Две загадки.

***

Последняя пара нагнетала напряжение с самого начала. Лаборатория в подвальном крыле пахла формалином и старостью. Нам преподавали не «Основы биологического анализа», как значилось в расписании, а что-то ближе к «Некрохимии для начинающих». У дальней стены, рядом со шкафом, доверху забитым заспиртованными аномалиями, сидела девушка. Длинные смоляные волосы, чёрный водолазный свитер, узкие джинсы. Она внимательно разглядывала на телефоне только что сделанное селфи, на котором она с мёртвенно-серым выражением лица обнимала за плечи подвешенный учебный скелет. Затем она лениво сунула тонкую чёрную сигарету между костяных пальцев скелета, поднесла зажигалку. Щелчок, вспышка. Ещё один кадр для её мрачного архива.