Книга II: Соль из костей

- -
- 100%
- +
– Лайса, – сказала она.
– Ранек.
– Тейр.
При имени Тейра мужчина чуть прищурился, словно примерял его к чему-то внутреннему, но ничего не сказал. Только поставил кружку на столешницу и сел на край свободной лавки, не спрашивая разрешения и в то же время, не посягая на чужое пространство.
– Вы не местные, – сказал Мерд. – И всё равно заметили быстро. Значит, либо уже сталкивались, либо у вас один из тех языков, что слышат под коркой.
– Мы пока задаём вопросы, – отозвалась Лайса.
– Хорошо, задавайте.
Она окинула его взглядом так, будто мысленно перебирала сразу десяток способов разговора и выбирала тот, где меньше риска.
– Ты спрашивал о соли по селению. Зачем?
Мерд скосил глаза на солонку у них на столе.
– Потому что эта дрянь редко задерживается в одном месте просто так.
– Ты знаешь, что это?
– Знаю, на что похоже.
– И на что же?
Он на секунду замолчал, будто не любил говорить о таких вещах в комнате, полной чужих ушей.
– На соль, которая долго лежала там, где ей не место. Или росла там, где она не должна была расти вовсе.
Ранек фыркнул.
– Красиво сказано и бесполезно.
Мерд повернул к нему голову.
– Под землёй редко выходит объяснять красиво и полезно сразу.
Тейр всё это время смотрел на него внимательнее, чем на слова. У Мерда были руки не торговца и не трактирного проходимца. Широкие ладони, сбитые костяшки, белёсые рубчики у основания пальцев, въевшаяся в кожу сухость. На одном запястье виднелся старый шрам, похожий на след от оборванной верёвки или троса. И во всём его лице сидела не театральная мрачность, а привычка к долгому слушанию в темноте, когда любой лишний звук может быть важнее света.
– Ты был в копях, – сказал Тейр раньше, чем подумал, стоит ли это произносить.
Мерд посмотрел на него уже без скрытности.
– Был. Долго.
– Поэтому узнал соль.
– Поэтому не стал есть рыбу.
Лайса чуть подалась вперёд.
– Какие копи?
– Старые соляные жилы на западной дуге, – ответил он. – Не те, где сейчас всё выскоблено до сухого дна и таскают только для рыночной нужды. Старые. Глубже. Где воздух умеет сидеть на зубах.
Последняя фраза прозвучала странно точной, и Тейр понял, что Мерд действительно знает вкус подземного воздуха, а не притворяется сведущим ради важности.
– Ты уже встречал такую соль? – спросил он.
Мерд кивнул неохотно.
– Дважды. Один раз в заброшенном штреке, где никто не должен был больше работать. Другой — у людей, которые думали, что купили редкий старый запас за бесценок. В обоих случаях потом находились те, кто начинал слышать или видеть лишнее. Не всякий раз одинаково. Кого-то тянуло в старые голоса, кого-то давила чужая жажда, а одного так перекосило тоской по мёртвому брату, что он три дня просидел у пустого ящика, будто там кто-то спит.
В трактире за ближайшим столом кто-то слишком резко поставил кружку, и Тейр понял, что их слушают уже не тайком. Но никто не вмешался. Люди, живущие рядом с подобным, часто делают выбор в пользу молчания до тех пор, пока молчать возможно.
– Ты поэтому здесь? – спросила Лайса.
– Поэтому тоже. Дошёл слух, что в селении у дороги опять продают соль, после которой язык открывает не те двери. Я пришёл проверить.
– Проверить зачем? Чтобы предупредить? Купить? Забрать?
На этот раз Мерд позволил себе кривую усмешку.
– Хороший у тебя способ разговаривать. Нет, не предупредить. Предупреждения люди съедают хуже, чем дурную соль. Забрать — если бы успел. Посмотреть, откуда она идёт, — вот это ближе.
Тейр почувствовал, как внутри встаёт та самая новая мысль, пришедшая днём, но теперь уже яснее: они больше не одни на следе. И дело даже не в том, что появился ещё один знающий человек. Важнее было другое. След уже двигался навстречу. Соль искали. За ней шли. Значит, мир вокруг этой тайны не спал.
Лайса молчала чуть дольше, чем прежде. Потом спросила:
– Если ты пришёл за источником, почему спрашивал по селению о старых мешках?
– Потому что такие вещи редко лежат на виду. Их прячут там, где стыдно, страшно или лень выбросить. А ещё потому, что я хотел понять, кто пользуется ей по нужде, а кто носит дальше специально.
– И что понял?
Мерд склонил голову к плечу.
– Что в селении её боятся, но не удивляются ей. Значит, след старый. И что кто-то недавно начал брать больше обычного. Это уже не нужда. Это движение.
Ранек коротко переглянулся с Тейром и Лайсой. Каждый из них в этот миг вспомнил склад, разрезанный мешок, свежую верёвку, следы на соляной крошке.
– Ты видел склад? – спросил Тейр.
Мерд внимательно посмотрел на него.
– Значит, и вы уже были там.
– Видел? – повторил Тейр.
– Нет. Ещё нет. Но собирался.
Лайса опустила ладонь на стол плотнее, как делала всегда, когда принимала решение и не любила, чтобы его сбивали случайными словами.
– Тогда пойдём туда вместе. Но прежде ты скажешь, что именно ищешь.
Мерд не отвёл взгляда.
– Не просто соль. Метку на ней. Если она та, о какой я думаю, всё хуже, чем деревенская дурь и плохая еда.
– Насколько хуже?
– Настолько, что след может вести не в селение и не к складу, а в старые соляные пути.
Само это выражение легло между ними тяжело. Тейр не знал ещё всей истории, но почувствовал, как от слов Мерда напряглась Лайса. Значит, старые пути для неё тоже были не пустым звуком.
Они не пошли сразу. Пришлось дождаться, пока в трактире станет меньше посторонних глаз, а хозяин отвлечётся на подвыпившую компанию у окна. Снаружи уже темнело. Вечер собрал над селением тонкий, сероватый сумрак, в котором белёсая пыль на дороге и впрямь казалась соляной коркой. Шли быстро, без лишних слов. Мерд двигался легко, привычно перенося вес тела так, будто всё время считал ногами неровности почвы. От него пахло не рыбой и не трактиром, а холодным камнем, сухим потом, кожей и слабым, въевшимся соляным следом, который не мог принадлежать одной этой деревне.
Уже у склада он остановился на мгновение и просто вдохнул воздух.
– Да, – сказал он. – Здесь.
Внутрь вошли вчетвером. Белёсая сухость ударила по губам так же, как и днём. Но теперь Тейр замечал другое: Мерд вёл себя в складе не как чужак. Он не озирался с обычным отвращением, не кашлял, не ругался, а сразу начал читать пространство глазами и телом, будто это был не деревенский чулан, а знакомая порода в разрезе. Присел у порога, провёл пальцем по соляной крошке, осмотрел следы, потрогал доски у стены, тихо выругался себе под нос, когда увидел разрезанный мешок.
– Так и есть, – сказал он.
Лайса подошла ближе.
– Что именно?
– Брали недавно. И не один раз. Смотри, тут старый разрез, а вот поверх него новый. Один и тот же мешок открывали несколько раз.
Ранек хмыкнул.
– Это и мы видели.
– Но вы, наверное, не заметили вот этого.
Мерд поднял с пола крошечный обрывок тёмной ткани, зацепившийся за занозу в доске. Ткань была плотная, грубая, на краю застыла белая пыль.
– Не местная мешковина, – сказал он. – И не от крестьянского плаща. Это с дорожного капюшона или накладки на плечо. Хорошая ткань, для долгого хода.
Лайса взяла кусочек, растёрла между пальцами, нахмурилась.
– Значит, сюда ходили не только местные.
– Или один местный, который часто выходит далеко, – возразил Мерд. – Но это всё равно дорога, а не просто селение.
Затем он увидел знак на мешке.
Перемена в нём была почти такой же явной, как та, что Тейр заметил у Лайсы. Мерд не ахнул, не отшатнулся, не выругался. Просто всё его лицо как будто осело внутрь. Глаза потемнели, нижняя челюсть сжалась, а пальцы, до того двигавшиеся спокойно и уверенно, на миг замерли над тканью.
– Отойдите от света, – сказал он тихо.
Они сдвинулись, чтобы с окна на метку легла более ровная полоска сумеречного света. Мерд медленно стёр с ткани белёсую корку краем рукава и некоторое время просто смотрел.
– Ну? – не выдержал Ранек.
– Это она, – ответил Мерд.
– Кто она? – жёстко спросила Лайса.
Он поднял голову.
– Метка нижних копей.
Эти слова ударили по тишине склада сильнее любого крика. Тейр увидел, как у Лайсы вновь изменилось лицо, на этот раз без всякой попытки скрыть это сразу. Не страх, нет. Что-то сложнее. Узнавание, злость, и под ними — очень старая насторожённость.
– Ты уверен? – спросила она.
– Настолько, насколько можно быть уверенным в вещи, которую видел только внизу и которую очень не хотел бы видеть снова.
Тейр приблизился на полшага.
– Что значит нижние копи?
Мерд не торопился с ответом. Он ещё раз посмотрел на знак, словно убеждался, что не ошибся во второй раз.
– Это не обычные соляные шахты, – сказал он наконец. – Не те, где просто рубят жилу, сушат и тянут обозами наверх. Нижние копи уходили глубже. Намного глубже. Там соль шла вместе с чёрным камнем, старой водой и пустотами, которых не было на картах. Работали там мало и недолго, потому что оттуда начали возвращаться не все. А потом перестали возвращаться полные обозы.
Последняя фраза словно впиталась в белёсые стены. Тейр почувствовал, как на языке снова поднимается сухой след той давней жажды, но теперь к нему примешивалось ещё и новое — ощущение движения вниз, под землю, туда, где соль перестаёт быть просто пищей и становится чем-то иным.
– Нарасолье, – тихо произнесла старуха от двери.
Никто не слышал, как она подошла. Она стояла на пороге, опираясь на палку, маленькая и тёмная на фоне вечера, и смотрела на знак так, будто тот много лет приходил к ней во снах.
– Нарасолье, – повторила она, и в её голосе было не торжество от собственной правоты, а усталая обречённость человека, знающего, что беда всё-таки догнала нужное имя.
Мерд обернулся к ней.
– Вы ещё произносите это слово?
– Я старая, – ответила она. – Мне уже поздно делать вид, что некоторых мест не было.
Лайса резко спросила:
– Ты знала, что склад связан с нижними копями?
Старуха медленно пожала плечами.
– Знала, что связка старая. Знала, что мешки приходили не с побережья. Знала, что белая корка здесь другая. А названия молодым не говорила, потому что молодые любят искать там, где старые научились обходить. Только теперь уже поздно молчать.
Мерд всё ещё стоял возле мешка, не сводя глаз со знака.
– Кто-то снова поднимает соль по старым путям, – сказал он. – И делает это не случайно. Такую метку не находят в деревенском подполе просто из-за плохого урожая.
– Куда ведут эти пути? – спросил Тейр.
На этот раз ответила старуха, и ответ её прозвучал как давно не произносимый приговор.
– К западу, через сухие увалы и мёртвые солончаки, – сказала она. – Туда, куда караваны давно стараются не ходить.
Мерд медленно кивнул.
– К старому направлению на Шерехский спуск.
Слова были новыми для Тейра, но по тому, как они отозвались в Лайсе, он сразу понял: это не просто география. Лайса выпрямилась так, будто кто-то незримо коснулся старого шрама.
– Ты уверен, что это Шерех? – спросила она.
– Если метка нижних копей настоящая, а не подделка, то да. Старые обозы уходили туда. Те, что потом начали теряться.
В складе снова стало очень тихо. Только где-то под крышей поскрипывала доска, и этот звук казался сухим, почти соляным. Тейр смотрел на мешок, на знак, на лица троих людей рядом и с растущей ясностью понимал: всё переменилось ещё раз. Сначала была странная нота в похлёбке. Потом селение, где соль поднимала мёртвых в живой памяти. Потом склад и следы тех, кто выносил сероватые кристаллы дальше. Теперь появился человек, пришедший за этой солью сам, и вместе с ним тайна разом развернулась в сторону большого мира. За ней уже шли. Её узнавали. Её боялись те, кто видел глубже дороги. И где-то на западе лежало старое направление, которое давно старались забыть караваны.
Тейр вдруг очень ясно почувствовал не только тревогу, но и другой, более жёсткий вкус — вкус встречного движения. До сих пор он считал, что идёт по следу один, пусть и с Лайсой рядом, пусть и с караваном, пусть и с чужими подсказками на пути. Теперь стало ясно, что след идёт навстречу не меньше, чем они к нему. Есть люди, которые знают о глубинной соли. Есть те, кто носит её. Есть те, кто ищет старые пути. Значит, впереди их ждёт не молчаливая тайна, а пространство, где уже ходят другие воли, другие голоса, другие руки.
И от этого дорога перед ним перестала быть пустой.
Глава 5. Цена старого пути
Ночь опустилась на селение не сразу, а медленно, как тяжёлая крышка на котёл, в котором слишком долго держали огонь и потому всё под ней ещё продолжало жить своим остаточным жаром, шевелиться, дышать, подниматься в паре, хотя сверху уже казалось, будто день иссяк окончательно. После разговора в складе никто из них не хотел возвращаться к остальным с видом людей, которым просто немного не повезло с местной солью и деревенскими страхами. Даже Ранек, не любивший длинных рассуждений и туманных тайн, молчал с таким угрюмым сосредоточением, будто уже мысленно проверял ремни, ножи, повозки и лица караванщиков, прикидывая, кто из них выдержит лишнюю дорогу, если дело всё-таки пойдёт дальше, чем хотелось бы. Но сам разговор, главный и по-настоящему нужный, должен был состояться без него, без случайных ушей, без трактирной вони, без местных глаз, которые умели притворяться слепыми только до той минуты, пока рядом не начинали произносить старые названия слишком отчётливо.
Поэтому, когда селение стало затихать, когда в длинном доме улеглись дети, когда хозяйка погасила лишнюю лампу и только очаг у стены ещё держал тусклый, затухающий жар, Лайса вывела Тейра наружу, а оттуда — к старому навесу за домом, где у глиняной стенки стояла низкая жаровня, в которой днём томили воду для скота. Там уже ждал Мерд. Он сидел на перевёрнутом ящике, сгорбившись больше обычного, и смотрел не на огонь, а в темноту за двором, словно даже сейчас частью себя оставался в тех пространствах, где сначала слушают, а потом уже говорят. Ветер тянул с окраины сухую прохладу, и в этой прохладе запах дыма из жаровни мешался с белёсой соляной сухостью так плотно, что Тейр с первых мгновений почувствовал: сегодня ему будет трудно отделять одно от другого. Дым был старый, древесный, горьковатый, живой. Соль же лежала под ним, как сухая кость под мясом, и от этого вся ночь казалась сваренной на слишком долгом, тяжёлом огне.
Лайса не стала тратить время на осторожные вступления. Она села прямо напротив Мерда, упёрлась локтями в колени и некоторое время просто смотрела на него, как человек, заранее решивший не позволять словам расползаться там, где нужна ясность.
– Говори всё с начала, – сказала она. – Без полудосказанностей и красивых страшилок. Что такое нижние копи, откуда эта соль и почему при одном её следе люди начинают звать мёртвых к ужину.
Мерд не обиделся на тон. Скорее принял его как что-то естественное. Он подбросил в жаровню короткую сухую щепку, дождался, пока она занялась тонким рыжим пламенем, и только потом ответил:
– Нижние копи были не одними копями. Так их называли наверху, чтобы не вдаваться в лишние подробности. Для тех, кто торговал солью, это были просто дальние выработки, глубокие жилы, трудная дорога, хороший товар и много возни с подъемом. Для тех, кто работал там, всё было иначе. Ниже обычных пластов шла соль другого рода. Не чище и не дороже по рынку. И не для еды по уму. Она рождалась там, где соль срасталась с камнем, подземной водой и старой пустотой так долго, что переставала быть просто пищей. Некоторые жилы будто держали в себе следы. Не запах даже. Не голос. След присутствия.
Тейр почувствовал, как внутри тихо откликнулся знакомый сухой холод. Не из страха, а из узнавания. Слово «след» легло на всё пережитое за последние дни слишком точно.
– Ты говоришь так, будто это было известно многим, – заметил он.
Мерд повернул к нему лицо, и в тусклом жаре стало видно, как глубоко въелась в кожу у него сухая усталость прожитых под землёй лет.
– Нет, – сказал он. – Известно это было не многим. Но слухов всегда было больше, чем знания. Как и везде. Кто-то говорил, что глубинная соль умеет хранить голос. Кто-то — что в ней задерживается вкус недавно умершего человека, если тот при жизни слишком крепко держался за что-то своё. Кто-то клялся, будто с её помощью можно сварить отвар, после которого на час или на два в доме снова появится тот, кого уже вынесли. Большая часть таких разговоров была пьяной болтовнёй, жадностью или дурью. Только беда в том, что на любую дурь всегда найдутся те, кто захочет проверить её руками.
Лайса слушала неподвижно, но Тейр уже научился видеть, как у неё меняется молчание. Сейчас в нём была не просто настороженность, а старая, плотная собранность человека, слышащего нечто неприятно знакомое.
– Кто проверял? – спросила она. – Лекари? Кухонные повара? Смотрители шахт?
Мерд чуть усмехнулся без радости.
– Все понемногу. Умные от отчаяния, жадные от надежды, и просто безумцы, которым кажется, что смерть — это оскорбление, если она отнимает у них привычное. Были повара, особенно при больших домах и реликтовых кухнях, которые верили, что вкус — последняя нить между человеком и миром, и, если удержать его достаточно крепко, исчезновение можно замедлить. Были лекари, которые пытались через глубинную соль вытянуть обратно тех, кто ушёл слишком внезапно, пока дом ещё не успел остыть от их тела. Были матери, мужья, дети, которые не хотели отпускать. И были просто умники, уверенные, что если природа что-то даёт, то глупо этим не воспользоваться.
Тейр опустил взгляд на жаровню. Тонкие язычки огня облизывали чёрную щепу, и от этого зрелища ему вдруг стало особенно тяжело. Не потому, что слова Мерда были страшными. Их странность была слишком человеческой. Он легко мог представить, как кто-то впервые решается на подобное не из жадности к силе, а из тоски, такой густой и невозможной, что любая нелепая надежда начинает пахнуть спасением. В этом и была опасность. Не в древнем зле, не в чужой воле из подземелья, а в том, что желание удержать любимое почти всегда кажется оправданным до той минуты, когда уже поздно отличить любовь от насилия над тем, что должно уйти.
– И что происходило сначала? – тихо спросил он.
Мерд не ответил сразу. Провёл пальцем по краю кружки, стоявшей у ноги, словно искал в этом движении правильный порядок слов.
– Сначала радовались, – сказал он наконец. – Почти всегда одинаково. Кто-то слышал голос умершего так ясно, что начинал плакать от счастья. Кто-то чувствовал запах его одежды у дверей. Кто-то клялся, будто в похлёбке снова проступил тот самый вкус, который умела делать только мать, жена, сестра или старый повар, ушедший много лет назад. Некоторым даже казалось, что рядом за столом сидит не память, а сам человек. Не телом. Присутствием. Этого хватало, чтобы вера только крепла. Люди говорили: вот, работает, вот, мы были правы, вот, смерть не всё забирает сразу. И именно на этом всё начиналось.
– А потом? – спросила Лайса.
Мерд поднял на неё взгляд.
– А потом память переставала быть памятью. Она начинала требовать места.
Эти слова прозвучали так просто, что от них стало холоднее, чем от любой длинной страшной истории. Тейр вспомнил Ардена, его тихое, почти детское «мам, ты чего опять не ешь?» и то, как никто в доме не закричал, не ужаснулся, не побежал за лекарем, потому что подобное, видно, случалось не в первый раз. Теперь эта сцена раскрывалась перед ним иначе. Не как случайная вспышка чужой тоски, а как часть старого, давно известного рисунка.
– Что значит требовать? – спросил он.
– По-разному, – ответил Мерд. – Сначала только повторением. Человек хочет снова услышать голос и снова ищет ту же соль, ту же еду, тот же привкус. Потом начинает разговаривать с отсутствующим чаще, чем с живыми. Потом в доме для мёртвого оставляют место, лишнюю ложку, чашку, кусок хлеба. Потом живые начинают подстраивать дни под чужое возвращение. А там, где это затягивается, приходит худшее: память становится не ласковой, а голодной. Ей уже мало одного прикосновения. Мало вечера. Мало крошки соли в супе. Она хочет остаться. Хочет, чтобы её кормили вниманием, привычкой, местом за столом, словами, которыми давно надо было проститься.
Лайса слушала, не двигаясь. Лицо её оставалось сухим, но Тейр заметил, как она медленно сжала пальцы на колене так сильно, что побелели костяшки.
– Ты видел это сам? – спросила она.
– Не самое худшее, – сказал Мерд. – Но достаточно. В одной семье старуха полгода солила еду редкой глубинной солью, потому что после неё к ней будто возвращался муж. Не каждый раз, но часто. Сначала она только говорила с ним по вечерам. Потом начала готовить на двоих. Потом перестала закрывать дверь на ночь, чтобы он мог войти. А потом её сын обнаружил, что она уже не различает, кто в доме живой, а кто тот, кого она зовёт. Он пытался выбросить соль. Старуха неделю выла, будто у неё отняли не мешочек кристаллов, а последнее сердце из груди. Кончилось тем, что она ушла зимой босиком к старому солончаку, уверенная, что муж ждёт её там. Нашли только следы и платок.
У Тейра свело горло. Ветер шевельнул тонкий дым от жаровни, и тот на миг лёг ему в лицо. Дым был горячее соли. Соль — суше дыма. Оба вкуса сплелись во рту так тесно, что стало трудно глотать.
– Но ведь это не всё, – сказал он. – Не только люди, которые не могут отпустить. В копях было что-то ещё.
Мерд кивнул.
– Было. Когда стали понимать, что глубинная соль не просто вызывает воспоминание, а задерживает след, кое-кто решил, что этим можно пользоваться не только дома и не только из тоски. Были те, кто пытался сохранять в ней вкус мастеров. Представь повара, который умирает, а ученики верят, что могут удержать через соль его руку, его чувство меры, его память языка. Были лекари, желавшие спрашивать у умерших о травах, ядах, старых болезнях. Были хозяева домов, мечтавшие, чтобы после смерти сильный предок ещё долго стоял за их спиной незримым советчиком. А были и совсем мерзкие люди, решившие, что, если можно удержать след любимого, можно удержать и след полезного. Надсмотрщика. писца. мастера жил. Любого, чьё знание жалко терять.
Лайса медленно выдохнула.
– Как и всегда, – сказала она тихо. – Начинают с любви, кончают хозяйством.
Мерд посмотрел на неё чуть внимательнее.
– Похоже, ты слышала об этом не впервые.
Она не ответила сразу. Некоторое время смотрела в жаровню так, будто в углях можно было прочесть безопасный способ говорить правду наполовину.
– Я слышала обрывки, – сказала она наконец. – Не про нижние копи прямо. Про кухонные дома, где пытались сберегать вкус умерших мастеров. Про старые обряды соления памяти, если выражаться красиво. Всегда считала, что там больше легенды, чем дела.
– Легенда обычно растёт на костях чего-то реального, – отозвался Мерд.
Тейр перевёл взгляд с одного на другую. Теперь ему было особенно ясно, что Лайса знает больше, чем говорила раньше. Не обязательно по собственному опыту. Может быть, по чужим рассказам, по старым слухам, по чьим-то обмолвкам, услышанным в дороге или в доме, где вовремя замолчали. Но знает. И скрывала не из желания им управлять, а скорее по той обычной для неё суровой привычке: не говорить того, что нельзя сразу использовать с толком.
– Почему пути закрыли? – спросил он. – Только из-за этих историй?
– Нет, – ответил Мерд. – Истории сами по себе редко закрывают дороги. Их терпят, пока на них можно заработать. Закрывать начали после исчезновений и возвращений.
Последнее слово прозвучало особенно тяжело. Лайса чуть подняла голову.
– Каких возвращений?
Мерд взял кружку, но не отпил. Просто подержал в ладони, словно тепло дерева помогало не провалиться слишком глубоко в воспоминание.
– Обозы с нижних копей шли нечасто, – сказал он. – Туда было далеко, спуск тяжёлый, подъем ещё хуже, а работать внизу могли не все. Но товар считался редким, и потому его всё равно тянули. Сначала начали пропадать одиночные ходоки. Один ушёл к западному спуску и не вернулся. Потом двое. Потом пропал малый обоз из трёх телег, отправленный забрать старый запас после обвала на верхнем уровне. Через неделю одна телега вернулась сама. Без возниц. Без лошадей. Просто выкатилась к старому посту на полу сломанных колёсах, в белой корке, с мешками соли, которые никто не решился трогать до самого дождя.
Тейр невольно передёрнул плечами, хотя ночь была не холодной. Картина встала перед ним слишком ясно: телега, въезжающая без людей, будто сама память о дороге не захотела пропасть вместе с теми, кто шёл по ней.
– А люди? – тихо спросил он.
– Некоторых находили. Не всегда мёртвыми. И это было хуже.
Лайса больше не скрывала напряжения.
– Говори.
– Один вернулся пешком, – сказал Мерд. – Молодой парень, крепкий, нормальный. Его приняли за спасшегося, напоили, начали расспрашивать. А он будто не понимал, о чём его спрашивают. Сидел у очага, ел без голода и всё время оборачивался на пустой угол, словно там кто-то должен был подойти следом. Через день начал разговаривать с теми, кто пропал вместе с ним. Через три дня ушёл ночью обратно на запад. Больше его не видели. Другого вытащили из расселины у старого подъёмника. Живой, но с таким сухим ртом и языком, будто он не воду пил, а песок. Он всё повторял, что внизу нельзя оставлять никого одного, потому что пустота там сразу начинает просить имя. После этого верхние дороги к копям закрыли официально. Не из милости. Просто поняли, что потери уже больше прибыли.




