Книга II: Соль из костей
- -
- 100%
- +
Тейр сидел неподвижно, чувствуя, как исчезает последняя нелепая надежда, будто история с селением может оказаться местной бедой, глухой, старой и замкнутой в нескольких домах. Теперь за этой солью поднимался целый пласт реального прошлого, и это прошлое было не пыльной легендой, а дорогами, обозами, рабочими, попытками использовать то, что не предназначалось для простого человеческого желания удержать.
– Значит, глубинную соль перестали добывать? – спросил он.
– Открыто — да, – ответил Мерд. – По крайней мере так объявили. Но старые запасы не исчезают сами. Часть спрятали. Часть растащили. Часть просто забыли в тех местах, куда потом уже боялись возвращаться. А потом, как всегда, нашлись люди, которым показалось, что страх стариков преувеличен, а редкий товар не должен просто сгнить в глубине. Всегда находятся такие, кто уверен, что сумеет обмануть старую беду, если подойдёт к ней с умом.
Лайса криво усмехнулась, и в этой усмешке было слишком мало веселья.
– Обычно именно они и кормят её заново.
Мерд кивнул.
– Обычно да.
Некоторое время никто не говорил. Жаровня потрескивала уже тише, огонь подступал к углям, и красные прожилки в древесине напоминали Тейру жилы на разломе горячего камня. Дым стал мягче, но соль никуда не ушла. Наоборот, чем дольше они сидели, тем сильнее Тейру казалось, что сухой вкус под нёбом уже не просто откликается на рассказ, а ищет в нём опору, чтобы укрепиться, обрести форму, название, направление. Он вдруг понял, что слушает не как случайный путник, захваченный чужой историей. С каждым словом Мерда внутри него медленно, но неотвратимо менялось место, из которого он смотрит на происходящее. Раньше его дар был для него способом замечать, распознавать, удерживать правду на языке чуть дольше других. Теперь этого становилось недостаточно. Если вкус действительно слышит то, от чего люди отворачиваются, значит, его дело не кончается на одном распознавании. Иначе весь этот дар превращается просто в проклятие наблюдателя, который умеет назвать беду, но уходит от неё дальше по дороге так же быстро, как все остальные.
– Ты уже решил, да? – спросила вдруг Лайса, не глядя на него.
Тейр повернул голову.
– Что именно?
– Что не сможешь просто уехать утром и оставить это селение за спиной.
Вопрос был задан ровно, без нажима, но оттого в нём было больше силы. Тейр не стал отвечать сразу. Он прислушался к себе, к сухому послевкусию глубинной соли, к словам Мерда о тех, кто хотел удержать голоса, руки, вкусы, присутствие, к Ардену, говорившему с умершей матерью за ужином так, будто весь его голод в тот миг состоял только в одном — ещё раз не быть сиротой хотя бы несколько минут. И понял, что выбора в привычном смысле у него больше нет.
– Да, – сказал он тихо. – Уже решил.
Лайса наконец посмотрела на него прямо. В её глазах не было ни одобрения, ни раздражения. Только усталое, жёсткое принятие человека, который с самого начала ждал именно такого ответа.
– Я знала.
– Ты злишься?
– Нет. Я злюсь не на это.
– А на что?
Лайса провела ладонью по колену, будто стирала с одежды невидимую пыль.
– На то, что дорога опять не даёт пройти мимо спокойно. На то, что я достаточно давно живу, чтобы понимать: если мы сейчас уйдём, соль всё равно пойдёт дальше. На то, что кое-какие слова я раньше считала мёртвыми и лучше бы им такими и оставаться.
Мерд слушал их молча, но Тейр заметил, как внимательнее стал его взгляд при этих последних словах.
– Ты действительно знала о нижних копях больше, чем говорила, – сказал он.
Лайса пожала плечом.
– Не настолько, как тебе, наверное, хочется. Я не была там. И не видела эту соль раньше так близко. Но слышала о западных путях, которые когда-то замолкли не просто из-за обвалов. Слышала, что некоторые реликтовые кухни и старые дома искали особую соль не для хранения рыбы и мяса, а для вещей, о которых потом не любят вспоминать. Слышала, что были места, где память пытались солить, как солят припас на зиму. Мне всегда казалось, что в этих историях слишком много чьей-то красивой боли и слишком мало ремесленной правды. Похоже, я ошибалась.
– Не совсем, – сказал Мерд. – Красивой боли там тоже было достаточно. Люди вообще любят сперва облачить опасную дурь в хорошие слова.
Тейр медленно поднял голову. Вдалеке, за дворами, ветер прошёл по чему-то сухому, и этот шелест вдруг показался ему похожим на тихое пересыпание соли в мешке.
– Если всё так, – спросил он, – почему кто-то снова полез за ней? Не ради же одной деревенской тоски.
– Конечно нет, – ответил Мерд. – Селение — только край. Проба. Место, где старый след ещё можно распознать по чужой боли, прежде чем он уйдёт дальше в дорогу. Если кто-то таскает соль из нижних копей сейчас, значит, у него есть замысел шире одного дома. Может быть, продажа тем, кто всё ещё верит в возвращение. Может быть, работа на чьё-то имя. Может быть, поиск чего-то глубже, чем сам товар. Старые пути не открывают ради мелкой наживы. Они слишком дороги.
– Цена старого пути, – тихо произнесла Лайса, будто пробуя эти слова на вес.
Мерд посмотрел на неё и кивнул.
– Именно. На запад ты не идёшь ради любопытства. Туда тянут либо нужда, либо жадность, либо то упрямство, которое уже почти не отличить от приговора.
Тейр почувствовал, что это относится и к ним тоже, хотя ни один из троих пока не произнёс этого вслух. Он мог бы ещё представить себе, как обычный караван, услышав такую историю, просто прибавляет шаг, решая не связываться с чужим безумием. Но теперь дорога уже вошла в него слишком глубоко. Он видел мальчика, разговаривавшего с умершей матерью. Пробовал соль, в которой жила чужая жажда остаться. Стоял в складе под древней меткой и слышал слово «Нарасолье» так, будто оно раскрыло сухую трещину в самой истории мира. После этого уйти значило бы не осторожность, а трусость перед правдой, которая всё равно не отпустит.
– Тогда мы не уходим, – сказал он, сам удивляясь, насколько спокойно это прозвучало.
Лайса не возразила. Только прикрыла глаза на короткое мгновение, словно внутри уже прикидывала, во что им это обойдётся.
– Не уходим, – повторила она. – Но и не лезем вниз как трое прекраснодушных дураков, которым рассказали страшную историю у костра. Нам нужен путь, припасы, понимание, с кем оставить караван, и ясность, идём ли мы за солью, за людьми или за тем, что прячется глубже всего этого.
– За всем сразу, – сказал Тейр.
– Вот это и есть ответ человека, который ещё ни разу не спускался в старую выработку, – сухо заметил Мерд. – Под землёй нельзя идти за всем сразу. Там даже свет расходуют осторожно.
Но в его голосе не было насмешки. Скорее тень мрачного уважения.
Лайса повернулась к нему.
– Значит, говори, что у нас есть на деле. Не из слухов. Ты был внизу. Что сохранилось? Есть ли проходы? Посты? старые карты?
Мерд долго молчал. Настолько долго, что Тейр уже решил: вот сейчас тот встанет и скажет, что рассказал и без того слишком много. Но мужчина только медленно потёр большим пальцем шрам на запястье и ответил:
– Обычные карты вам не помогут. Даже те, что были когда-то, давно врут. Верхние дороги занесло, часть спусков обвалилась, часть нарочно закрыли. Порода там плохая для памяти наверху. Что на поверхности кажется линией, внизу может оказаться тупиком через год.
– Но ты всё же говорил о старом направлении на Шерехский спуск, – напомнила Лайса.
– Говорил. Потому что это направление знают даже те, кто туда не ходил. Но сам спуск сейчас почти наверняка мёртв или под наблюдением тех, кто таскает соль. Я бы не шёл там.
– А где бы шёл? – спросил Тейр.
На этот раз Мерд посмотрел на него особенно тяжело, будто ответ уже стоил ему дороже, чем он хотел бы признавать.
– Есть другой ход, – сказал он наконец. – Не для обозов. Не на картах. Старый технический спуск, которым когда-то пользовались люди из нижнего обслуживания, пока главный путь ещё работал. Узкий, мерзкий, сыпучий, половина крепей там, наверное, уже сгнила. Но если он жив, через него можно дойти до первого уровня глубин быстрее и тише, чем по старой дороге.
Лайса медленно выпрямилась.
– Откуда ты знаешь?
Мерд отвёл взгляд от неё и впервые за весь разговор показался не уверенным, а внутренне напряжённым, как человек, которому приходится трогать собственную, давно затвердевшую боль.
– Потому что я сам там был.
Тишина после этих слов стала другой. Не выжидающей, а тяжёлой, как перед открытием двери, за которой уже заранее чувствуешь холод.
– Был где именно? – тихо спросил Тейр.
– На первом уровне глубин, – ответил Мерд. – Не в самом сердце нижних копей, не в Нарасолье, если тебе нужно точное слово. Но достаточно глубоко, чтобы потом много лет не спать спокойно в сухие ночи.
Лайса смотрела на него неподвижно.
– И ты до сих пор не счёл нужным сказать это сразу.
– А ты много говоришь о том, что сама предпочла бы оставить дохнуть в прошлом? – ровно спросил он.
Она сжала губы, но не стала спорить. Потому что спорить было не с чем.
Мерд снова перевёл взгляд на жаровню.
– Я был молод, злой и уверен, что под землёй любая тайна поддаётся рукам, если не дрогнуть раньше времени. Мы шли втроём, не по приказу, а по собственной дурости и за чужие деньги. Хотели проверить старый запас у нижнего ответвления, откуда когда-то якобы тянули лучшую глубинную соль. До самого дна не дошли. Один сорвался на осыпи ещё до первого узла. Второй начал слышать шаги там, где нас было только двое. А я добрался до камеры с пустыми стеллажами, белой коркой на камне и таким сухим воздухом, что кровь из носа казалась водой. Я вынес оттуда только одно: знание, что вниз иногда лучше не смотреть долго. И ещё память о входе, который не отмечен ни на одной обычной карте, потому что карту я тогда не брал — я запоминал телом.
Тейр слушал его и чувствовал, как последняя преграда внутри ломается не шумно, а тихо, почти безболезненно. До сих пор у него ещё оставалась детская, цепкая надежда, что правду о глубинной соли можно будет собрать по разговорам, следам, старым мешкам и деревенским молчаниям, не сходя с дороги окончательно. Теперь эта надежда ушла. Перед ними сидел человек, который уже прошёл часть пути вниз и выжил не потому, что там не было беды, а вопреки ей. И этот человек знал скрытый спуск.
– Значит, путь есть, – сказал Тейр.
– Есть, – ответил Мерд. – Только не называй это хорошей новостью.
Лайса медленно провела ладонью по лицу, стирая усталость, которой некуда было деться.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда с рассветом мы не уходим от следа.
Мерд поднял глаза.
– Ты тоже уже решила?
– Нет, – сухо ответила она. – Я просто умею считать. Если оставить всё как есть, соль пойдёт дальше. Если за ней уже ходят другие, они дойдут до того, до чего не должны. Если Тейр чувствует эту дрянь так, как чувствует, значит, он уже вписан в историю по самое горло. А я не люблю бросать своих на полпути даже тогда, когда очень хочу.
Тейр посмотрел на неё с короткой, тёплой болью благодарности, но ничего не сказал. Некоторые вещи лучше не трогать словами, пока они держатся именно так.
Жаровня почти догорела. В темноте за двором ночной ветер тащил сухой шорох, и теперь Тейр ясно понимал: дорога впереди больше не была просто дорогой каравана, где один день сменяет другой, а чудо или беда приходят и уходят вместе с очередным привалом. Перед ними открылся старый путь с собственной ценой, реальной, уже однажды оплаченной людьми, исчезновениями, неправильными возвращениями и памятью, которой дали слишком много места среди живых. И в этом пути его дар больше не мог оставаться просто острым языком наблюдателя. Он становился обязательством. Не красивым призванием, не редкой печатью избранности, а тяжёлой обязанностью идти туда, куда остальные не хотят смотреть слишком долго, потому что там вкус перестаёт быть удовольствием и становится способом не дать миру солгать окончательно.
Когда они поднялись из-за жаровни, ночь уже стояла над селением густая, сухая и внимательная. Мерд затоптал остаток угля каблуком, и в темноте коротко вспыхнула красная искра, похожая на глаз, который тут же закрылся. Никто больше не говорил. Всё главное уже было сказано. Но вместе с этим сказанным в воздухе осталось ещё одно, самое важное: у них теперь был не только след, не только имя и не только страх. У них был скрытый спуск, который не отмечен ни на одной обычной карте, и путь к глубине перестал быть легендой окончательно.
Глава 6. Белый знак на рассвете
Рассвет пришёл в селение не тем мирным, чуть сонным порядком, к которому Тейр уже успел привыкнуть за эти несколько дней, а раньше, суше и тревожнее, будто сама ночь не захотела уходить тихо и вытолкнула утро вперёд прежде времени. Ещё небо только начинало сереть над низкими крышами, ещё в трубах не везде поднялся дым, ещё двор длинного дома хранил ту влажную прохладу, какая держится перед самым первым жаром очага, а по селению уже шёл глухой, неровный шум. Не крик, не паника, не беготня, а то тяжёлое движение голосов и шагов, которое рождается, когда люди обнаруживают не беду в её полном виде, а её след, достаточно явный, чтобы никто не мог дальше притворяться, будто всё остаётся по-прежнему. Тейр проснулся не сразу от звука даже, а от ощущения, что у него под языком вдруг снова проступила та сухая, белёсая нота, которую он уже научился узнавать прежде, чем разум успевает подыскать ей название. Он открыл глаза в полутьме, услышал, как в соседнем углу кто-то торопливо натягивает сапоги, как хлопнула наружная дверь, как Лайса коротко, почти беззвучно выругалась, и уже в следующую секунду понял: ночь успела что-то сделать с их следом раньше, чем они сами решились двинуться.
Он встал быстро, ещё не до конца стряхнув сон, но тело уже двигалось с той собранной ясностью, которая приходит только тогда, когда тревога оказывается не расплывчатой, а настоящей и направленной. Лайса стояла у двери, завязывая ремень на куртке. Мерд, похоже, уже успел выйти, потому что его в доме не было. Хозяйка длинного дома металась у очага не из домашней суеты, а с тем напряжённым раздражением, которое всегда прячет под собой страх.
– Что случилось? – спросил Тейр, хотя внутри уже знал, куда придётся идти.
Лайса не стала притворяться спокойной.
– Склад, – сказала она коротко. – Ночью туда кто-то влез. И не просто влез.
Он кивнул, как будто ответ этот был не новостью, а подтверждением того, что и без слов уже стояло у него на языке.
Снаружи рассвет оказался белёсым, почти мучнистым. Свет ещё не был тёплым, и от этого вся окраина селения казалась присыпанной тонким слоем серой муки. У колодца уже стояли двое мужчин, у сараев переговаривались вполголоса женщины, один мальчишка, которого Тейр прежде видел прячущим глаза, теперь смотрел в сторону края деревни широко раскрыто и не по-детски жёстко. Все взгляды тянулись туда, куда и должны были тянуться, если ночью кто-то полез за тем, что местные слишком долго называли просто солью, чтобы не произносить страшнее звучащих слов.
Они пошли быстро, почти не говоря. Ранек догнал их у поворота между последними дворами, на ходу затягивая пояс.
– Уже видели? – спросил он.
– Нет, – ответила Лайса.
– Тогда посмотрите сами. Дверь выломана не вся, только нижняя створка. Как знали, где и как бить, чтобы меньше шума.
Последние слова остались с Тейром, пока они подходили к складу. Потому что в них было нечто хуже простого взлома. Не голод. Не деревенская отчаянность. Умение. Тот деловой, холодный расчёт, с которым берут не то, что попалось под руку, а именно то, ради чего шли.
Возле склада уже стояло несколько местных, но никто не входил внутрь. Люди держались чуть в стороне, словно само строение после ночного вторжения стало ещё менее человеческим, чем было вчера. Старуха тоже была там. Она опиралась на палку и смотрела на разбитую нижнюю доску так, будто видела не доску, а раскрытый рот старой беды, который снова захотел есть.
Мерд сидел на корточках у порога. Его ладонь лежала на белёсой крошке, глаза двигались по следам быстро и точно, а весь он был собран так, как собираются не от испуга, а от работы, в которой ошибка обходится дорого. Он поднял голову, когда Тейр с Лайсой подошли ближе, и по его лицу сразу стало ясно: худшее не в том, что склад вскрыли, а в том, как именно это сделали.
– Они знали, за чем идут, – сказал он вместо приветствия.
Лайса перевела взгляд на дверь, на выломанную створку, на царапины в соляной корке у порога.
– Сколько?
– Почти всё, что оставалось в мешке, и, может быть, не только из него. Внутри смотрите сами.
Они вошли. Склад пах теперь иначе. Белёсая сухость никуда не делась, но к ней примешался новый след: разорванная ткань, древесная щепа от свежего удара, пот чужих рук и то самое тонкое ощущение пустоты, которое приходит не от давнего запустения, а от того, что отсюда только что вынесли нечто важное. У дальней стены мешок лежал распоротый шире, чем вчера, ткань была ободрана, а вокруг на полу рассыпались сероватые кристаллы. Их было немало, но сам мешок заметно осел. Кто бы ни пришёл ночью, он не рылся и не проверял. Он брал быстро и точно, будто давно знал, где лежит нужное.
Тейр остановился, и сухой привкус под нёбом сразу усилился. Вчера соль здесь звучала как давняя жажда остаться, как чужой след, застрявший в минерале. Теперь к ней примешалось нечто живое, движущееся, ещё не успевшее осесть. Как если бы вместе с кристаллами кто-то унёс часть старой тишины, а та, будучи потревоженной, потянулась следом за своими носильщиками.
– Не крестьяне, – сказал Мерд, поднимаясь. – И не голодные. Голодный брал бы всё, что можно продать или променять. Унёс бы ящик, остатки верёвки, ткань, даже железную скобу, если руки чешутся. Тут забрали только соль и то, чем её быстро увязали.
Ранек кивнул.
– Снаружи след телеги. Лёгкой, но крепкой. Не местная развалюха.
– И что важнее, – продолжил Мерд, – они не боялись трогать груз голыми руками. Вон, смотри.
Он показал на край разорванного мешка. В соляной пыли, осевшей на грубой ткани, сохранились отпечатки пальцев. Не полные, не чистые, но достаточно ясные, чтобы понять: люди работали без перчаток и без суеверной осторожности местных. Это почему-то показалось Тейру особенно дурным знаком. Не потому, что соль должна была обжигать кожу или сразу доводить до безумия. Хуже было другое. Тот, кто приходил сюда, либо уже знал, как держать её при себе, либо считал, что риск стоит взятого груза.
Лайса присела рядом с мешком и провела пальцем над самой кромкой, не касаясь.
– Значит, ждать нельзя.
В её голосе не было больше сомнения, только сухой счёт.
Мерд посмотрел на неё снизу вверх.
– Теперь уже точно нельзя.
Тейр медленно опустился на колени возле рассыпанной соли. Он не хотел трогать её сразу, потому что ещё до прикосновения чувствовал: за ночь что-то в этом вкусе изменилось. Вчера он был древним, сухим, будто мёртвая память, которой случайно дали пройти сквозь еду и разговор. Теперь в нём появилось движение, тонкое и неприятное, как в потоке воды, куда только что бросили камень и круги ещё не успели исчезнуть. Он протянул руку, взял несколько кристаллов, совсем немного, и едва коснулся их кончиком языка.
Вкус открылся мгновенно и так резко, что Тейр непроизвольно втянул воздух. Под старой белёсой сухостью, под камнем, под давней жаждой не исчезнуть лежало теперь новое. Слабое. Почти беззвучное. Не голос и не мысль, а человеческое прошение. Такое тихое, что его легко было бы спутать с тенью собственной жалости, если бы не одна страшная ясность: это не рождалось в нём. Это тянулось за кем-то, как обрывок незавершённого слова, как рука, не успевшая удержать уходящего, как просьба не оставить в темноте. Не требование, не угроза. Именно просьба. От этой слабой мольбы язык у Тейра словно похолодел.
– Что? – сразу спросила Лайса.
Он не ответил в первый миг, потому что слишком ясно почувствовал: соль теперь не просто хранит память, а движется, и с движением её след меняется.
– Там новое, – сказал он наконец. – Она тянется за кем-то.
– За вором?
– Не знаю, за ним ли. Но в ней есть уже не только прошлое. Как будто что-то проснулось и не хочет быть брошенным.
Мерд мрачно выругался вполголоса.
– Я этого и боялся.
– Чего именно? – спросил Ранек.
Мерд перевёл взгляд на рассыпанную соль.
– Когда глубинную соль долго не трогают, она лежит в себе. Дурная, опасная, но лежит. Когда её начинают таскать, делить, солить ей живую еду, пробовать на дороге, она оживает в худшем смысле. Не сама по себе, а тем, что было в ней задержано. Следы начинают цепляться за руки, за язык, за дорогу. Потом эта дрянь уже идёт дальше легче.
Тейр почувствовал, как от этих слов внутри всё собирается в более жёсткую форму. До сих пор след ещё можно было представить как местную беду, старый запас, который по глупости или от нужды дотащили до деревенских столов. Теперь всё стало иным. Кто-то вынес почти весь остаток серой соли. Значит, след пошёл в дорогу. А если пошёл в дорогу, значит, вкус мёртвого действительно способен расползтись по живому миру так же буднично, как расползается по рынкам обычная пищевая соль, переходя из мешка в мешок, из руки в руку, из кухни в кухню.
– Где телега? – спросила Лайса, поднимаясь.
– Увели сразу, – ответил Ранек. – Но след есть.
Старуха, всё это время молчавшая у двери, тихо сказала:
– Не успеете, если будете рассуждать до полудня.
Её голос был сухим, но не злым. Скорее в нём звучала усталость человека, уже знающего, что некоторые дороги не дают времени на благопристойные колебания.
Лайса повернулась к ней.
– Ты слышала ночью что-нибудь?
– Слышала колёса. Не рядом. У края. Думала, опять кто-то тащит муку или дрова через задний проезд, чтобы никого не будить. А теперь вот вижу, что ошиблась.
– Сколько их было?
Старуха пожала плечами.
– Колёса не считают людей. Но шли быстро. И не боялись скрипа. Значит, спешили, но знали, что тут никто не побежит им наперерез.
Это тоже было правдой. Селение давно привыкло не спрашивать лишнего у того, что приходит ночью по старому следу.
Они вышли из склада на уже светлеющую улицу. Теперь рассвет казался менее бледным, но от этого не становился спокойнее. Несколько местных всё ещё стояли поодаль, делая вид, будто просто обсуждают хозяйственные мелочи, хотя каждый взгляд то и дело возвращался к дверям склада. Хозяйка длинного дома тоже подошла, остановилась у колодца и не приближалась. Тейр заметил, как её губы едва шевельнулись при виде рассыпанной соли, будто она произнесла про себя не молитву даже, а старое домашнее отвращение к беде, которую опять не удалось удержать за порогом.
Мерд уже шёл вдоль стены к краю селения, читая землю не хуже книги. Тейр, Лайса и Ранек двинулись следом. След телеги оказался различимым даже для него, хотя обычно такие вещи он замечал хуже Ранека. Колёса были узкие, глубокие, не сельские. Они шли не к основной дороге, а сперва огибали последние дворы, цепляясь за задний проезд, будто тот, кто ехал, не хотел сразу показываться на людях. Кое-где в колее лежала белёсая крошка. Не так много, чтобы назвать это россыпью, но достаточно, чтобы понять: груз везли наспех, и соль уже начала сыпаться из плохо перевязанного мешка или из новой тары.
Тейр присел над одним таким следом и провёл пальцем по белой крупинке, застрявшей в утренней сырости. В обычном свете она выглядела почти безобидно, как рассыпанная мука. Но стоило поднести её к губам, как холодная просьба снова коснулась языка. На этот раз ещё слабее, едва слышно, и именно от этого страшнее. Не как явная боль. Как шёпот, который может однажды стать голосом, если его будут кормить дальше.
– Это уже тянется по дороге, – сказал он.
Лайса остановилась рядом.
– Сильнее, чем в складе?
– Иначе. Не глубже. Ближе к поверхности. Как будто след расправляется.
Мерд обернулся, лицо его сделалось ещё мрачнее.
– Тогда у нас нет даже лишнего дня.
Ранек, молчавший до этого, провёл ладонью по бороде и тихо спросил:
– Вы уже решили идти?
Вопрос был обращён вроде бы ко всем, но Тейр услышал в нём не сомнение, а попытку понять, в какой именно точке расстаются обычная дорога и та, что поведёт вниз.
Лайса посмотрела на след телеги, на уходящую за окраину сероватую колею, потом на Тейра.
– Да, – сказала она. – Решили.
Ранек кивнул, будто и не ждал иного.
– Тогда я поговорю с главой каравана. Ненадолго отделиться можно, если не врать про причину целиком, но и не выкладывать всё. Скажем, что идём проверить товарный след и старый обход, который может привести к неприятностям на маршруте. Это ему будет понятно.
Лайса чуть смягчилась взглядом.