- -
- 100%
- +
Он улыбнулся своим мыслям и закрыл глаза. За окном шуршала весенняя капель, а в голове звучала новая мелодия — светлая, чистая, как надежда на встречу.
Спокойной ночи, Тома. Спи спокойно в своём Лионе, на своих мостах, под своим небом. Мы скоро встретимся.
23. День рождения Николя.
Вновь настал день рождения Николя — ему исполнилось четырнадцать. Год пролетел как один миг — столько всего случилось, столько изменилось, что казалось, будто прошла целая жизнь. Война ещё не кончилась, но конец её уже чувствовался в каждом весеннем дне, в каждой капели, в каждом солнечном луче, который становился всё щедрее и теплее.
Утро началось с поздравлений.
Николя проснулся оттого, что мать поцеловала его в лоб. Он открыл глаза и увидел её улыбающееся лицо — счастливое, без тени вчерашней усталости.
— С днём рождения, сынок, — сказала она. — Четырнадцать лет. Совсем взрослый мужчина.
Она протянула ему небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. Николя развернул его и увидел книгу — сборник стихотворений, потрёпанный, с пожелтевшими страницами, но такой тёплый и живой, будто держал в руках не бумагу, а кусочек чьего-то сердца.
— Это самые добрые и лучшие стихи, — сказала мать, садясь рядом на край кровати. — Я читала их в детстве. Они помогают человеку познать этот мир с доброй стороны. В них нет войны, нет зла. Только любовь, природа, надежда. Я хочу, чтобы ты тоже их прочитал.
Николя пролистал несколько страниц. Стихи были красивыми — про закаты, про птиц, про материнскую любовь. Он закрыл книгу, прижал её к груди и прошептал:
— Спасибо, мама. Я буду беречь её.
Бабушка Зара подошла следом. Она выглядела бодрее, чем обычно, хотя боль во рту ещё не прошла до конца. В руках у неё была аккуратно сложенная рубашка — светлая, с мелкую клетку, из хорошей ткани.
— Это тебе, мой цыганёнок, — сказала она, вручая подарок. — Долго на неё копила. По чуть-чуть откладывала, по монетке. Хотела, чтобы у тебя была красивая вещь. Ты теперь взрослый, тебе нужно хорошо выглядеть.
Николя развернул рубашку. Она пахла крахмалом и ещё чем-то домашним, бабушкиным, тёплым. Он прижал её к щеке, и ему показалось, что он слышит запах прачечной, в которой бабушка работала столько лет.
— Спасибо, бабушка, — сказал он, обнимая её. — Я буду носить её в самые важные дни.
Последним подошёл отец.
Клод был немногословен, как всегда, но в его глазах светилась такая гордость и такая любовь, что Николя почувствовал, как у него защипало в носу.
— Сынок, — сказал отец, кладя тяжёлую руку ему на плечо. — Ты вырос. Ты стал мужчиной, хотя война не дала тебе нормального детства. Но ты не озлобился, не сломался. Ты остался добрым и чутким. Этим ты силён.
Он достал из кармана маленькую коробочку, протянул Николя. Внутри, на кусочке ваты, лежал серебряный крестик на тонкой цепочке — скромный, без излишеств, но такой красивый.
— Человек силён благодаря своей вере, — сказал отец. — Не важно, во что ты веришь — в Бога, в людей, в музыку. Главное, чтобы вера была. Она поможет тебе в трудную минуту. Носи его.
Николя взял крестик, надел цепочку на шею. Металл был прохладным, но быстро согрелся от тела. Ему показалось, что вместе с этим крестиком на него легла какая-то новая, спокойная сила.
— Спасибо, папа, — сказал он, обнимая отца. — Я буду носить его всегда.
Мать вытерла слёзы, бабушка Зара кивнула одобрительно, а отец, чуть смутившись от собственной торжественности, отошёл к окну.
— Ну что, — сказал он, — пора завтракать. Именинника нужно кормить.
В доме культуры Николя ждал ещё один сюрприз.
Когда он вошёл в актовый зал, оркестр уже сидел на своих местах — но вместо того, чтобы начать репетицию, все вдруг заулыбались и захлопали в ладоши. Люсьен Бернар вышел навстречу с широкой улыбкой.
— С днём рождения, Николя! — сказал дирижёр, пожимая ему руку. — Четырнадцать лет — это серьёзно. Ещё немного, и ты нас перерастёшь.
Он сделал знак, и кто-то из музыкантов вынес из-за кулис поднос с выпечкой — свежие, румяные булочки, которых в прошлом году дали всего одну. Теперь их было целых четыре.
— Оркестр тоже не забывает своих, — сказал Люсьен, ставя поднос на стул. — В этом году нам повезло больше. Угощайся, делись с друзьями.
Николя смотрел на булочки и не верил своим глазам. Четыре штуки — целое богатство. Он чувствовал, как у него перехватывает дыхание от благодарности.
— Спасибо, — сказал он, кланяясь оркестру. — Спасибо вам всем.
— Играй лучше, — буркнул Жерар из-за рояля, но в его голосе не было злости. — Будет ещё повод дарить выпечку.
Все засмеялись, и репетиция началась. Но играли сегодня с особым подъёмом — чувствовалось, что все хотят сделать этот день особенным для Николя. Даже Жерар ни разу не сделал замечания.
После репетиции Николя вышел на крыльцо — и там его ждали друзья.
Луи, Пьер и Марк стояли втроём, пряча что-то за спиной. У всех троих были загадочные, чуть смущённые лица.
— Ну что, именинник, — сказал Луи, выступая вперёд. — Мы тут посовещались и решили, что один подарок от всех — это лучше, чем три маленьких.
Он вытащил из-за спины небольшую коробочку, обёрнутую в крафтовую бумагу. Протянул Николя.
— Открывай.
Николя развернул бумагу и открыл коробку. Внутри, на бархатной подложке, лежали часы. Не новые, с потёртым ремешком и чуть помутневшим стеклом, но настоящие — с циферблатом, со стрелками, с тихим, ровным тиканьем.
— Это отцовские, — сказал Луи, пряча глаза. — Старые. Он хотел их выбросить, а я попросил. Почистил, настроил. Теперь они работают. Дарю.
Николя смотрел на часы и не верил. Такой подарок он не мог себе даже представить. Часы — это не булочка, не книга, не рубашка. Это почти роскошь.
— Луи, я… — начал он, но Пьер перебил:
— Только один уговор, Николя. По правилу: когда даришь часы, нужно отдать одну монетку. Иначе они стоять будут. Или счастье уйдут. Так говорят.
— Не знаю, правда или нет, — добавил Марк, — но лучше перестраховаться.
Николя улыбнулся, полез в карман и нащупал там одну из монеток — ту самую, не бабушкину, не ту, что подарил Луи, а другую, мелкую, которую заработал сам, когда чистил снег соседям.
— Вот, — сказал он, протягивая монетку Луи. — Спасибо за подарок. И за совет.
Луи взял монетку и спрятал в карман.
— Теперь всё честно, — сказал он. — Часы твои. Носи на здоровье.
Николя надел часы на руку. Ремешок был чуть великоват, но это не имело значения. Часы тикали — ровно, спокойно, как сердце. И казалось, что вместе с ними время теперь будет течь по-другому — не военное, не торопливое, не тяжёлое, а обычное, человеческое.
— Ребята, спасибо вам, — сказал Николя, глядя на друзей. — Вы лучшие. Я вас очень люблю.
— И мы тебя, — ответил Пьер. — А теперь давай булочки делить. Мы с утра не ели.
Они расселись на крыльце, разломили булочки на всех, и даже маленькие кусочки казались огромным пиршеством. Весеннее солнце грело лица, где-то пели птицы, и в воздухе пахло оттаявшей землёй и надеждой.
Николя сидел на ступеньках, болтал ногами, смотрел на новых друзей, на старые часы на руке, на крестик на груди и чувствовал, как счастье переполняет его. Четырнадцать лет. Ещё год — и он станет совсем взрослым.
Но сегодня он был просто счастливым мальчишкой, у которого есть семья, друзья, музыка и целая жизнь впереди. А что ещё нужно для счастья?
— Ты чего задумался? — спросил Луи, жуя булочку.
— Думаю, что это лучший день рождения в моей жизни, — ответил Николя.
— Точно лучший? — усмехнулся Пьер.
— Точно, — кивнул Николя. — Пока — лучший.
Он посмотрел на часы. Стрелки показывали половину четвёртого. Было ещё много времени до вечера. Много времени, чтобы быть счастливым. Много времени, чтобы жить.
Николя улыбнулся и откусил свой кусочек булочки. Она была сладкой. Настоящий праздник. Настоящая жизнь. Настоящее счастье.
24. Знакомство с родителями.
Через несколько дней после дня рождения Николя случилось неожиданное. Он уже собирался уходить из дома культуры после репетиции, когда к нему подошёл взволнованный Луи. Друг выглядел непривычно растерянным — мял в руках край куртки, переминался с ноги на ногу и явно не знал, с чего начать.
— Николя, — сказал он наконец, — у меня к тебе странная просьба.
— Какая? — удивился Николя.
— Мои родители… — Луи запнулся, вздохнул. — Они хотят с тобой познакомиться. Официально. Приглашают в гости. Завтра вечером.
Николя опешил.
— Со мной? — переспросил он. — Зачем?
— Они узнали, что мы дружим, — ответил Луи, пожимая плечами. — И ещё они слышали, как ты играешь. Отец сказал… — он поморщился, как от зубной боли, — отец сказал, что «такой талант нельзя оставлять без внимания». Дословно. Я сам не понял, что это значит, но он настроен решительно.
Николя почувствовал, как внутри зашевелилось неприятное беспокойство. Он помнил рассказы Луи о его отце — строгом военном офицере, который не терпел возражений. О матери — красивой, но холодной и высокомерной. Идти в этот дом совсем не хотелось.
Но Луи был его другом. А отказывать другу Николя не умел.
— Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я приду.
На следующий день Николя надел новую рубашку — ту самую, которую подарила бабушка Зара. Причесался, вымыл руки, почистил ботинки. Бабушка, увидев его сборы, понимающе кивнула.
— К важным людям идёшь, цыганёнок?
— К родителям Луи, — ответил Николя, поправляя воротник.
— Держись спокойно, — посоветовала бабушка. — Говори правду, смотри в глаза. И не бойся. Ты — мой внук. Ты ничего не боишься.
Он поцеловал её в щёку и вышел.
Дом Луи находился в центральной части города — большой, каменный, с высокими окнами и чугунной оградой. Не то чтобы особняк, но явно дом богатой семьи. Николя постоял у ворот, собираясь с духом, потом нажал на кнопку звонка.
Дверь открыла служанка — пожилая женщина в строгом чёрном платье. Она окинула Николя быстрым, оценивающим взглядом и молча жестом пригласила войти.
Внутри было просторно и холодно — не от температуры, а от какой-то неприступной, официальной атмосферы. Высокие потолки, тяжёлые шторы, блестящий паркет, на стенах — портреты в золочёных рамах. Всё здесь кричало о достатке, но ничто не говорило о доме. О тепле. О жизни.
— Проходите, — сказала служанка, останавливаясь перед дверью в гостиную. — Вас ждут.
Николя переступил порог.
В центре комнаты, у камина, стояли двое. Мужчина и женщина.
Отец Луи оказался именно таким, как описывал друг — высокий, подтянутый, с идеально прямой спиной и сединой на висках. Мундир сидел на нём безупречно, сапоги блестели, а глаза — холодные, серые — смотрели на Николя так, словно перед ними стоял новобранец на смотре. Он не улыбался. Он вообще, казалось, не умел улыбаться.
Мать Луи сидела в кресле, положив ногу на ногу. Красивая женщина с идеальной укладкой и дорогим платьем, но лицо её было таким же застывшим, как у мужа. Она рассматривала Николя с лёгким любопытством, но без всякого тепла — как рассматривают необычную вещь в витрине.
— Так это и есть тот самый юный талант? — спросила она, чуть приподняв бровь.
— Николя, — представился мальчик, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Здравствуйте.
Отец сделал шаг вперёд и протянул руку. Рукопожатие было крепким, сухим, по-военному коротким.
— Меня зовут полковник Дюран, — сказал он. — Мой сын много о вас рассказывал. Мы решили, что должны познакомиться с человеком, который так влияет на нашего Луи.
— Я… я не влияю, — ответил Николя. — Мы просто друзья.
— Друзья, — повторил полковник, и в голосе его прозвучало что-то недоверчивое. — Что ж, садитесь.
Николя сел на край предложенного стула. Прямо, не горбясь, как учила бабушка. Руки положил на колени, сжал их в замок, чтобы не дрожали.
Разговор был тяжёлым.
Полковник расспрашивал о семье Николя — кто родители, где работают, есть ли у них дом. Услышав, что отец работает на заводе, а мать — учительница, он чуть заметно поморщился. Узнав, что бабушка — цыганка, он вообще замолчал на несколько секунд.
— Цыганка, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — И вы учитесь играть на скрипке?
— Я играю в оркестре дома культуры, — ответил Николя, стараясь держаться уверенно. — Учусь у месье Жерара — он пианист. И у дирижёра Люсьена Бернара.
Мать Луи всё это время молчала, только изучающе разглядывала Николя. Потом вдруг спросила:
— А вы не думали, что вашему другу с вами не по пути? Луи должен делать карьеру, а не бегать по дворам с какими-то…
— Мари, — перебил её полковник, но в голосе его не было резкости. Скорее усталость.
Николя почувствовал, как кровь прилила к щекам. Ему хотелось ответить, сказать что-то резкое, защитить Луи, защитить их дружбу. Но он сдержался.
— Луи сам выбирает свой путь, — сказал он спокойно. — И я уважаю любой его выбор.
В комнате повисла неловкая тишина.
Потом полковник поднялся.
— Благодарю, что пришли, — сказал он сухо. — Луи вас проводит.
Николя понял, что аудиенция окончена. Он встал, поклонился — сначала отцу, потом матери — и вышел из гостиной.
Луи ждал его в прихожей. Он стоял, прислонившись к стене, и лицо его было мрачным.
— Прости, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Я знал, что так будет. Они не умеют иначе.
Они прошли несколько кварталов в молчании. Только когда дом родителей скрылся из виду, Луи выдохнул — глубоко, с облегчением.
— Ну как? — спросил он. — Очень страшно?
— Не очень, — ответил Николя. — Но ты прав. Они… холодные.
— Холодные — это мягко сказано, — горько усмехнулся Луи. — Отец — как статуя командора. Мать — как фарфоровая кукла. Они не живые. Они… функционируют.
Он остановился, сунул руки в карманы и уставился в землю.
— Знаешь, что сказал отец, когда я вчера заикнулся о море? «Глупости. Ты будешь музыкантом, как я решил. И точка». Даже не спросил, хочу ли я сам. Просто решил. И всё.
Николя слушал. В груди у него поднималась волна сочувствия и гнева — гнева на этих людей, которые не видели в своём сыне живого человека.
— Луи, — сказал он, положив руку на плечо друга. — Ты должен стремиться к своей мечте. Понимаешь? Не важно, что говорят родители. Не важно, что они решили. Твоя жизнь — твоя. И только ты решаешь, кем тебе стать.
— А если они меня выгонят? — тихо спросил Луи. — Если скажут: «Иди куда хочешь, раз ты такой самостоятельный»?
— Значит, пойдёшь, — ответил Николя твёрдо. — Устроишься на работу, снимешь комнату, будешь копить на билет. Ты сильный, Луи. Ты справишься.
Луи поднял голову. В его глазах блестели слёзы — непролитые, упрямые.
— Ты так думаешь?
— Я знаю, — сказал Николя.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил — мягко, но уверенно:
— И знаешь что ещё? У тебя всё будет хорошо. Ты встретишь хорошую девушку. Или не девушку — это не важно. Главное — человека, который будет тебя понимать. У тебя появится своя семья. Не такая, как у твоих родителей, а настоящая. Тёплая, добрая, живая. С детьми, с шумом, с музыкой. Вы будете сидеть за столом, смеяться, спорить, мириться. И ты будешь счастлив.
Луи смотрел на него, не отрываясь.
— Ты правда в это веришь?
— Правда, — кивнул Николя. — Потому что ты этого заслуживаешь. Ты — хороший человек, Луи. Самый хороший, которого я знаю. И твоя семья будет самой крепкой и самой любящей. Я в этом уверен.
Луи больше не сдерживался. Слеза скатилась по его щеке, и он быстро вытер её рукавом, делая вид, что просто отряхивается.
— Спасибо, Николя, — сказал он глухо. — Ты единственный, кто говорит мне такие слова. Отец никогда не скажет. Мать — тем более.
— Потому что я твой друг, — ответил Николя. — А друзья нужны для того, чтобы говорить правду.
Они постояли ещё немного в тишине. Весенний ветер трепал их волосы, где-то вдалеке лаяла собака, и солнце медленно клонилось к закату.
— Пойдём, — сказал Луи, первым нарушая молчание. — Провожу тебя до дома. А то твоя мама будет волноваться.
— Луи, — сказал Николя, прежде чем они сделали первый шаг.
— М?
— Ты справишься. Я верю в тебя.
Луи улыбнулся. Грустно, но с какой-то новой, светлой ноткой в этой улыбке.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что ты есть.
И они пошли — два мальчика в весеннем городе, два друга, которые держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что.
Впереди была война. Впереди было море. Впереди была жизнь.
Но сегодня они были вместе. А это было главное.
25. Кофе.
Весенние дни наполнились яркими красками, словно кто-то взял кисть и прошёлся по городу, добавляя жизни туда, где ещё недавно царили серость и уныние. Деревья покрылись молодой, клейкой листвой, на клумбах там и тут пробивались первые тюльпаны, а воздух стал таким прозрачным и сладким, что кружилась голова. Считанные недели оставались до лета, и это чувствовалось во всём — в долгих светлых вечерах, в пении птиц, которое начиналось затемно и не смолкало до самого заката, в лёгкой одежде прохожих, которые наконец-то сняли тяжёлые пальто и шарфы.
Ребята репетировали как обычно. Оркестр играл слаженно, уверенно, и даже Люсьен Бернар, который редко кого хвалил, однажды сказал:
— Вы стали звучать как настоящий оркестр. Не любительский, не самодеятельный. Настоящий.
Николя ловил себя на мысли, что музыка теперь течёт сквозь него так же естественно, как дыхание. Он не задумывался о пальцах, не считал такты, не боялся ошибиться. Он просто играл. И это было счастьем.
В тот день репетиция затянулась дольше обычного — разучивали новую программу к предстоящему концерту, посвящённому приближающейся Победе. Когда Люсьен наконец опустил палочку, музыканты облегчённо выдохнули и начали собираться.
— Ну что, пошли? — спросил Луи, укладывая кларнет в футляр. — Сегодня Пьер обещал показать новый фокус с картами. Говорит, научился у какого-то старого фокусника на рынке.
Николя уже хотел кивнуть, как вдруг услышал за спиной:
— Николя, подожди.
Он обернулся. Жерар стоял у рояля, сложив на груди свои длинные тонкие руки. В его взгляде не было привычной хмурости — только какая-то новая, спокойная серьёзность.
— Идите, — сказал Николя друзьям. — Я потом догоню.
Луи понимающе кивнул, махнул рукой и вышел вместе с Пьером и Марком.
— Пройдём в чайную комнату, — сказал Жерар и, не дожидаясь ответа, направился к выходу из зала.
Николя пошёл следом.
Чайная комната была пуста. Солнце сквозь чисто вымытые окна заливало её тёплым, золотистым светом, и пылинки танцевали в воздухе, словно маленькие золотые ноты. Жерар сел на стул у стола, достал из кармана небольшой аккуратно сложенный платочек и развернул его.
Внутри оказалось немного кофе.
Николя удивился. Настоящий кофе в военное время был редкостью — его доставали с трудом, берегли для особых случаев, пили по каплям. А Жерар достал целую горсточку — ну, не горсточку, а щепотку, но для Николя и это казалось неслыханной роскошью.
— Садись, — сказал Жерар, жестом указывая на стул напротив.
Николя сел. Старый пианист взял две кружки, насыпал в каждую по щепотке кофе, залил кипятком из термоса, который, оказывается, прихватил с собой, и пододвинул одну кружку мальчику.
— Пей, — сказал он. — Только осторожно. Горячо.
Николя взял кружку в ладони. Аромат — терпкий, горьковатый, незнакомый — заполнил комнату, смешиваясь с весенним светом и тишиной. Он подул на кофе, сделал маленький глоток и поморщился.
— Горько, — сказал он.
— Привыкнешь, — усмехнулся Жерар. — Взрослые вещи часто горькие. Но потом понимаешь, что без них нельзя.
Николя сделал ещё глоток. Вкус был странным — не таким, как он себе представлял, слушая разговоры взрослых о кофе. Но в нём было что-то уютное, согревающее, настоящее.
Жерар долго молчал, глядя в свою кружку. Потом заговорил — не спеша, словно перебирал каждое слово, прежде чем выпустить его на свободу.
— Кофе, Николя, — сказал он, — это не просто напиток. Это философия.
Николя поднял на него глаза.
— Смотри, — продолжал Жерар, поднимая свою кружку. — Вода — обычная, прозрачная, без вкуса. Кофе — маленькие зёрна, твёрдые, горькие, каждое само по себе. Но когда они встречаются, когда вода проходит сквозь эти зёрна, когда огонь их соединяет, рождается что-то новое. Терпкое, крепкое, бодрящее. То, что помогает проснуться. То, что даёт силы.
Он поставил кружку на стол и посмотрел на Николя в упор.
— Сила духа — такая же. Она рождается из испытаний. Из горькой воды и твёрдых зёрен судьбы. Ты не можешь быть крепким, если жизнь была лёгкой. Ты не можешь понимать других, если сам никогда не страдал. Но когда всё это проходит через тебя — ты становишься кофе. Ты становишься тем, кто бодрит других. Тем, кто помогает проснуться.
Николя молчал, переваривая услышанное. Он никогда не думал о кофе так. И о себе — тоже.
— Ты стал таким, Николя, — сказал Жерар тихо. — Ты прошёл через горечь. И теперь ты можешь давать силы другим.
Повисла тишина. Только часы на стене тикали, отмеряя время.
— У меня есть к тебе разговор, — сказал наконец Жерар. — Деловой.
— Слушаю, — ответил Николя, отставляя кружку.
— Возможно, скоро появится маленькая группа детей, — начал пианист, и голос его звучал серьёзно, без обычной ворчливости. — Люсьен хочет организовать при доме культуры музыкальные занятия для самых маленьких. Тех, кто никогда не держал в руках инструмент. Тех, кто пережил войну и не знает, что такое радость творчества.
Николя слушал, затаив дыхание.
— Я сказал Люсьену, — продолжал Жерар, — что есть у меня на примете один молодой человек. Талантливый, терпеливый, добрый. Который сможет учить детей играть на скрипке. И который сам недавно был ребёнком и помнит, как это страшно — начинать с нуля.
— Вы про меня? — спросил Николя, хотя ответ уже знал.
— Про тебя, — кивнул Жерар. — Я хочу видеть тебя учителем по скрипке для этой группы.
Николя почувствовал, как сердце его подпрыгнуло и забилось где-то у горла. Мечта, о которой он рассказывал маме, о которой думал по ночам, — она приближалась. Становилась реальной.
— Я согласен, — сказал он, не раздумывая ни секунды. — Конечно, согласен!
— Не торопись, — поднял ладонь Жерар. — Ты должен понять, что это значит. Тебе придётся оставаться после репетиций и заниматься с ними. Каждый день, кроме выходных. Ты не сможешь уже столько много времени проводить с друзьями. Луи, Пьер, Марк — они будут уходить, а ты — оставаться. Ты готов к этому?
Николя задумался. Всего на мгновение. Перед глазами встали лица друзей — Луи, который всегда рядом, Пьер с его шутками, Марк, вечно задумчивый и тихий. Вечера на хуторе, разговоры до темноты, футбол на пустыре. Он любил эти часы. Они были его отдушиной.
Но он вспомнил и другое. Свои первые уроки, когда пальцы не слушались, когда струны казались врагами, когда хотелось бросить всё и убежать. И учителя, который терпеливо ждал, пока у него получится. Этого учителя не было — он сам учился, как мог, бился с инструментом, пока не победил.
Другие дети не должны быть такими. У них должен быть кто-то, кто скажет: «Ничего страшного, попробуй ещё раз. У тебя получится».
— Для дружбы не требуется много времени, — сказал Николя твёрдо. — Настоящая дружба не боится расстояний и не считает часов. Мы всё равно будем видеться — на репетициях, по выходным, когда получится. А детям нужен учитель. Прямо сейчас. Пока они ещё помнят, что такое верить в чудо.
Жерар долго смотрел на него. В его глазах, обычно холодных и колючих, светилось что-то тёплое — почти отцовское.
— Ты вырос, Николя, — сказал он тихо. — Ты стал взрослым раньше, чем я ожидал.
— Это война, — пожал плечами Николя. — Она всех заставляет взрослеть быстрее.