- -
- 100%
- +
— Растёшь, мой цыганёнок. Крылья расправляешь.
И вот наступила суббота.
Николя, как обычно, вскочил рано утром, натянул на себя одежду, схватил скрипку и почти бегом отправился в дом культуры. Он шёл по весенним улицам, вдыхал свежий воздух и напевал что-то себе под нос. Солнце уже пригревало по-настоящему — по-апрельски, щедро, обещая скорое тепло. С крыш звенела капель, в лужах отражалось голубое небо, и даже военные патрули казались сегодня менее хмурыми.
Он подошёл к знакомому зданию, толкнул дверь и вошёл в полумрак вестибюля.
Навстречу ему поднялся сторож — тот самый пожилой мужчина в потёртой гимнастёрке, которого Николя видел в первый день.
— Ты чего пришёл, парень? — спросил сторож равнодушно, почесывая затылок.
— Репетиция, — ответил Николя, удивлённый тем, что зал пуст и не слышно ни звука.
— Какая репетиция? — сторож усмехнулся. — Суббота сегодня. Выходной. На выходных нет репетиций. Приходи в понедельник.
Николя замер. Он как-то не подумал о том, что у оркестра могут быть выходные. Вся неделя была расписана по часам: репетиции, хозяйственные работы, обед, снова репетиции. А суббота… суббота выпала из его сознания.
— Выходной, — повторил он растерянно, опуская скрипку.
— Выходной, — подтвердил сторож и махнул рукой в сторону двери. — Иди гуляй, парень. Погода вон какая.
Николя вышел на крыльцо и прищурился от яркого солнца. Он не знал, куда идти. Дома его ждали только пустая комната и бабушка Зара, которая, скорее всего, уже ушла в прачечную. Идти было некуда.
Он побрёл по улице, сам не зная куда. Ноги несли его в сторону небольшого сквера, где росли старые раскидистые деревья, начинающие покрываться молодой зеленью. Он уже хотел присесть на скамейку, как вдруг услышал знакомый голос:
— Николя!
Он обернулся. С другой стороны улицы к нему бежали — нет, не бежали, а почти летели — Луи, Пьер, Тома и Марк. Луи махал рукой, Пьер что-то кричал, а Тома просто улыбался своей серьёзной, редкой улыбкой.
— Ты куда пропал? — выпалил Луи, подбегая первым. — Мы же не знали, где ты живёшь! Хотели зайти, а спросить не у кого.
— Я в дом культуры ходил, — растерянно ответил Николя. — А там сказали, что выходной.
— Вот и отлично! — воскликнул Пьер. — Значит, ты свободен. Пошли с нами!
— Куда? — спросил Николя, хотя сердце его уже забилось быстрее от предвкушения.
— Гулять! — хором ответили ребята.
Николя и сам не заметил, как оказался в их компании. Они шли по весенним улицам, громко разговаривая и смеясь. Луи рассказывал какую-то историю про соседского кота, который стащил у его матери рыбу. Пьер показывал фокусы с монеткой, которую прятал между пальцами. Тома и Марк спорили о том, какой инструмент важнее в оркестре — скрипка или кларнет.
А Николя шёл и слушал. Он впервые за время войны шёл просто так — не на работу, не на репетицию, не домой. Он шёл гулять. Как обычный мальчишка. Как будто войны не было вовсе.
Погода стояла удивительная. Солнце светило вовсю, ветер был тёплым и ласковым, с лёгким запахом оттаявшей земли и молодой травы. Где-то в кустах заливались птицы, над головой пролетела стайка воробьёв, и один из них присел на плечо Марку, чем вызвал всеобщий хохот.
— Тише ты! — зашипел Марк, смахивая птицу. — Спугнёшь всё веселье.
Ребята привели Николя на пустырь за старым кирпичным заводом. Там было просторно, сухо, и трава уже пробивалась сквозь прошлогоднюю листву жёсткими зелёными стрелками. Они расстелили на земле старую куртку, которую Пьер носил с собой вместо сумки, и расселись кто где.
— А ты что-нибудь умеешь, кроме скрипки? — спросил Марк, жуя травинку.
— Не знаю, — честно ответил Николя. — Я никогда не пробовал ничего другого.
— А давай в футбол? — предложил Пьер. — Я мяч прихватил.
Они играли до самого вечера. Поле было неровным, кочковатым, ворота приходилось обозначать куртками, а мяч был старым, драным, подвязанным верёвкой. Но для ребят это был настоящий праздник.
Николя бегал, смеялся, падал в траву, отбивал мяч головой, кричал что-то весёлое и нелепое. Он забыл про голод. Забыл про усталость. Забыл про войну, про бомбёжки, про заводскую копоть, про смерть Марио и про то, как он боялся того, что будет завтра.
Сегодня не было завтра. Был только этот день. Только это солнце. Только эти мальчишки, которые стали ему друзьями.
— Николя! Лови! — крикнул Луи, и мяч полетел прямо в него.
Он подставил ногу, ударил не глядя — и мяч влетел прямо в «ворота», между двух курток.
— Го-о-ол! — заорал Пьер на весь пустырь. — Ты гений, Николя!
Николя упал на траву, раскинув руки в стороны, и засмеялся. Смеялся так, что заболел живот, а из глаз потекли слёзы — но на этот раз от счастья, от чистого, беспримесного счастья.
Луи плюхнулся рядом, за ним — Пьер, потом Тома и Марк. Они лежали впятером на молодой траве, смотрели в высокое весеннее небо и молчали. Каждый думал о своём. Но молчание это было тёплым, дружеским, ненуждающимся в словах.
Когда солнце начало клониться к закату, раскрашивая небо в оранжевые и розовые тона, ребята поднялись.
— Нам пора, — сказал Луи, отряхивая штаны. — Мама будет ругаться.
— А мы завтра встретимся? — спросил Николя, боясь услышать ответ.
— Конечно, — ответил Пьер, как будто это было само собой разумеющимся. — Воскресенье же. Тоже выходной. Приходи сюда в полдень.
Николя кивнул и улыбнулся.
Они попрощались — кто за руку, кто хлопнул по плечу, кто просто помахал издалека. И разошлись в разные стороны, растворившись в сумерках весеннего города. Николя шёл домой медленно, не спеша. Он нёс в себе что-то новое, что-то светлое, что росло в его груди и никак не хотело умещаться. Это была дружба. Настоящая, первая в его жизни дружба.
Он вошёл в комнату, поставил скрипку в угол, сел на кровать и долго смотрел в окно, за которым медленно гасло субботнее небо.
Вошла бабушка Зара, только что вернувшаяся из прачечной. Посмотрела на внука, на его счастливое, разрумянившееся лицо, на его глаза, которые сегодня почему-то светились, как два маленьких солнца.
— Что с тобой, мой цыганёнок? — спросила она тихо.
— Всё хорошо, бабушка, — ответил Николя. — Всё очень хорошо.
12. Первый концерт с оркестром.
Настала новая неделя. Понедельник начался не так, как обычно. Когда все музыканты собрались в актовом зале, Люсьен Бернар вышел на сцену с непривычно серьёзным лицом. Он оглядел зал, выдержал долгую паузу и сказал громко, чётко, по-военному:
— Коллеги, в эту пятницу у нас концерт. На главной площади. Для жителей города, для солдат, для всех, кто захочет прийти.
По залу пронёсся приглушённый гул. Кто-то одобрительно кивнул, кто-то забеспокоился, кто-то начал перешёптываться с соседом.
— Это не обычное выступление, — продолжал дирижёр, поднимая руку. — Это возможность напомнить людям, что жизнь продолжается. Что музыка жива. Что мы — живы.
Люсьен перевёл взгляд на Николя, который стоял в третьем ряду, прижимая к груди скрипку.
— Николя тоже примет участие в концерте, — объявил дирижёр. — Это его первое выступление с нами. И оно должно быть грандиозным. Вы меня поняли?
Николя почувствовал, как кровь прилила к щекам. Все взгляды устремились на него — кто-то с любопытством, кто-то с одобрением, кто-то с лёгкой завистью. Даже Жерар, сидевший за роялем, на секунду поднял глаза и посмотрел на мальчика с каким-то новым, незнакомым выражением.
— Ты готов, Николя? — спросил Люсьен.
— Готов, — ответил мальчик, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.
— Вот и отлично. Тогда начинаем.
День за днём Николя репетировал с утра до вечера.
Он приходил в дом культуры раньше всех и уходил позже всех. Он играл свои партии снова и снова, добиваясь идеального звучания. Люсьен поправлял его, подсказывал, заставлял переигрывать. Пальцы Николя болели от напряжения, но он не сдавался.
— Ещё раз, — говорил дирижёр. — Чище, Николя. Ты можешь лучше.
И Николя мог. Он чувствовал это. Музыка перестала быть для него просто набором нот — она стала его голосом, его дыханием, его способом говорить с миром.
К среде он уже не боялся. Страх ушёл куда-то глубоко, спрятался в самый дальний уголок души, уступив место спокойной уверенности. Он знал, что выучил всё наизусть. Он знал, что его пальцы сделают нужные движения даже во сне. Он знал, что скрипка — это часть его самого.
— Ты готов? — спросил Луи в четверг вечером, когда они выходили из дома культуры.
— Готов, — улыбнулся Николя.
Настала пятница.
Николя проснулся от того, что кто-то поцеловал его в лоб. Он открыл глаза и увидел мать — Мари стояла над ним, ещё в своём кухонном фартуке, пахнущая супом и хлебом, но с каким-то особенным, праздничным выражением лица.
— С днём рождения, сынок, — сказала она тихо. — Тринадцать лет. Совсем взрослый.
Николя моргнул. Он совершенно забыл. Среди всех этих репетиций, хозяйственных работ, новых друзей и переживаний он забыл, что пятница — это не только концерт. Это ещё и его день рождения.
— Спасибо, мама, — прошептал он.
Мать прижала его к себе, поцеловала в макушку и отошла к двери.
— Одевайся. Отец и бабушка тебя ждут.
Николя быстро умылся, оделся и вышел в большую комнату. За столом сидели отец и бабушка Зара. На столе, покрытом чистой скатертью, стояла тарелка с несколькими кусочками хлеба, кружка молока — настоящего молока, которое отец, видимо, достал невесть где, — и маленький букетик первых полевых цветов, которые бабушка, наверное, собрала ещё на рассвете.
— С днём рождения, сын, — сказал отец, поднимаясь и кладя тяжёлую руку ему на плечо. — Я горжусь тобой. Ты стал мужчиной раньше, чем я ожидал. И я знаю — у тебя всё получится. Сегодня и всегда.
Николя сглотнул комок в горле.
— Будь счастлив, мой цыганёнок, — сказала бабушка Зара, подходя к нему и касаясь морщинистыми пальцами его щеки. — И пусть твоя музыка летит высоко, выше всех этих пуль и бомб. Пусть она лечит тех, кто страдает. Пусть она дарит надежду.
Она достала из кармана фартука маленький, завязанный узелком платочек, развернула его и протянула Николя старую медную монетку.
— Это на счастье, — сказала она. — Мне её моя бабушка дала. А теперь я тебе даю.
Николя взял монетку, сжал в кулаке и почувствовал, как тепло разливается по всему телу.
— Спасибо, — сказал он, глядя на каждого по очереди. — Спасибо вам за всё.
Мать подошла последней, обняла его и прошептала на ухо:
— С днём рождения, мой хороший. Сегодня твой день. И он будет прекрасным.
Он вышел из дома с лёгким сердцем. Скрипка висела за спиной, солнце светило вовсю, птицы заливались на все голоса, и даже тяжёлые облака на горизонте казались не предвестниками бури, а просто красивыми пушистыми горами.
На площади уже собирались люди.
Это было большое, вымощенное булыжником пространство в центре города, окружённое старыми домами с выбитыми стёклами и следами от осколков. Но сегодня здесь царило оживление. Солдаты в потрёпанных шинелях, женщины в платках, дети, старики, торговки с тележками — все они пришли послушать музыку.
Оркестр выстроился на деревянных подмостках, которые соорудили прямо на площади. Николя занял своё место — в третьем ряду, среди струнных, но сегодня он чувствовал себя не маленькой незаметной деталью, а частью чего-то огромного и прекрасного.
Люсьен Бернар вышел вперёд, поднял руки, и площадь затихла.
— Дорогие друзья! — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Мы пришли, чтобы напомнить вам: жизнь продолжается. Даже в самые тёмные времена музыка остаётся с нами. Слушайте. Чувствуйте. Надейтесь.
Он взмахнул палочкой — и зазвучала музыка.
Николя играл, как никогда в жизни. Каждая нота ложилась точно в такт, каждый переход был чистым, каждое дыхание — вовремя. Он не думал о пальцах, не думал о смычке, не думал о нотах. Он просто играл. Играл для этих людей — измученных войной, голодных, уставших, но пришедших сюда, чтобы услышать что-то светлое.
Он играл для матери, которая в этот час, наверное, стояла у плиты в столовой и думала о нём. Он играл для отца, который, хромая, катал снаряды на заводе. Он играл для бабушки Зары, которая в прачечной отжимала чужое бельё и улыбалась своим мыслям.
Он играл для Марио — где бы тот ни был. Живой или мёртвый — память о нём жила в этой музыке.
Концерт прошёл на одном дыхании. Аплодисменты гремели долго, не смолкая. Люди кричали «браво!», свистели, хлопали, плакали. Солдаты сбрасывали пилотки в воздух, женщины вытирали слёзы кончиками платков, дети хлопали в ладоши, даже не понимая, что именно они празднуют — просто оттого, что вокруг было радостно и громко.
Николя опустил скрипку, вытер пот со лба и огляделся. Луи подмигнул ему из первого ряда. Пьер показал большой палец. Тома и Марк кивнули с уважением.
А Люсьен Бернар вдруг поднял руку, призывая публику к тишине.
— Дорогие друзья! — сказал он, и в голосе его зазвучала особая, торжественная теплота. — Позвольте мне сказать ещё кое-что. Сегодня у нашего молодого таланта, нашего скрипача Николя, день рождения. Ему исполнилось тринадцать лет.
Площадь взорвалась новыми аплодисментами. Кто-то крикнул «поздравляем!», кто-то засвистел, кто-то захлопал в ладоши ещё громче.
Николя почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он не ожидал. Он совсем не ожидал, что Люсьен объявит об этом здесь, при всех, после концерта.
— В честь этого, — продолжал дирижёр, поворачиваясь к оркестру, — мы сыграем для Николя. Все вместе. Для него.
Он поднял палочку, обвёл взглядом музыкантов и кивнул.
Зазвучала мелодия — старая французская песня о счастье и любви, которую знали все. Оркестр играл её не так безупречно, как концертную программу, — в ней были небольшие шероховатости, кто-то чуть опоздал, кто-то чуть сфальшивил, — но это было неважно. Важно было то, что они играли для него. Для Николя.
Он стоял на сцене, прижимая к груди скрипку, и смотрел на своих новых друзей. Луи дул в кларнет, стараясь изо всех сил. Пьер прикрыл глаза, отдавшись мелодии. Тома и Марк играли синхронно, как настоящие профессионалы. Даже виолончелист с морщинистым лицом кивал в такт и улыбался.
А потом Николя заметил Жерара.
Пианист сидел за роялем, поставленным прямо на подмостках. Его длинные тонкие пальцы бегали по клавишам, извлекая чистые, прозрачные звуки. Но не это удивило Николя. Он увидел, что Жерар… улыбается.
Не кривит губы в презрительной усмешке. Не смотрит исподлобья. Не отворачивается с надменным видом. Он улыбался — искренне, открыто, впервые за всё время, что Николя его знал. Его бледное морщинистое лицо словно осветилось изнутри, и глаза, которые всегда казались холодными и колючими, вдруг стали тёплыми, почти добрыми.
Николя не поверил своим глазам. Он моргнул — но улыбка никуда не делась. Жерар смотрел прямо на него, играл и улыбался. И в этой улыбке не было ни гнева, ни презрения, ни высокомерия. Только музыка. Только чистая, неподдельная радость от того, что этот мальчишка, этот маленький цыган, которого он выгнал несколько недель назад, сегодня стоял на сцене и играл так, что зал плакал.
Когда мелодия закончилась, площадь снова взорвалась аплодисментами. Люсьен повернулся к Николя и громко, чтобы слышали все, сказал:
— С днём рождения, Николя. Ты — наша гордость.
Кто-то из музыкантов подошёл пожать ему руку, кто-то хлопнул по плечу, кто-то просто улыбнулся. Луи обнял его по-дружески, чуть не свалив с ног.
— С днём рождения, наш музыкальный брат, — сказал он.
А Николя стоял посреди этой площади, среди этих людей, под этим весенним небом, и чувствовал, что сердце его сейчас разорвётся от счастья.
Он поднял глаза к небу и мысленно поблагодарил бабушку Зару за её песни, мать — за её любовь, отца — за его веру. И Марио — за то, что тот научил его не сдаваться.
Музыка закончилась. Но что-то только начиналось. Что-то большое, светлое, настоящее.
Николя вытер слезинку, скатившуюся по щеке, и улыбнулся.
Когда последние аплодисменты отгремели и площадь начала понемногу пустеть, оркестр собрал инструменты и двинулся обратно в дом культуры. Николя шёл в окружении своих новых друзей, всё ещё не веря до конца, что этот день — концерт, поздравления, улыбка Жерара — всё это происходило наяву, а не во сне.
В доме культуры царила непривычная для буднего дня тишина. Кто-то из музыкантов уже разошёлся по домам, кто-то задержался в коридоре, переговариваясь вполголоса. Николя направился было к выходу, но его остановил голос Люсьена Бернара:
— Николя, подожди минутку.
Мальчик обернулся. Дирижёр подошёл к нему, пряча руки за спиной, и на лице его играла загадочная, чуть лукавая улыбка.
— Закрой глаза, — сказал Люсьен.
Николя удивился, но послушно закрыл. Он слышал, как вокруг зашуршали, зашептались — кто-то тихонько охнул, кто-то прошептал «давай, давай». Потом дирижёр взял его за руку и вложил в ладонь что-то маленькое, мягкое, рассыпчатое.
— Открывай, — разрешил Люсьен.
Николя открыл глаза и посмотрел на свою руку. На ладони лежал небольшой кусочек сладкого бисквита — такого, какой он не пробовал с довоенных времён. Светлый, с золотистой корочкой, присыпанный крошкой, он пах ванилью и ещё чем-то далёким, забытым, счастливым.
— Это вам, — сказал Люсьен мягко. С днём рождения.
Николя сжал кусочек в пальцах, чувствуя, как от тепла его рук бисквит становится ещё мягче.
— Спасибо, — прошептал он, не в силах вымолвить больше ни слова.
Он оглянулся на своих друзей. Луи, Пьер, Тома и Марк стояли рядом, смотрели на него с улыбками и явно не собирались уходить.
Николя протянул руку вперёд, разжимая пальцы.
— Давайте поделим, — сказал он просто. — Нас пятеро. Можно разломить.
Луи отрицательно покачал головой, и его улыбка стала чуть шире.
— Нет, Николя, — сказал он твёрдо. — Это твой праздник. Сегодня твой день рождения, и ты заслужил этот бисквит больше, чем кто-либо из нас.
— Но вы же мои друзья, — растерянно возразил Николя. — Я не могу один…
— Можешь, — перебил его Пьер. — И это правильно. Наша очередь наступит, когда у кого-то из нас будет день рождения. Тогда и ты нас угостишь. Идёт?
Николя посмотрел на Тома и Марка. Оба кивнули, соглашаясь с Луи и Пьером. Даже Марк, который вечно жаловался на голод, сегодня почему-то не претендовал на чужой кусочек.
— Идёт, — сказал наконец Николя, чувствуя, как тепло разливается по всему телу — тепло не от бисквита, а от того, что рядом с ним оказались такие люди.
Он убрал сладкий подарок в карман куртки, бережно, словно это было самое дорогое сокровище, и вышел на улицу. Ребята разошлись по домам, махая ему на прощание, а Николя побрёл к себе, всё ещё сжимая в кармане драгоценный кусочек.
Дома было тихо.
Отец ещё не вернулся с завода, мать, должно быть, задержалась в столовой, а бабушка Зара сидела на своей кровати, перебирая старые лоскуты ткани. Она подняла голову, когда внук вошёл, и сразу заметила что-то особенное в его лице.
— Ты сегодня счастлив, мой цыганёнок, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— Да, бабушка, — ответил Николя, подходя к ней. — Очень счастлив.
Он сел на край её кровати, помолчал немного, а потом вытащил из кармана бисквит. Бабушка Зара посмотрела на сладкий кусочек своими чёрными глазами, и в них что-то дрогнуло.
— Это тебе дали? — спросила она тихо.
— Да, — кивнул Николя. — За концерт. В честь дня рождения.
Он аккуратно разломил бисквит на четыре неровные части — побольше для отца с матерью, поменьше для себя и бабушки. Крошки, которые посыпались на колени, он собрал на ладонь, чтобы никто не пропал.
Вскоре пришла мать — уставшая, с красными от горячей воды руками, пахнущая кухней и чесноком. Следом, хромая сильнее обычного, появился отец. Он, видимо, сегодня переработал, и нога болела сильнее, чем обычно, но он не жаловался.
— Садитесь, — сказал Николя, указывая на стол.
Семья собралась вокруг старого деревянного стола. Николя разложил кусочки бисквита перед каждым. Мать ахнула, увидев сладость. Отец поднял бровь и посмотрел на сына с удивлением и гордостью.
— Ты принёс это домой? — спросил он. — Мог бы сам съесть. Твой день рождения.
— Не мог, — ответил Николя твёрдо. — Мы одна семья. Всё делим поровну.
Бабушка Зара тихонько всхлипнула, но тут же смахнула слезу и улыбнулась.
— Вырастили мы тебя, — сказала она отцу Николя. — Вырастили хорошего человека.
Отец молчал, но его рука, лежавшая на столе, слегка дрожала.
— С днём рождения, сын, — сказал он наконец. — Ещё раз. Ты делаешь нас счастливыми. Каждый день. И сегодня — особенно.
Мать, не говоря ни слова, встала, обошла стол, обняла Николя и поцеловала в макушку. Потом они съели бисквит — маленькими кусочками, долго жуя, стараясь продлить удовольствие. Крошки, упавшие на стол, мать собрала дрожащими пальцами и тоже отправила в рот, улыбаясь сквозь слёзы.
— Спасибо, сынок, — прошептала она. — Спасибо.
В тот вечер Николя лёг спать с чувством, что сегодня он сделал что-то очень важное. Не концерт. Не игру на скрипке. А то, что поделился — с друзьями, с семьёй, с теми, кто был ему дорог.
Он закрыл глаза и подумал о том, что взросление — это не когда тебе исполняется тринадцать. А когда ты понимаешь: счастье умножается, если разделить его с другими.
За стеной бабушка Зара тихо запела свою вечную колыбельную, и под эту песню Николя провалился в глубокий, спокойный сон.
13. Жерар – друг?
Весна пролетала быстро. Дни становились длиннее, солнце — теплее, а воздух — гуще и слаще от распускающейся листвы. Николя каждый утро бежал в дом культуры и каждый вечер возвращался домой с лёгким сердцем. Репетиции шли одна за другой, хозяйственные работы постепенно превращали обшарпанные комнаты в уютные уголки, а дружба с Луи, Пьером, Тома и Марком крепла с каждым днём.
Но не только в доме культуры происходили перемены.
Дела в Париже становились лучше с каждым днём. Налётов становилось всё меньше — сначала люди боялись в это верить, боялись сглазить, но неделя шла за неделей, и сирены воздушной тревоги звучали всё реже. По ночам больше не содрогались стёкла, и дети спали спокойно, не просыпаясь от грохота разрывов. Люди на улицах стали оживлённее: они разговаривали громче, улыбались чаще, иногда даже смеялись — по-настоящему, без оглядки, как до войны.
Николя замечал эти перемены, но всё его внимание было поглощено музыкой и новыми друзьями. Он репетировал до седьмого пота, делал хозяйственные работы — красил рамы, мыл полы, сажал цветы на клумбах перед домом культуры, — а иногда, вечером или по выходным, убегал с ребятами на пустырь за кирпичным заводом. Они играли в футбол, лазали по деревьям, спорили о музыке и мечтали о том, что будут делать, когда война наконец закончится.
— Я куплю новый кларнет, — говорил Луи, развалившись на траве. — Серебряный, с золотыми клапанами.
— А я — аккордеон, — мечтал Пьер. — Чтобы на всех праздниках играть.
— А я просто хочу, чтобы никто больше не умирал, — тихо сказал однажды Тома, и все замолчали, потому что это было важнее любых инструментов.
Однажды после рабочего дня в доме культуры, когда все уже разошлись по домам и даже Люсьен Бернар ушёл, пожелав всем спокойной ночи, Николя задержался в актовом зале. Он хотел ещё немного по репетировать — один, в тишине, чтобы никто не мешал. В зале горел только один тусклый светильник, и скрипка в его желтоватом свете казалась тёплой, почти живой.
Он уже подносил смычок к струнам, когда услышал шаги.
Николя обернулся и увидел Жерара.
Пианист стоял в дверях, чуть сгорбившись, заложив свои длинные тонкие пальцы за спину. Он смотрел на Николя странно — не так, как раньше. В его взгляде не было ни гнева, ни презрения, ни той холодной отчуждённости, которая обычно окутывала его, как плащ.
— Николя, — сказал Жерар. Голос его звучал непривычно — мягче, тише, словно он боялся спугнуть мальчика. — Ты не ушёл ещё?