Александра и Хранители Межмирья

— Это Скайлер, — тихо прошептала Эли, плюхаясь на соседний от меня стул. — Не обращай внимания. У неё… своеобразные отношения с жизнью.

Девушка неожиданно обернулась на нас. Её лицо было бледным, глаза — двумя черными бусинами. Она кивнула Эли, а её взгляд, тяжёлый и оценивающий, прополз по мне, будто фиксируя температуру, пульс, уровень страха. Ни тени приветствия.

Лектор скрипучим голосом, рассказывал о том, как по остаткам лимфы в старинном грунте можно определить, был ли художник болен сифилисом, и как это влияло на восприятие им перспективы. Жутко. Скайлер записывала, и её тонкие пальцы с чёрным лаком выводили в блокноте не только формулы, но и какие-то угловатые символы на полях.

За десять минут до конца лекции профессор бесшумно разложил перед каждым по листу.

— Диагностика восприятия. Десять минут. Без обсуждений.

Это не был тест. Это была ловушка для сознания. Нужно было не просто определить эпоху, а почувствовать источник повреждения: сырость, огонь, стресс… или нечто иное. Я уткнулась в лист, пытаясь отключить рациональное мышление и довериться интуиции, тому самому внутреннему гулу, что всегда был на заднем плане. Он нарастал, превращаясь в шум прибоя в ушах. И в этом шуме проступил образ. Не пятно краски. Чёткий силуэт Арчи на фоне ночного леса, а рядом с ним — его тень, живая, ползучая, не совпадающая с контурами его тела. Я резко зажмурилась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Я с силой ткнула карандашом в бумагу, выводя резкий, почти рвущий лист ответ: «Деструкция вызвана не внешним агентом, а внутренним резонансным диссонаансом. Носитель картины был в состоянии экстатического ужаса».

Прозвучал звонок. Мы вышли во внутренний дворик — каменный сад, где влажный воздух уже стелился туманом. Луна нервно теребила кончик своего рыжего хвоста.

— Блин, я, кажется, вообще ничего не поняла, — выдохнула она. — Написала какую-то ахинею про «энергетический вампиризм через портретную живопись».

Скайлер, прислонившись к стене, вздохнула.

— Оценки — это ничто. Песчинка в пустыне твоего существования. В конечном счёте, всё это прах.

Её голос был плоским, лишённым даже намёка на утешение. Констатация факта вселенской бессмысленности.

— Как у вас тут весело. Аж закурить захотелось.

Из-под тёмной арки, словно из самой гущи тумана, материализовался Энсел. Он шёл, засунув руки в карманы, и его рыжие волосы, казалось, впитывали последний серый свет дня.

— Хочешь затащить новых жертв в свое унылое болото, Скайлер?

Скайлер медленно перевела взгляд на Энсела.

— Всё, что ты говоришь и делаешь, лишь подтверждает моё интеллектуальное превосходство, Коллинз.

— Конечно, — отмахнулся он, но уголок его глаза дёрнулся. — Думай так и дальше.

— Почему подошел к нам? Твой элитный круг успел тебя выплюнуть в этом сезоне? — осведомилась Скайлер.

— Как они могут выплюнуть свою же основу?

— Видимо, потому что основа — это не ты?

Энсел замер. Его насмешливый взгляд растаял, сменившись чем-то другим — холодным, аналитическим. Он медленно обвёл нас взглядом.

— Знаете, я оставлю этот разговор для момента, когда мне будет настолько скучно, что захочется выколоть себе глаза. Было… познавательно.

Он сделал шаг к выходу.

— Уже сливаешься? — голос Скайлер прозвучал резко, как удар в его спину. — Не по себе стало в твоём уютном мирке вседозволенности?

Энсел обернулся. И на его лице не осталось ни тени от насмешки.

— Мой «мирок» видит дальше твоего запылённого сознания. Я вижу паттерны. Вижу, как всё связано. — Его взгляд скользнул по Луне, потом впился в меня. — Ты, новенькая, светлячок в этом болоте. Это мило. Но выбирай себе компанию получше в следующий раз.

Он резко развернулся и ушёл. Его шаги быстро затихли в каменных лабиринтах академии.

— Какой же он… исчерпывающий, — произнесла Скайлер, сощурившись.

— Хотя бы не полез спорить с нами и дальше, — вздохнула Луна.

— Ему это неинтересно. Ему интересно жечь напалмом, — поправила её Скайлер.

Я ещё чувствовала на себе его последний взгляд — вражеский, будто я сделала ему что-то плохое.

— Что с ним не так? — спросила я, не в силах сформулировать иначе.

Скайлер наконец оторвала свой безжизненный взгляд от стены и посмотрела прямо на меня.

— Всё. С самого рождения. В нём сломана важная деталь. Та, что отличает людей от… всего остального.

— И что это?

— …Сострадание.

В этот момент из главных дверей потоком вывалилась группа студентов. Среди них, как два ярких пятна, были Арчи и какая-то кудрявая девушка. Она смеялась, запрокинув голову. Арчи нёс её розовую кожаную сумку, рассказывая ей что-то попутно. Но не расслабленно. Скорее… отстранённо. Как будто он физически был здесь, а мыслями — где-то далеко, в тех ночных лесах, где бегает один.

Что-то ёкнуло у меня внутри при виде него — остро и глупо. Я отвела глаза.

Эли, как раз вышедшая из соседней арки, скривила губы в гримасе, при виде своего брата. Она молча подошла ко мне, облокотившись о соседнюю колонну.

— Новая пассия моего братика. Мелоди Донати. Уже месяц пошел их «счастливых» отношений. Ее отец — король полиэстера с озера Комо. Малышка считает, что мир создан для её селфи. И как Арчи умудрился сойтись с этой… куклой?

Мы молча смотрели, как они сворачивают за угол. Арчи не оглянулся. Почему, собственно, он должен был? Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Идиотка. Собралась тут в мистику и искусство окунаться, а сама — как все обычные девчонки, ревную симпатичного парня к его же девушке. И где тут вообще логика?

***

Барнаби ждал меня у пристани, его фигура сливалась с гранитной кладкой. Когда я шла по набережной, спиной ощущала чьи-то взгляды. Не любопытство новичков. Взвешивающий, изучающий взгляд хищников, оценивающих новую особь в стае. Шёпот неподалеку, похожий на шелест листьев: «Внучка Ди Квези… Русская… Интересно, что она унаследовала?…»

Я выпрямила спину, заставив себя идти медленно, будто мне некуда спешить.

Эли, уходя, сунула мне в руку смятый клочок.

— Мой номер. Если станет скучно в четырех стенах на выходных.

Её объятие было коротким, но в нём была теплота.

Лодка Барнаби рассекала воду, уже почерневшую, с легкой вечерней дымкой. Я сидела под тентом, и привычный гул в голове возвращался, но теперь это был не шум, а ритм, совпадающий со всплесками волн о борт. Усталость давила на веки, картины дня всплывали обрывками: пустые глаза скелета, холодный взгляд Энсела, отстранённый профиль Арчи…

— Объезжаем, мисс, — неожиданно прокомментировал маневр лодки Барнаби, слегка поворачивая штурвал. — На главном фарватере… нечто создало помеху.

Мы пошли вдоль дикого, неосвещённого берега. Воздух стал ледяным, запахло тиной, разлагающейся древесиной и… медью. Словно кровью. Гул превратился в болезненную пульсацию в висках.

И тогда я увидела её.

Не в воде. На воде. В трёх метрах от борта, там, где тень от нависших деревьев была гуще ночи, лежало лицо. Девичье. Молодое. Мокрые тёмные пряди волос струились вокруг, как водоросли. Кожа отливала бледностью лунного света. Глаза были закрыты. И из уголка слегка приоткрытых губ выплывала тонкая, непрерывная вереница крошечных пузырьков.

— Боже мой… Барнаби, — мой голос сорвался до шёпота. — Там… кто-то есть. В воде.

Но дворецкий даже не повернул головы. Его руки на штурвале лишь чуть сильнее сжали рукояти.

— Не смотрите туда. В лагуне много теней, мисс Александра. Некоторые из них лишь жаждут, чтобы на них смотрели. Не стоит этого делать.

— Но она… она прямо там!

Я не могла оторвать взгляда. И в этот момент её веки дрогнули и поднялись.

Глаз не было. Только влажные, перламутровые плёнки, отражающие тусклый свет наших бортовых огней. И они были направлены на меня.

Лицо не двинулось с места. Оно просто исчезло. Ушло под воду. На его месте осталось лишь рябящее, тёмное пятно, которое через секунду тоже растворилось.

Катер рванул вперёд так резко, что я едва удержалась на сиденье. Барнаби больше не говорил. Он молча вёл нас к огням палаццо. Только когда мы уже причаливали, он заговорил.

— Здесь есть воды, мисс, которые лучше оставить в покое, — произнёс он, и его голос звучал не как предупреждение дворецкого, а как заклинание старого солдата, знающего, с какой тьмой воюет. — И есть взгляды, которые лучше не ловить. Они имеют привычку отвечать взаимностью. Спокойной ночи.

Он помог мне сойти и я почти бегом бросилась к дверям, чувствуя, как холодная, липкая паника обволакивает меня со спины. Лагуна за спиной лежала тёмной, беззвучной массой. Но её беззвучность теперь пугала меня. Она была полна глаз. И они теперь знали моё лицо. А в кармане, под тканью формы с вышитым золотым львом, лежала бумажка с номером. И я знала, что первое сообщение Эли будет не о моей скуке. Оно будет вопросом, вырванным из самой гущи ночного кошмара: «Что выплывает из каналов, когда туман густеет? И как заставить это не смотреть на тебя?»