- -
- 100%
- +
Глава
ГОРОД N
История первая. ТРУДНЫЕ ПОДРОСТКИ
1. НАХОДКА
Война кончилась.
Так мне сказали. Врачи в госпитале — когда снимали швы. Чиновники в военкомате — когда ставили печать. Мать по телефону — когда плакала в трубку. Война кончилась, сынок. Иди живи.
Я вышел на гражданку. Купил пакет молока в ларьке. Посмотрел на очередь — женщины с сумками, мужик матерился в телефон. Жизнь.
А через месяц нашёл вот это.
Ночь. Промзона. Свет фар выхватывает из черноты горы мусора, ржавые конструкции, стаю бродячих собак. Они смотрят на меня и молчат. Знают — сюда просто так не приезжают.
В ушах звенит. Тиннитус — подарок с фронта. Я лезу в карман, вставляю наушники, включаю белый шум. Мир становится чище. Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это когда ты перестаёшь слышать собственную голову.
Я выхожу из машины. Дождь. Холодные капли за шиворот. Иду через свалку, и собаки расступаются передо мной, как перед прокажённым. Я для них — чужой. Я для всех чужой.
Девочка сидит за партой.
Старая школьная парта посреди мусорных гор — как памятник. Девочка в школьной форме. Белый фартук, белые банты, голова упала на грудь. Из горла — красное, густое, уже почти чёрное.
Я стою и смотрю.
Банты белые. Как на линейку. Как в первый класс. Только вместо букваря — пустота. И тишина. Только белый шум в наушниках, только дождь по ржавому железу, только мой пульс где-то в висках.
Война не кончилась. Она просто сменила декорации.
Там я знал, кто враг. Там всё было просто: стреляешь — убиваешь — идёшь дальше. Здесь... Здесь враг носит форму. Как я. Враг сидит в кабинете. Враг улыбается тебе в лицо и хлопает по плечу: «Ну что, герой, освоился?»
Я не освоился.
Я обхожу парту. На шее девочки что-то блестит. Наклоняюсь. Армейский жетон. Металл холодит пальцы. Читаю: номер части, группа крови, имя — «Птаха».
Я знаю, кто это.
Вернее — знаю, чей это. В городе есть место, где живут люди с такими жетонами. «Шальные». Ветераны, которых государство списало в утиль. Они живут в заброшенном общежитии на окраине и работают на Палыча — теневого хозяина города. Грязная работа для грязных денег.
Я снимаю жетон. Прячу в карман. Смотрю в темноту — там, за свалкой, мигает неоновая вывеска: «Бар "У Бобра"».
Собака воет. Одна. Остальные молчат.
— Там было проще, — говорю я вслух. — Там был враг. Здесь... все свои. И все чужие.
Я иду к машине. Нужно ехать в отдел. Нужно доложить Громову. Нужно сделать вид, что я всё ещё служу закону.
Хотя я уже не уверен, что закон существует.
2. ОТДЕЛ
Утро. Подвал старой хрущёвки. Стены до середины выкрашены зелёной краской — цвет больничной плитки, цвет тоски. Лампа дневного света мигает. Где-то капает вода. Пахнет хлоркой и дешёвым табаком.
Кабинет полковника Громова. Он сидит за столом — огромный, вислоусый, лысый череп блестит под лампой. Перед ним снимки с места преступления. Он держит один, рассматривает с выражением лёгкой брезгливости, как энтомолог — редкое насекомое.
Я стою навытяжку. По стойке смирно. Как учили.
— Слушай, Юродивый... — Громов откладывает фото. — Красивая была девочка. Как кукла. Ты кукол в детстве любил?
Молчу.
— Нет? Я тоже. Солдатиков больше. Стойких оловянных. Они не ломаются. А куклы... куклы ломаются легко.
Он вздыхает, откидывается в кресле.
— Спишем на бытовуху. Сама виновата. По малолетке шлялась ночью. Понял?
Спишем. Конечно. Здесь всё списывают. Убийства — на бытовуху. Бюджеты — на распил. Совесть — на пенсию. Полковник Громов — гроза района. Гроза и крыша в одном флаконе. Он смотрит на меня и ждёт, что я кивну. Как всегда. Как все.
Я молчу.
— Ты оглох, Юродивый? — он прищуривается. — Или опять звон в ушах? Говорил тебе — сходи к врачу. Спиши на травму. Отдохни.
— Жетон на ней, — говорю я. — Армейский. Это «Шальные». Я знаю их.
Громов медленно поднимается. Стул скрипит под его тяжестью. Он нависает надо мной — от него пахнет одеколоном и почему-то сырым мясом.
— «Шальные» — это моя территория. Я с ними разберусь. Ты — не лезь. Ты у нас теперь кто? Опер районного масштаба. Вот и оперируй. Кражами велосипедов. Драками в «Пятёрочке». А это... это взрослая игра. Понял?
Его глаза смотрят в мои. Две тусклые пуговицы. В них нет угрозы — в них факт. Факт того, что я никто. Винтик. Расходник.
— Так точно, — говорю я.
Поворачиваюсь и выхожу. За спиной слышу, как он берёт телефон. Набирает номер. И перед тем, как дверь закрывается, до меня доносится:
— Твой юродивый учуял след, Родион. Прибери за собой. Или я приберу всех.
Родион. Я запоминаю это имя. Пока не знаю, кто это. Но узнаю.
В коридоре останавливаюсь. Зелёный свет лампы заливает моё лицо. В зеркале напротив вижу себя — человека, которого не помню. Форма сидит плохо. Глаза запавшие. На виске — шрам от осколка.
Там было проще. Там был враг.
Здесь — все свои. И все чужие.
3. КРЕПОСТЬ
«Крепость» стоит на окраине — заброшенное заводское общежитие, каких в нашем городе десятки. Серый бетон, разбитые окна, ржавые пожарные лестницы. Над входом — флаг с надписью «Груз 200 — мы уже мертвы».
Я прохожу через двор. Из окон выглядывают люди в камуфляже. Тихие, опасные. Один сидит на корточках, точит нож и провожает меня взглядом — долгим, недобрым. Я не отвожу глаз. Я здесь не чужой. Я был там, где и они.
Внутри пахнет тушёнкой, оружейным маслом и сыростью. В углу горит керосинка. На стенах — шевроны с черепами, фотографии погибших, наспех распечатанные на принтере. Мальчики, которые не вернулись.
Шрам встаёт мне навстречу.
Пол-лица в ожогах — розовая, стянутая кожа, левый глаз закрыт мутным протезом. Правый смотрит остро, цепко. Он старше меня лет на десять. Сержант. Легенда. Он вытащил меня из-под обстрела под Бахмутом. Я был оглушён, ранен, ничего не соображал. А он взвалил меня на спину и тащил три километра. Пули свистели — он шёл. Мины рвались — он шёл. Я говорил: «Брось меня, сержант, я — груз двести». Он отвечал: «Заткнись, Юродивый, ты ещё поживёшь».
Я пожил. И вот пришёл. По другую сторону.
Мы обнимаемся. Крепко. Без слов. Слова между нами не нужны — мы говорили их там, под огнём.
— Здорово, Илюха, — говорит он, отпуская меня. — Садись. Чай будешь? Или что покрепче?
— Я по делу, Серёга.
Я кладу на стол жетон. Металл звякает о дерево.
Шрам смотрит. Его лицо не меняется — только протез чуть дёргается, как будто мёртвый глаз хочет увидеть то, что видит живой.
— Птаха. Пацан мой, — тихо говорит он.
Он поворачивает голову в угол. Там, на матрасе, свернувшись калачиком, спит парень. Совсем молодой. На нём бушлат, в ушах — наушники, из которых тихо сочится шум дождя. Руки даже во сне трясутся — мелкой, непрерывной дрожью.
Двадцать три года. Вернулся месяц назад. Не спит без наушников — дождь заменяет ему тишину. На войне дождь — это затишье. Передышка между обстрелами. Здесь, на гражданке, дождь — это единственный способ не слышать голоса. Те, что остались там.
Я его понимаю. Я сам живу с белым шумом в ушах.
— Птаха! — громко зовёт Шрам. — Подъём.
Парень вздрагивает, просыпается мгновенно — привычка. Смотрит испуганно, рука дёргается к несуществующему автомату. Потом узнаёт Шрама, меня — и выдыхает.
— Вчера ночью где был? — спрашивает Шрам.
— В «У Бобра». С Димоном и Котом. Пиво пили. А что?
— Девочку убили. На свалке. Твой жетон на ней.
Птаха бледнеет. Его руки начинают трястись ещё сильнее. Смотреть на это больно — как будто у человека внутри работает какой-то сломанный мотор.
— Я не... Я не знаю... Какой жетон? У меня украли... Неделю назад... Я хотел сказать, но думал — фигня, ну жетон, у всех есть...
Он заикается, почти плачет. Ему двадцать три, а он выглядит на сорок. Война старит быстрее времени.
— Он не врёт, — говорит Шрам мне. — Птаха бабу пальцем не тронет.
— Я знаю. — Я смотрю на парня. — Я не за ним пришёл. Мне нужна помощь. Кто-то убивает и вешает на вас. Птаха проведёт меня по вашим точкам. Поможет найти настоящего.
Шрам долго смотрит на меня. В его глазу — взвешивание. Что перевесит — старая дружба или новое недоверие?
— Мы теперь по разные стороны, мент, — говорит он наконец. — Но ты был нашим. И Птаху я тебе дам. Только если что случится с пацаном...
— Я знаю. Шкуру снимешь. Лично.
— Именно.
Мы пожимаем руки. Моя — в полицейской форме, чистая, без шрамов. Его — в ожогах, наколках и крови. Две руки. Две стороны одной войны.
Я понимаю его. Здесь, на гражданке, у них нет ничего, кроме друг друга. Палыч дал им крышу и деньги. Менты плюют в спину. Обычные люди шарахаются на улице. Они — «Шальные». Ничьи. И если умирает один — отвечают все. Закон стаи. Закон войны.
Единственный работающий закон в этом городе.
4. БАР «У БОБРА»
Вечер. Бар на первом этаже хрущёвки. Неоновая вывеска «У Бобра» мигает розовым — единственный цвет в этом чёрно-белом мире.
Внутри — прокуренное помещение, липкие столы, из колонок хрипит советская эстрада. Здесь все: менты в штатском, братва в спортивных костюмах, ветераны с шевронами. Дым стоит столбом, хоть топор вешай. В углу играют в нарды — кости стучат как пули.
Мы с Птахой сидим за столом у стены. Перед нами — две кружки пива, нетронутые. Птаха нервничает, колено под столом ходит ходуном.
— Зачем мы здесь? — спрашивает он. — Я не хочу...
— Здесь все всё знают. Бармен — стукач. Официантка — бывшая братвы. Вон тот, в углу, стучит Громову. А тот, у стойки, — Палычу. Если убийца — кто-то из местных, мы узнаем.
Дверь распахивается.
Входит Филя.
Тощий, вертлявый, с прыгающей походкой. На голове — розовая панамка Prada. Золотая цепь поверх спортивной кофты. Кроссовки Dolce & Gabbana, заляпанные грязью. С ним трое — Диман, Кекс и здоровенный амбал Боксёр.
Филя. Погоняло «Шестёрка». Правая рука Палыча, но не та, что в дорогих перстнях, а та, что в крови по локоть. Грязная работа для грязных людей. Одержим хайпом, ведёт стримы, мечтает стать авторитетом. Но ума не хватает. Такие опаснее всего — чем глупее, тем злее. Им не нужна причина для жестокости, им нужен повод.
Филя замечает Птаху. Ухмыляется. Я вижу, как в его голове проворачивается мысль — медленно, со скрипом, как несмазанный механизм.
— О! — орёт он на весь бар. — Гляньте, кто тут! Герои! Защитнички!
Он идёт к нашему столу, вихляя бёдрами. Его свита — за ним.
— Чё, Птаха, пришёл пивка попить? А ты в курсе, что тут всё платно? Или думаешь, тебе как ветерану медаль нальют?
Птаха сжимает кружку. Молчит. Костяшки белеют.
— Чё молчишь, контуженный? — Филя наклоняется ближе. От него разит перегаром и дешёвым одеколоном. — Там, на войне, ты крутой был. А тут — ноль. Без денег, без баб, без мозгов. Ты зачем вообще вернулся? Там бы и остался. Меньше бы проблем.
Он берёт со стола кружку Птахи. Пьёт из неё, глядя ему в глаза. Потом выливает остатки пива ему на голову. Медленно, с наслаждением.
Тишина. Только музыка из колонок — «Луч солнца золотого...».
Есть момент. Он всегда один. Секунда между «терпеть» и «убить». На войне я научился его замечать — в глазах противника, в подрагивании пальца на спусковом крючке. Здесь я почти забыл это чувство. Но сейчас вижу его в глазах Птахи. Зрачки расширяются. Дыхание останавливается.
Момент настал.
Птаха срывается.
Он не кричит. Не угрожает. Он просто хватает вилку со стола и вонзает Филе в щёку. Один удар. Быстрый, как выстрел.
Филя орёт. Кровь брызжет на розовую панамку — ярко-красное на ядовито-розовом. Красиво, если вдуматься. Если уметь видеть красоту в насилии.
Боксёр бросается на Птаху. Я подсекаю его ногой — профессионально, с оттяжкой. Он валится, хватаясь за колено.
Диман и Кекс наваливаются толпой. Птаха дерётся как зверь — он не думает, его тело помнит. Удар головой в переносицу — хруст. Стул ломается о спину Димана. Осколки кружки входят Кексу в плечо.
Я работаю рядом — спокойно, без эмоций. Захват. Болевой. Короткий удар в висок. Тела падают одно за другим.
Бармен прячется за стойкой. Кто-то орёт. Кто-то пытается вызвать подмогу. Музыка продолжает играть — «Луч солнца золотого» под аккомпанемент ломающихся костей.
В финале Птаха сидит верхом на Филе. Он методично бьёт его лицом об пол — раз, другой, третий. Лицо Фили превращается в кровавую маску. Розовая панамка валяется рядом — уже не розовая, а бурая.
— Хватит! — я хватаю Птаху за плечи. — Хватит, я сказал!
Он не слышит. Он в трансе — там, на войне, где враг должен быть уничтожен полностью. Я даю ему пощёчину. Голова дёргается. Он замирает, смотрит на свои руки, перепачканные кровью чужого и своей, и его начинает трясти.
— Братан... — шепчет он. — Я... я что... я преступник теперь?
— Ты — свидетель, — я выволакиваю его через чёрный ход. — Идём. Быстро.
За спиной остаётся бар, полный дыма и стонов. Филя лежит в луже крови. Он ещё жив. Он хрипит сквозь сломанные зубы:
— Ты труп, контуженный... Ты — ноль... Я до тебя доберусь...
Я знаю — доберётся. Такие всегда добираются. Но не сегодня.
Сегодня мы уходим через чёрный ход.
5. НА СТУПЕНЬКАХ
Ночь. Дождь. Мы сидим на ступеньках у чёрного хода. Птаха курит. Его руки дрожат так, что сигарета прыгает, выписывая в воздухе нервные траектории. С фильтра срываются капли крови — не его.
Я смотрю на город. Серые коробки домов, жёлтые окна, неон, мокрый асфальт. Дождь смывает кровь с моих ботинок, но не с памяти. Этот город умеет прятать грехи. Складывает их в подвалы, как старую мебель, как ненужные вещи. А потом, в самый неподходящий момент, достаёт и показывает.
— Я не хотел, — говорит Птаха. Голос глухой, как из-под земли. — Он сам... Я просто... Я там был нужен. Понимаешь? Нужен. А тут... Тут я кто? Груз двести. Только живой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.