- -
- 100%
- +
И дети смотрят на него такими же горящими глазами, какими смотрели сегодня его мамины ученики.
— Мам, — сказал он тихо, и голос его дрогнул от волнения. — А ты думаешь, у меня получится?
— Уверена, — ответила мать твёрдо. — Ты родился для этого, Николя. Для музыки и для доброты. Учить детей — это продолжать музыку. Даже когда ты сам не будешь на сцене, твоя музыка будет жить в твоих учениках. И в их учениках. И так — вечно.
Николя опустил глаза. В груди у него разгорался огонь — тёплый, яркий, совсем новый. Он никогда не мечтал быть учителем. Но сейчас, в эту минуту, эта мечта вдруг стала самой главной.
— Я… я подумаю, — сказал он. — Очень много подумаю.
Мать не стала больше ничего говорить. Она встала, поцеловала сына в макушку и вышла из кухни, оставив его одного с мыслями.
Николя сидел за столом, смотрел на потухшую плиту, на замерзшее окно, на пляшущие тени от керосиновой лампы. И думал.
Он думал о том, как будет стоять у доски, писать ноты мелом, объяснять гаммы и интервалы. Как будет слушать, как его ученики играют первую в своей жизни мелодию — робкую, сбивчивую, но такую дорогую. Как будет гордиться их успехами, как если бы они были его собственными.
Он представлял, как однажды, через много лет, кто-то из его учеников выйдет на большую сцену, поклонится залу, а потом подойдёт к нему, старому учителю, и скажет: «Это вы научили меня музыке. Это вы дали мне крылья».
И от этих мыслей у него кружилась голова и сладко замирало сердце.
Весь вечер он фантазировал. Он видел себя в маленьком классе с высокими окнами, где играет солнце. Видел детей — разных, шумных, непослушных, но таких любимых. Видел, как они растут, как их пальцы становятся увереннее, как музыка заполняет их души.
Он лёг спать поздно, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в тёмный потолок и улыбался.
— Учитель музыки, — прошептал он в темноту, пробуя слова на вкус. — Учитель музыки.
Звучало правильно. Звучало как дом.
За стенкой бабушка Зара тихонько напевала свою колыбельную, а за окном падал снег, укрывая город белым, чистым покрывалом. Война ещё не кончилась, но конец её уже маячил на горизонте, как первые лучи рассвета после долгой ночи.
Николя закрыл глаза и провалился в сон. И во сне он снова видел себя в классе, полном детей. Он учил их играть на скрипке. И дети улыбались. Все до одного.
22. Настоящий Луи.
На следующий день Николя пришёл на репетицию раньше обычного. В актовом зале было тихо и пусто — только Луи сидел на своём месте, крутил в руках кларнет и насвистывал какую-то мелодию. Увидев друга, он отложил инструмент и хлопнул ладонью по соседнему стулу.
— Садись. Ты чего такой задумчивый?
Николя сел, положил футляр со скрипкой на колени и помолчал несколько секунд.
— Луи, я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Мама вчера спросила меня, кем я хочу стать после войны, — начал Николя, глядя куда-то в пол. — Я сказал, что хочу продолжать музыку, но не знаю, где. А она предложила… она предложила стать учителем музыки. Для детей.
Он поднял глаза на друга. Луи слушал внимательно, не перебивая.
— И знаешь, я всю ночь об этом думал, — продолжил Николя, и голос его зазвучал твёрже. — Мне кажется, это правильная мысль. Я хочу учить детей. Хочу, чтобы они полюбили музыку так же, как люблю её я. Хочу, чтобы у них была возможность играть, даже если война забрала у них детство.
Луи молчал несколько секунд, потом его лицо озарилось широкой улыбкой.
— Николя, это же замечательно! — воскликнул он, хлопая друга по плечу. — Тебе правда подойдёт такая работа. Ты умеешь объяснять, умеешь терпеливо ждать, умеешь радоваться чужим успехам. Я тебя таким всегда знал.
— Правда? — спросил Николя, чуть смущаясь.
— Абсолютная правда, — кивнул Луи. — Ты будешь лучшим учителем музыки в Париже. А может, и во всей Франции.
Он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и мечтательно уставился в потолок.
— А вот я… я думаю о другом.
— О чём? — заинтересовался Николя.
— О море, — сказал Луи, и в голосе его прозвучала такая тоска по чему-то далёкому, неизведанному, что Николя невольно замер. — Я хочу стать моряком, Николя. Хочу бороздить бескрайние моря, видеть разные страны, дышать солёным ветром, стоять на палубе, когда вокруг только вода и небо.
Николя смотрел на друга, и перед глазами у него возникали картины: огромные корабли, белые паруса, далёкие горизонты.
— Ты никогда не говорил об этом, — сказал он тихо.
— Не говорил, — согласился Луи. — Родителям я тем более не говорил. Они хотят, чтобы я остался в оркестре, играл в филармонии, делал карьеру. А я… я не знаю. Музыка — это моя жизнь, это правда. Но море — это моя мечта.
Он повернулся к Николя, и в глазах его горел тот самый огонь, который Николя видел только во время самых лучших концертов.
— Может, я смогу совмещать, — задумчиво сказал Луи. — Играть в портовых кабаках, на кораблях, в дальних странах. Или просто для себя. Для души.
— В этом есть романтика, — сказал Николя. Он сам чувствовал, как его сердце отзывается на эту мечту — на простор, на свободу, на ветер перемен. — Когда ты поплывёшь, обязательно присылай мне открытки из тех мест, куда доберёшься.
— Обязательно, — улыбнулся Луи. — А ты меня научишь играть на скрипке, если у меня когда-нибудь будут дети.
Они оба засмеялись. Смех их разносился по пустому залу, отражался от стен и возвращался к ним тёплым, живым эхом.
Потом Луи замолчал, посерьёзнел и сказал:
— А давай напишем Тома.
Николя удивился:
— Прямо сейчас?
— А почему нет? — пожал плечами Луи. — Расскажем ему про твою мечту стать учителем, про мою — стать моряком. Спросим, о чём мечтает он. Вдруг он тоже уже решил? Вдруг у него тоже есть планы на жизнь после войны?
Николя почувствовал, как внутри разливается тепло. Тома был далеко, но они всё равно могли говорить с ним — через письма, через слова, через те ниточки, которые протянулись между ними и не рвались, несмотря на расстояние.
— Давай, — согласился он. — Прямо сейчас.
Они сбегали в чайную комнату, нашли там старую, почти дописанную тетрадь, чистый лист бумаги, конверт и чернила, которые не замёрзли — чудом, наверное.
Николя взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел первое слово:
«Дорогой наш Тома…»
Они писали вместе — Николя водил пером, а Луи диктовал, перебивал, добавлял, снова диктовал. Иногда они спорили, как лучше сказать, иногда замолкали, задумавшись, а потом снова начинали. Буквы ложились на бумагу неровно — торопливые, но живые.
«Дорогой наш Тома! — писал Николя. — Как ты там, в своём Лионе? Как твои новые друзья? Как Габриэль? Мы по тебе очень скучаем.
Сегодня мы с Луи сидели и говорили о том, кем хотим стать после войны. Я, наверное, буду учителем музыки для детей. Луи говорит, что мне это подойдёт. А сам он хочет стать моряком — представляешь? Говорит, что хочет бороздить моря и видеть дальние страны. Я сказал ему, что в этом есть романтика. И правда есть.
А ты, Тома? Ты думал о том, кем хочешь стать? Напиши нам. Нам очень интересно. Мы всё ещё ждём нашей встречи под старым дубом. Когда закончится война — а она уже скоро закончится, все это говорят, — мы обязательно встретимся. И ты нам всё расскажешь.
Обнимаем тебя крепко-крепко.
Твои друзья — Николя и Луи».
Николя перечитал письмо, поправил пару ошибок и протянул лист Луи.
— Нормально?
— Более чем, — ответил Луи. — Давай конверт.
Они аккуратно сложили письмо, запечатали конверт, написали адрес — тот самый, который прислал Тома в прошлый раз. Лион, название улицы, номер дома.
— Дойдёт? — спросил Николя, с сомнением глядя на конверт.
— Дойдёт, — уверенно сказал Луи. — Война заканчивается, почта работает. Через неделю-другую он его получит.
Они вышли на улицу и опустили письмо в почтовый ящик на углу. Железный, облупившийся, проржавевший — но всё ещё стоящий. Как и они. Как их дружба.
— Интересно, что он ответит, — сказал Николя, глядя на закрывающуюся створку.
— Узнаем, — ответил Луи, засовывая руки в карманы. — Узнаем, когда придёт ответ.
Они пошли по заснеженной улице, и снег хрустел под их ногами. Февральское солнце пробивалось сквозь низкие облака, и в городе, несмотря на холод, чувствовалось что-то весеннее — скорое, светлое, обещающее перемены.
Николя думал о письме, которое улетело в Лион. О том, как Тома прочитает его, улыбнётся, возьмёт перо и начнёт писать ответ. О том, как их мечты — учитель музыки, моряк, и неведомая пока мечта Тома — будут жить на этих страницах, перелетая от одного друга к другому.
Он подумал о том, что даже война не может убить мечты. Они прячутся где-то глубоко, ждут своего часа, а потом — когда приходит время — прорастают, как первые весенние цветы из-под снега.
— Луи, — сказал он вдруг.
— А?
— Мы обязательно встретимся. Все вместе. И расскажем друг другу, как исполнили свои мечты.
Луи остановился, повернулся к нему и улыбнулся — широко, открыто, как умел только он.
— Обязательно, — сказал он. — Я буду махать тебе с палубы корабля, когда мы будем заходить в родной порт. А ты будешь стоять на причале со своей скрипкой. И сыграешь что-нибудь красивое. Нашу мелодию.
Николя кивнул. Он не знал, что это будет за мелодия. Но знал, что обязательно её сочинит. Об их дружбе. О надежде. О том, что даже в самые тёмные времена можно мечтать о светлом.
Они пошли дальше, оставляя на снегу две цепочки следов. Рядом. Вместе. Как всегда.
Дни летели быстро, словно кто-то ускорил время, чтобы поскорее приблизить весну. Снег потемнел, осел и начал таять, превращаясь в грязные лужи и звонкие ручьи, которые бежали по обочинам, торопясь куда-то по своим весенним делам. С крыш свешивались длинные сосульки, сверкающие на солнце хрустальными кинжалами, и с каждым часом они становились тоньше, плакали, роняли на землю прозрачные капли.
Воздух переменился. Он больше не кусался морозом, не пробирал до костей — в нём появилась та мягкая, ласковая свежесть, которая бывает только в начале весны, когда ещё не тепло, но уже и не холодно, когда хочется дышать глубоко, срывая с губ улыбку без всякой причины.
Город оживал. Люди снимали тяжёлые зимние пальто, прятали в шкафы валенки и шарфы, улыбались чаще, здоровались громче. Война ещё не кончилась, но все чувствовали — она отступает. Как снег. Как холод. Как страх.
Мама Николя, Мари, радовалась каждому новому дню, ведь новая работа учительницей оказалась для неё настоящим спасением. Она просыпалась по утрам с лёгким сердцем, собиралась не спеша, пила чай, глядя в окно на тающий снег, и думала о том, как сегодня её маленькие ученики снова встретят её улыбками.
Она приходила в школу за полчаса до начала уроков — не потому, что боялась опоздать, а потому, что ей нравилось быть там. Ей нравилось раскладывать тетради, проверять старые задания, писать на доске тему урока, готовить мел и тряпку. Эти маленькие, привычные, такие мирные дела наполняли её душу покоем.
Дети — эти маленькие, серьёзные, чуть испуганные создания — тянулись к ней. Они рассказывали ей свои истории: кто нашёл на улице замёрзшего воробья и отогрел его в варежке, кто помог маме нести тяжёлые сумки, кто научился читать новое слово. Иногда истории были грустными — о папах, которые не вернулись с фронта, о братьях и сёстрах, которых отправили в эвакуацию и не видели уже много месяцев. Мари слушала, обнимала, утешала, находила слова, которые согревали лучше любого одеяла.
Временами она и сама что-то рассказывала — о довоенной жизни, о книгах, которые любила в детстве, о том, как важно верить в добро, даже когда вокруг темно. Дети слушали её с открытыми ртами, и в их глазах загорался тот самый огонёк, ради которого стоило работать.
— Мадам Мари, — сказала однажды маленькая Жанна, та самая девочка с косичками, — а вы самая лучшая учительница на свете.
— Почему ты так думаешь? — улыбнулась Мари.
— Потому что вы нас не ругаете, — ответила Жанна серьёзно. — И потому что вы улыбаетесь. А другие учителя не улыбаются. Им, наверное, грустно.
Мари тогда отвернулась к окну, чтобы дети не увидели её слёз. Она плакала от счастья — от того, что её заметили, оценили, полюбили. От того, что она снова была там, где должна была быть.
Однажды, когда уроки закончились, Мари собрала свои вещи, попрощалась с коллегами и вышла на улицу.
День был удивительно тёплым для марта. Солнце припекало по-настоящему, и на асфальте там и тут уже виднелись проталины. Пахло оттаявшей землёй, прелыми листьями и чем-то ещё новым, свежим, незнакомым — запахом начинающейся жизни.
Мари шла не спеша и вдруг поняла, что ноги сами несут её не домой, а в другую сторону. В сторону дома культуры.
Она давно не была на репетициях Николя. Всё как-то не получалось — то работа, то домашние дела, то просто усталость. А сегодня… сегодня она хотела увидеть сына. Увидеть, как он играет. Увидеть, какой он там, в своей второй семье, среди музыки и друзей.
Она вошла в дом культуры, поднялась по лестнице, прошла по длинному коридору и тихонько приоткрыла дверь актового зала.
Репетиция как раз заканчивалась.
Люсьен Бернар опустил палочку, оркестр зашумел, задвигался. Кто-то укладывал инструменты, кто-то потягивался, кто-то обменивался шутками. Николя стоял в третьем ряду с опущенной скрипкой, разговаривал о чём-то с Луи.
Мари стояла в дверях, не решаясь войти. Она просто смотрела на сына — на его лёгкую улыбку, на его руки, держащие смычок, на его глаза, которые светились тем самым светом, который она так любила. Он был счастлив здесь. Это было видно по всему его облику.
Николя поднял голову и вдруг замер. Увидел мать. Его лицо озарилось такой радостью, будто он не видел её целый год, а не несколько часов.
— Мама! — крикнул он, ставя скрипку на стул.
Он повернулся к Луи и быстро сказал:
— Сегодня я пойду домой с мамой. Передай остальным.
Луи кивнул и подмигнул, а Николя уже бежал через весь зал, обгоняя расходящихся музыкантов.
— Ты пришла! — выдохнул он, подбегая к матери. — Ты пришла на репетицию!
— Пришла, — улыбнулась Мари, обнимая его. — Ты прекрасно играл. Я слушала из коридора.
— Почему из коридора? Зашла бы в зал!
— Не хотела мешать, — ответила она. — А теперь… теперь я хочу кое-что предложить.
— Что? — спросил Николя, сжимая её руку.
— Пойдём погуляем по городу, — сказала мать, и в глазах её сияло что-то юное, почти девчоночье. — Давно мы не гуляли вдвоём. Только ты и я. Хорошо?
Николя кивнул, не веря своему счастью. Гулять с мамой — просто так, без дела, без спешки — это было то, о чём он мечтал, сам того не осознавая.
Они вышли из дома культуры. Весенний воздух обнял их мягкой прохладой, солнце светило прямо в лица, и снег под ногами уже не скрипел, а хлюпал, превращаясь в воду.
— Ты знаешь, сынок, — сказала Мари, когда они пошли по знакомой улице, — новая работа… она изменила меня.
— В каком смысле? — спросил Николя.
— Она гораздо легче, чем та, на заводе, — ответила мать. — Не такая изнуряющая. Не надо стоять у плиты по двенадцать часов, не надо дышать чадом и потом. Там я чувствовала, как силы уходят, как я старею с каждым днём.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— А здесь… здесь я будто помолодела, — продолжила она. — Дети дают мне энергию. Их улыбки, их вопросы, их вера в то, что я говорю, — это подпитывает меня. Я прихожу домой уставшая, но это хорошая усталость. Та, которая проходит после сна. А на заводе я не отдыхала даже в выходные.
Николя слушал и радовался. Он видел, как изменилась мать за последние недели — у неё разгладились морщины, глаза заблестели, походка стала легче. Она снова улыбалась — по-настоящему, не через силу.
— Мам, я так рад, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она, обнимая его за плечи. — Я тоже рада. За нас всех.
Они гуляли по городу целый день. Зашли в парк, где деревья уже набухали почками, а воробьи купались в лужах, отчаянно чирикая. Посидели на скамейке, глядя, как солнце клонится к закату, раскрашивая небо в розовые и золотистые тона. Зашли в маленькую булочную, купили по кусочку хлеба — не потому, что были голодны, а потому, что хотели сделать этот день особенным, непохожим на другие.
Они болтали обо всём на свете. Николя рассказывал про репетиции, про новые песни, которые разучивал оркестр, про Жерара и его неожиданную доброту, про Луи и его мечту стать моряком. Мать рассказывала про своих учеников, про то, как маленький Пьер, который боялся даже рот открыть на первом уроке, вчера прочитал целое стихотворение перед всем классом. Про то, как девочка Симона научилась писать букву «Р» — и была так горда, что показывала её всем подряд, даже завхозу.
— Знаешь, я поняла одну вещь, — сказала мать, когда они стояли на мосту через Сену и смотрели на тёмную, холодную воду, в которой отражались вечерние огни.
— Какую? — спросил Николя.
— Что счастье — это не когда у тебя много денег или еды, — ответила она. — Счастье — это когда ты делаешь то, для чего рождён. Я родилась, чтобы учить детей. Ты родился, чтобы играть на скрипке и дарить людям радость. И мы оба сейчас делаем это. По-настоящему. Не за деньги. Не за пайку. А потому что иначе не можем.
Николя посмотрел на мать, на её лицо, освещённое последними лучами заходящего солнца, и подумал, что она — самый мудрый человек на земле.
— Мам, я тебя очень люблю, — сказал он.
— И я тебя, сынок, — ответила она, обнимая его. — Больше всего на свете.
Они стояли на мосту, глядя на Сену, на город, который медленно засыпал, готовясь к завтрашнему дню. Война ещё не кончилась, но сегодня, в эту минуту, они были самыми счастливыми людьми на земле. Потому что были вместе. Потому что любили друг друга. Потому что у них было завтра.
Они пошли домой, когда совсем стемнело. По пути зашли в ещё одну лавку, купили бутылку молока — последние деньги, но это было не важно. Сегодня был особенный день. День, который они запомнят навсегда.
Дома их ждали отец и бабушка Зара. Увидев их счастливые, раскрасневшиеся лица, Клод поднял бровь:
— Вы чего такие весёлые?
— Мы гуляли, — ответил Николя, снимая пальто. — Просто гуляли. По городу.
— И это всё? — удивился отец.
— И это всё, — улыбнулась Мари. — Главное, что мы были вместе.
Она поставила молоко на стол, поцеловала мужа, потом бабушку, потом сына и села ужинать. Простая похлёбка, чёрный хлеб, кружка молока на четверых — но это был самый вкусный ужин в её жизни.
Потому что он был съеден с теми, кого она любила. И потому что завтра будет новый день, новая работа, новые дети, новые улыбки.
Прошло ещё две недели.
Весна наступала всё смелее. Снег сошёл почти полностью, обнажив мокрую, чёрную землю, на которой кое-где уже пробивалась робкая зелёная травка. Солнце поднималось выше и грело уже по-настоящему, заставляя людей снимать шапки и расстёгивать верхние пуговицы пальто.
Николя почти каждый день заглядывал в почтовый ящик, надеясь увидеть там письмо. Но дни шли, а ответа из Лиона всё не было. Луи успокаивал его:
— Дойдёт. Просто почта медленно работает. Война, сама знаешь.
Николя знал. Но всё равно волновался. Ему казалось, что письмо могло затеряться, упасть с поезда, промокнуть под дождём. Или, что ещё хуже, — Тома не захотел отвечать. Хотя это было совсем на него не похоже.
И вот однажды, возвращаясь с репетиции, Николя машинально заглянул в ящик — и замер.
Внутри лежал конверт.
Серый, потрёпанный, с маркой на уголке и обратным адресом: Лион, та самая улица, тот самый дом. Почерк был торопливым, неровным, с кляксами — но узнаваемым. Тома.
— Папа! Мама! Бабушка! — закричал Николя, вбегая в комнату, даже не сняв пальто. — Письмо! От Тома!
Отец отложил газету. Мать выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. Бабушка Зара подняла голову от своего вечного рукоделья и прищурилась.
— Ну, читай, не томи, — сказал Клод, усмехаясь.
Николя дрожащими пальцами вскрыл конверт, развернул сложенный листок — и вместе с письмом на стол выскользнула небольшая, чуть выцветшая фотография.
Все наклонились, чтобы рассмотреть.
На снимке был Тома. Он стоял на каком-то мосту — широком, каменном, с чугунными перилами. За его спиной виднелась река, широкая и спокойная, и ещё один мост вдалеке. Тома улыбался — не так, как раньше, чуть сдержаннее, но всё той же доброй, открытой улыбкой. Он немного отрос, похудел, но глаза его — серьёзные, внимательные — остались прежними.
— А это Лион? — спросила мать, разглядывая фотографию.
— Наверное, — ответил Николя, не отрывая взгляда от снимка. — Он писал про мосты. Говорил, что их там много.
— Красивый город, — заметила бабушка Зара. — И мальчик хороший. Похудел только.
Николя положил фотографию на стол и начал читать письмо — вслух, чтобы все слышали.
«Дорогие мои Николя, Луи, Пьер и Марк!
Простите, что долго не писал. Всё как-то не получалось — то учёба, то помощь по дому, то просто не было сил собраться с мыслями. Но сегодня я сел и сказал себе: «Тома, хватит. Твои друзья там ждут. Пиши».
Спасибо за ваше письмо. Я перечитывал его десять раз, наверное. Особенно ту часть, где Николя пишет про учителя музыки, а Луи — про моряка. Вы такие молодцы, что уже знаете, кем хотите стать. Я очень вами горжусь.
Вы спросили, о чём мечтаю я.
Я долго думал. Честно, очень долго. И кажется, понял. Я хочу стать архитектором. Или строителем — кем-то, кто восстанавливает здания после войны.
Понимаете, когда я смотрю на разрушенные дома, на разбитые улицы, на стены с дырами от снарядов, мне хочется всё это починить. Вернуть красоту. Сделать так, чтобы люди снова жили в красивых городах, а не в руинах.
В Лионе много старых зданий. Некоторые из них пострадали, но не так сильно, как в Париже, наверное. Я иногда хожу по городу и представляю: а вот эту стену я бы отремонтировал так, а этот дом — эдак. Родители говорят, что это хорошая профессия, что после войны строители будут очень нужны.
Может быть, когда-нибудь я приеду в Париж и помогу восстанавливать ваш дом культуры. Или тот старый дуб — у него, кажется, тоже есть раны от войны. Я их залечу. Честное слово.
А сейчас я посылаю вам фотографию. Это мост через Сою — самую большую реку в Лионе. Я стою на нём и думаю о вас. Надеюсь, мы скоро встретимся. Говорят, война уже на издохе. Осталось совсем немного.
Кстати, Габриэль передаёт вам привет. Он научился играть на гитаре три аккорда и теперь мучает ими всех соседей. Я говорю ему, что он почти как вы, только хуже. Он обижается, но потом смеётся.
Я очень, очень по вам скучаю. Обнимаю каждого. И даже Жерара — пусть ему тоже передадут.
Ваш Тома».
Николя дочитал и поднял глаза. Мать вытирала слёзы краем фартука. Отец смотрел в окно и улыбался чему-то своему. Бабушка Зара перекрестилась и прошептала что-то по-цыгански.
— Архитектор, — сказал Клод, покачивая головой. — Хорошая профессия. Землю ногами топтать не надо, но дело нужное.
— Он восстановит старый дуб, — тихо сказал Николя, всё ещё глядя на фотографию. — Представляете? Приедет с инструментами, заделает все раны, и дуб снова будет здоровым.
— Это только дерево, — заметила мать.
— Не только, — покачал головой Николя. — Это символ. Наш символ.
Он ещё раз перечитал письмо, потом бережно сложил его вместе с фотографией и убрал в коробку, где уже лежало первое письмо от Тома и бабушкина монетка на счастье.
— Луи завтра покажу, — сказал он. — И остальным. Они обрадуются.
Вечером, когда все легли спать, Николя долго не мог уснуть. Он лежал, смотрел в потолок и думал об архитекторе. О том, кто восстанавливает города после войны. О том, как однажды Тома придёт к их старому дубу с чертежами и инструментами и сделает его снова красивым.
А может, не только дуб. Может, они все вместе — Николя с музыкой, Луи с морями, Тома с камнями — сделают этот мир лучше. Каждый своим делом. Каждый по-своему.