Давно забытая элегия

– Я и сам могу, – вдруг огрызнулся он, вырвавшись из еë мёртвой хватки, когда они зашли в лифт.

– Ты ходишь как черепаха!

– Но тем не менее, хожу я, – смягчился. – Лучше найди четырнадцатый этаж.

Колетт, удивлённая единственному приступу внезапной агрессии, на который был способен де Курсель, послушалась его. Лифт закрыл двери и уже через несколько секунд, остановившись, открыл их – Колетт предпочла бы, будь она одна, спуститься по лестнице. Еë начальник осторожно добрался до зала №1402 и, ловко нащупав в связке ключей нужный, открыл помещение. Поскольку работа с компьютером не предполагалась, просто сели за ближайшие к двери стулья. Ожидание обещало быть долгим. Поскольку быстро стало душно, Колетт открыла форточку.

Представитель президента задерживался. Николя, зазевавшись, предложил рассказать одну замечательную историю из своей жизни.

– Мне был один годик. Я тогда ещё мог видеть…

– Так это приобретённое? – Колетт заинтересовалась, будто бы Николя никогда об этом не говорил. К счастью, тот тоже забыл, что уже обсуждали эту тему.

– Да. Глаукома с рождения. К двум годам я уже не мог видеть. Но неважно… В общем, мы с мамой…

– У тебя и мать была? – тут же пожалела о столь глупом вопросе. Впрочем, Николя простил ей такую поспешность.

– Да. Вместе с ней ушло и моë зрение… Но хватит уже о грустном… Мы сходили в театр. Единственный раз, когда я видел актёров и декорации!… И не могу не похвастаться, что это был спектакль "Габо" де Берри, где Габо играл Кастекс. Что называется, увидел шедевр и ослеп. Где-то дома должен остаться мамин телефон. Если он ещë рабочий, то можно найти оставшиеся фотографии. Бывала в театре, Колетт?

Та смущённо ответила "Нет", будто бы расписавшись в собственной никчëмности. В её родном Фубуа театров отродясь не существовало, а в Арсе она была увлечена совсем другими делами. Здесь, в Ла-Шатриане, имелась возможность приобщиться к высокой культуре Терсилагии.

– Ничего страшного. Никогда не поздно открывать для себя новые миры…

– Если честно, то после разговоров с тобой чувствуешь себя ленивым и немощным говном, – почесала голову Колетт.

– А зачем? Из сострадания ко мне или от сожалений о собственных решениях? Запомни – нет ничего хуже для человека с инвалидностью, чем выставлять его не таким, как все. Да, большинству просто не хочется выглядеть слабыми, но кому-то, включая меня, не нравится даже, когда общество выставляет нас всесильными борцами со своими ограничениями. Колетт, я… обычный человек. Как ты. Сколько раз не делал тебе намëки, ты их игнорировала. Не надо так. Нужен такт, нужно человеческое уважение, а не сострадание или пренебрежение.

Эти слова оставили Колетт с противоречивыми мыслями. Она всегда позволяла себе шутить, подтрунивать над людьми, а тут какого-то инвалида ранила её похвала! С другой стороны, он хотя бы обосновал свою точку зрения и попытался её защитить. Колетт искренне думала, что этот парень ни на что серьёзное не способен. Ещё посмотрит, как он проявит себя на переговорах с представителем президента…

А вот и он. Точнее, она. В комиссию зашла девушка в деловом костюме, уже знакомая обоим – Анжелика де Лассаль. Одного приветствия хватило, чтобы Николя расслабился и обернулся к ней, а Колетт напряглась и отвернулась. Одной встречи хватило, чтобы она запомнила эту девушку. Решила наблюдать со стороны, чтобы подмечать детали, не рискуя быть обнаруженной. В свою очередь, Анжелика уже знала о Колетт, но не воспринимала всерьёз: новичок и провинциалка. Представитель президента села за кресло справа от Николя, в то время как Колетт сидела слева, будто бы занятая своими делами.

– Как дела, Анж?

– Замечательно! Ведь я увидела тебя, Никки…

От столь позорного подката Колетт захотелось провалиться сквозь землю – даже она сама выдала бы что-нибудь лучше. Судя по физиономии, и Николя был смущён, но списал пылкую страсть подруги на проявление дружеских чувств. Они разговорились, обсудили личную жизнь де Курселя (в которой было сложно найти что-то более интересное, чем информацию о дегустации новых конфет) и успехи комиссии. Всё это время де Лассаль полюбовно смотрела на Николя, а тот не видел этого и улыбался в пустоту. Косо наблюдавшая Колетт была третьей лишней.

– Ну лучше Бруно не будет, – Николя уверенно отвечал на наводящие вопросы Анжелики.

– Да, он умный человек. Надеюсь, ты пойдёшь по его пути.

– Конечно. Он сделал меня таким, какой я есть.

– Предложение выгодно и ему тоже. Обсудите с ним. Скажи, что приходила Анжелика. Я плохого не посоветую, ты же знаешь. Твоё слово решает.

– Знаю. Не волнуйся, кому-кому, а тебе доверяю.

– Спасибо, Никки. Знаешь, – заискрилась от удовольствия, – у меня есть к тебе ещё одно предложение.

– М?

– Ну я скажу, когда ты отпустишь эту девочку погулять.

Колетт, успевшая прочитать Анжелику как книгу, вскочила со стула. Гостья ожидала, что та послушно выйдет, но вместо этого Локонте встала перед ними двумя. Николя, чётко расслышавший стук каблуков Колетт, сразу догадался: та хочет что-то сказать.

– Николя, мой долг как помощницы, действующей в интересах тебя и комиссии, – прокашлялась вдобавок, чтобы звучать официально и грозно, – заявить, что эта женщина пытается тебя обмануть.

– Чего?…

– Вы давно с ней не общались? – Колетт задала вопрос Николя.

– Мы друзья с детства!.. – было воскликнула Анж, но её прервал де Курсель:

– Где-то год редко контактировали. Но она мой друг.

Представитель президента, открыто нервничая, тоже приподнялась и приблизилась к сопернице. Обе были невысокие, разве что Колетт была ещё ниже. При этом это не мешало ей расстраивать планы президента. Две девушки сцепились в словесной перепалке, и один лишь Николя недоумевающе оставался на своём месте.

– Она хочет пригласить тебя на свидание.

– Ну да… то есть, нет! Нам нужно обсудить вопросы финансирования.

– Не отказывайся от своих слов, сука, – в ответ на такое слово Анжелика замахнулась рукой, и Колетт испуганно сжалась. Впрочем, поняла, что та не посмеет напасть, и продолжила тираду: – С самого начала пользуется твоим доверием, чтобы ты подписывал бумаги, угодные ей. Точнее, угодные господину президенту! Она пользуется тобой… в интересах Даммартена!

– Нет!

– Да! И это читается в каждом твоём жесте, сволочь!

– Колетт, она мой друг с детства, – Николя повысил голос. – Она что, с самого начала пользуется мной?

– Хорошо, хорошо, – покачала плечами Колетт, будто бы Николя читал её жесты. – Значится, за последний год что-то изменилось. Советница президента… неудивительно, откуда она понабралась такого. Прости, но вынуждена сказать правду… ты для неё больше не друг.

На глазах Анжелики выступили слëзы – совершенно искренние, неподдельные. Колетт хитро ухмылялась, наслаждаясь триумфом. За это и зацепилась соперница:

– Никки, она смеётся! Она клевещет и смеëтся!

– Ха-ха, конечно я смеюсь! Какая же ты жалкая даммартеновская подстилка. Думала, что сможешь обмануть своего Никки. Вот только ты ошибаешься. У него есть Бруно и я. Возвращайся к своему президенту, так и передашь – "мне не хватило мозгов, сгожусь я хотя бы для постели"?

– Локонте, следи за языком! – Николя стукнул по языку.

– Я спасаю тебя, а ты куда воюешь!? – гневливо ответила та.

– Туда её, Никки, туда её, – Анжелика драматично упала к ногам друга. – Не слушай её. Пожалуйста. Мы же друзья, да? Прости, я правда не хотела ничего такого…

Тот глубоко размышлял, переваривая слова обеих сторон. Правда, думать и смысла не было, ведь Николя с самого начала решил, что скажет. Он мог быть немного наивен, но отнюдь не глуп.

– Ты мой друг, Анж, знай это. Но Колетт права хотя бы в том, что ты работаешь на президента, а что у него на уме, одна Мефалла знает. Нам с Бруно придётся это учитывать.

Заплакав, де Лассаль выбежала из зала прежде, чем удалось её остановить. Николя слышал, как подруга детства продолжала рыдать, пока бежала по коридору. Он чувствовал себя как никогда скверно. Хотелось выругаться на Колетт – эту девушку, стоявшую возле него, – да вот только она была права во всём. Во всём, кроме своего подхода.

– Колетт, если ты хотела сказать мне об этом, могла бы обратиться после или в менее грубой форме. Я тебе что говорил про такт?…

– После? Вас было бы не остановить. Сердце – самое уязвимое место человека после головного мозга!… Извини, пожалуйста. Подобная наглость прям выбешивает, у-у-ух.

– Ладно, и ты меня тоже. Я редко так злюсь, – Николя прокашлялся вслед за Колетт. – Ты там говорила, что чувствуешь себя говном? Ну так вот, это я себя так чувствую. Надо написать Анжелике. Волнуюсь за неë.

Колетт положила руку на его телефон. Николя мигом понял значение этого жеста.

– Это потеря, которую тебе придётся пережить. Анжелика тебе больше не друг. Она оружие Даммартена. Хватит быть наивным. Мы с Бруно – твои ближайшие союзники. Даммартен и его подстилки по ту сторону баррикад. Любое общение с этой Анжеликой есть не что иное, как манипулирование. Ради комиссии мы должны ставить её жизнеспособность выше жалости.

Слова Колетт были на редкость убедительны, они местами перекликались с ценностями Николя, хотя терзали ему душу. Парень вернул телефон в карман и грустно покачал головой. Локонте, зная, что он не видит, хищно оскалилась: путь к цели продолжается. Они с Николя покинули зал: закрыли окна, проверили технику, заперли дверь на ключ. Затем их пути разошлись, поскольку де Курсель отпускал помощницу домой. Даже разрешил в благодарность за помощь посетить лабораторию Пушининой. Он ещё не знал, чем это может обернуться…

…уже через пять минут Колетт была в лаборатории. Поскольку Лариса отсутствовала – поговаривали, отлучилась в туалет, – уже знакомая с местными сотрудниками Локонте давала советы сотрудникам. За несколько дней она уже наведывалась сюда, и каждый знал её в лицо. Отношение к незваной гостье было различным, хотя большинство отмечало её настырность.

Тут надо понимать, что среди лаборантов на самом деле было мало людей, работающих за идею, как Бруно, Николя, Колетт или Лариса. Жюльен тоже понимал, что одними лозунгами не завлечь людей, среди которых мало кому есть дело до катастрофы. Поэтому идейных последователей он обычно ставил во главе, ориентируясь на их компетенции, чтобы они могли влиять на своих подопечных, прививать им те ценности, которые лежали в основе комиссии. Кто-то проникался, кто-то нет – главное, что каждый получал зарплату и был доволен.

Точно так же не хватало и узконаправленных специалистов по машинам – с падения астероида прошло ровно два года, и в связи с постоянными открытиями в области машин специалисты были вынуждены проходить переквалификацию. Если учесть, что у государства вдобавок были особые счёты с комиссиями и учёными, исследующими Кафку, то неудивительно, что многие отказывались от такого перспективного направления. Колетт, несмотря на отсутствие высшего образования, знала о машинах больше, чем все сотрудники лаборатории, вместе взятые. Для них это была работа, изучение новой информации становилось морокой. Для Колетт это было дело жизни, она считала себя обязанной владеть всем доступным материалом.

Молодые сотрудники, в большинстве своём, прислушивались к советам Колетт, хотя в то же время ожидали распоряжений Ларисы. Сотрудники среднего возраста, уже привыкшие к чётким инструкциям и хуже принимавшие любые изменения, куда реже обращали внимание на аналогичные предложения. Наконец, пожилые опирались только на начальство в лице Пушининой, а потому упорно отказывали Колетт. О многочисленных андроидах и сказать нечего. Если говорить не об идеях, а о личностном отношении к гостье, то большинству, по сущности, было как-то всё равно: подойдёт, скажет что-то да уйдёт. Некоторые презирали её за наглость и нарушения регламента, другие ценили и всячески оправдывали.

Сама Колетт внимательно анализировала отношение коллектива и делала для себя выводы. Главный вывод состоял в том, что Лариса обладает большим авторитетом среди сотрудников, но о горячей любви говорить не приходится. Для того, чтобы завоевать лабораторию, ей придётся пойти на полноценную конфронтацию с Пушининой. Благо, что та очень вспыльчивая и уязвимая – Колетт просто выживет её с работы. Опыт с Николя и его подругой показал девушке, что она может постоять за себя. Единственным противником может оказаться Бруно, но Колетт в последние дни вела себя хорошо, а спасение Николя из лап Анжелики должно помочь изменить его отношение к ней.

Матери Ларисы, Злате Пушининой, Колетт нравилась. Возможно, видела в Локонте копию своей дочери – баловала и лелеяла. Колетт пользовалась добротой госпожи Пушининой, чтобы иметь доступ к инструментам лаборантов. После разговора с некоторыми интересовавшими сотрудниками она услышала, как Злата, работавшая с коллегой в другом углу, упомянула доставленное мёртвое тело. Немедленно, ступая семимильными шагами, добралась до Пушининой и испросила разрешение провести аутопсию. Та, опытный анатом, согласилась, вдобавок предложила взять её под своё руководство. Колетт, которой не хватало практических навыков, согласилась.

Вскрытие проводилось в специальном помещении на этом же этаже – Колетт туда ранее не пускали, но на этот раз Злата сделала исключение. Несколько операционных столов, шкаф и раковина. Прочитала короткую инструкцию и вручила Колетт набор инструментов, а сама встала сзади, чтобы помогать и указывать на ошибки. Локонте разложила ножи и скальпели, наблюдая за мёртвым телом, лежавшим на операционном столе – самое обычное из сотен подобных. Погибший, сожранный машинами, побелел. Лишилась цвета кожа, во многих местах проявлялись скопления машин, которые проникали вглубь. Сквозь образованные ими дыры проглядывались мёртвые органы, частично побелевшие. Машины, словно вирус, съели человека заживо.

Самое смешное, что он мог бы выжить.

– Смелая девочка. Не боишься! Мою Ларису в первый раз чуть не вырвало, – Злата похвалила Колетт. Та, натягивавшая на руки нейлоновые перчатки, усмехнулась.

– Понимаю. Я тоже видела их вживую. А потом смотрела видео на даркнете. Набиралась опыта, так сказать.

Первым делом следовало проверить, в порядке ли головной мозг – смерть от нанороботов гарантированно наступала, если они добирались до него. Колетт взялась за инструмент и сделала разрез. Этим обнажила череп. Отодвинула складки кожи, стараясь не касаться ближайших скоплений нанороботов, и с помощью дрели сделала пропил. Череп, как другие кости, не был проеден машинами. Колетт достала его участок и разочарованно покачала головой: весь мозг был поглощён машинами. Шанса выжить у погибшего не было.

Колетт собиралась продолжить вскрытие и рассечь мозг, как в комнату ворвалась Лариса, настолько разгневанная, что чуть не разбила двери. Еë темный силуэт тенью лëг на скромные фигуры исследователей. Злата перепугалась не на шутку. Стало понятно, что операция подходит к концу, и использованные ножи улетели в раковину.

– Мама, я твоя дочь или вот эта!? – Пушинина-младшая гневливо указала на Локонте. – Оставь нас, я должна сама с ней разобраться.

Злата пыталась оправдаться, но Лариса была непреклонна. Делать было нечего, и девушки остались одни. На этот раз у Колетт не было никого, на кого она могла опереться. Противница поняла, что сила Локонте заключается в других людях, и решила разобраться один на один. Колетт отошла к трупу, который пугал её больше Ларисы – одно прикосновение неприкрытой частью тела, и она мертва. Памятуя о ноже, Пушинина решила не подходить, а держаться у выхода. Заодно не выпустит.

– Обслуживающий персонал – на другом этаже. Здесь работают квалифицированные специалисты. У нас есть образование и банальная культура общения.

– Тебя не переубедить, – Колетт постучалась ладонью о лицо. – Вам мозгов не хватает!

– Да что ты о себе возомнила, а? Мой коэффициент Цоммера составляет три и семь.

– У аутистов тоже высокие показатели.

– Аутисты, между прочим, умные люди, и очернять их, чтобы попытаться унизить меня…

– Не учи меня, что такое аутизм. Была знакома с одним аутистом, и могу тебя уверить, при всём интеллекте ни хрена не соображал.

– Ты такая низкая и гнилая, Колетт.

– Давай спросим твою маму. Она скажет, что мы обе умные и хорошие.

Лариса подошла на шаг, Колетт трусливо положила руку на нож. Попытка запугать провалилась.

– Ты пользуешься её добротой… – Лариса перешла на шипение.

– Я к ней даже не подлизывалась. Посуди сама, с кем она проводит больше времени. Хорошие люди видят друг друга издалека. А ты останешься со своими андроидами. Такая же бездушная, как они.

– Я… я… – у Пушининой кончились угрозы, и она совершенно спокойно, убедительно заявила: – Я повешусь.

Пара секунд молчания… Колетт разорвало от услышанного. За фасадом стойкой и умной исследовательницы скрывался слабохарактерный ребёнок, который, позорно проигравший в словесном поединке, мог только угрожать самоубийством. Она хотела продолжить моральное избиение соперницы, но в самый ответственный момент в помещение зашёл Бруно. Судя по яростному лицу, слышал последние реплики обеих.

Пары быстрых шагов начальника хватило, чтобы Колетт отступила от трупа к стене, а Ларисе стало лучше: не одна. Словесной команды даже не последовало, а Локонте покинула комнату, за ней вышел Бруно. Чтобы отвлечься от услышанного, Лариса отошла к сломанному андроиду, лежавшему на другом операционном столе, и занялась его разборкой. К сожалению, слышала всё, о чëм говорили Бруно и Колетт, вставшие возле операционной:

– Ещё одна такая выходка, и я тебя уволю, – прямолинейно начал Жюльен.

– Она меня первой атаковала!

– Скажи мне, зачем тебе всё это?… Нет, не так. Скажи, зачем таким образом!? Колетт, ты действуешь наперекор всем принципам, о которых я тебе говорил. У каждое своё место в структуре комиссии. Это сраный регламент! У вас в Арсе им, наверное, подтирают пятую точку, но у нас в цивилизованном обществе без него никуда. Лариса занимается исследованиями, ты помогаешь Николя. Чем тебе не угодило?

– Да потому что Лариса тупорылая! Говорю как есть.

От услышанного Бруно чуть не упал в обморок, чего уж говорить о Ларисе, о присутствии которой оба забыли. Колетт теперь уверенно смотрела в глаза начальнику, готовая постоять за себя.

– По крайней мере, ты честная, когда хочешь, – Бруно нашёл в характере Колетт целый плюс, чем очень гордился.

– Конечно честная. Я никогда не лгала вам о том, чего хочу. Но меня все ограничивают. Вы, Лариса… даже Николя. Вы не цените то, что имеете.

– Как раз-таки я ценю всё, что имею. У нас всë на своём месте. Каждый выполняет свою роль…

– Я не выполняю. Вместо меня эта Лариса, которая ещё и нестабильная. Вы слышали, что она сказала! Сегодня живая, завтра забыла почистить зубы и выпустила пулю себе в голову.

– Вот поэтому ты и выполняешь свою роль – никуда выше помощницы тебе нельзя.

Бруно заметил, как его собеседница покраснела от злобы: зрачки заискрились презрением, а зубы сжались. Надо было понятнее объяснить, почему.

– Ставить тебя во главе отдела означает его уничтожить. Тебе вообще плевать, кто такая Лариса, – и перешёл на шёпот. – У неё есть суицидальные наклонности. Она уже пыталась вскрыться, только Злата и спасла. Лариса слишком умная для этого мира, у неё есть комплексы. Она дарование, редкое и яркое. Нашей комиссии и так повезло достать её из Бореи. Не хочу потерять. И как сотрудницу… и как живого человека. Ей хорошо среди нас.

– Она орёт на своих подчинённых. Никак не вписывается в вашу "дружелюбную атмосферу".

– Орёт в твоём присутствии, потому что ты её нервируешь.

Предпочла промолчать, чтобы не гневить работодателя. Но, разумеется, Колетт казалось неправильным, чтобы слабый руководитель тянул проект вниз. Лариса, при любых её достоинствах, уже продемонстрировала ей, насколько жалка, раз срывается на подчинённых из-за наличия соперницы, манипулирует угрозой самоубийства и не хочет посещать психиатра. Никакой коллектив не заслуживал такого, и Локонте считала, что остаётся лучшим кандидатом на пост главы лаборатории. Ларису жалко не было: наука не должна страдать из-за психически нездоровых девочек.

– Вопрос доверия для меня стоит на первом месте. В первой комиссии лабораторию возглавлял Валер де Сталь…

– Знаю такого.

– А знаешь, куда он пропал?

– Не читала…

– Не читала, потому что никто не посвящённый знать не должен, – Бруно обернулся к двери и взглянул на труп со вскрытой головой. – Он предал интересы комиссии. Испугался, что "Кафку" закроют, и убежал к Даммартену, прихватив с собой почти всю документацию и несколько специалистов. Знаю только, что он проводил опыты, чтобы доказать возможность симбиотической связи между людьми и машинами, создать биологическое оружие. Говорят, ему даже удалось раздобыть тело Потрошителя. Мало что известно, и то на уровне слухов. Урод пичкал живых людей машинами… А умер недавно. Земля ему стекловатой. Так хочется плюнуть ему на могилу, а не знаю, где она.

Узнать, что один из уважаемых тобой исследователей на самом деле был преступником, а его злодеяния стали основой для городских легенд – незабываемое ощущение. Колетт понимала, что могло двигать де Сталем во время его предательства, но осуждала жестокость по отношению к живым. Даже мёртвые не заслуживали такого неуважительного отношения. Она жалобно взглянула на Бруно, пытаясь заверить, что не такая:

– Нет, господин Жюльен, я верна комиссии так же, как и вы!

– Хотелось бы в это верить. По крайней мере, основания есть. Спасибо, что предостерегла Николя. Просто попрошу в следующий раз лучше подбирать слова. Николя вежливый, а я и втащить могу.

Послушный кивок с улыбкой. Колетт улыбчиво покинула лабораторию, полную недопонимающих людей, а Бруно лишний раз навестил Ларису, чтобы утешить и подтвердить, что эта девушка больше ей никогда не навредит – иначе вылетит вон из комиссии.

***

Вечерние рандеву в Ла-Шатриане особенно ценились туристами: каково провести свидание на берегу Эроти, да ещё и с видом на столичные достопримечательности во время заката светил? Город погрузится в темноту, и последние солнечные лучи, ослепляя, осветят небоскрёбы и храмы перед тем, как исчезнуть. Небо осветится в пылающий красный, а затем любой существующий оттенок уступит место чёрной глубине ночи.

Где-то в то время, когда закат ещё не кончился, а ночь ещё не позволила себе начаться, президент Даммартен вышел с охраной на улицу, чтобы выступить с речью среди обычных граждан. Имиджмейкеры в последнее время советовали ему отказаться от того, чтобы, как Ален, выступать исключительно среди электората, который, как известно, и так поддержит. Возможно, имелся смысл создать образ народного президента, способного укрепить разделённую надвое нацию. Из-за новостей о появлении Лорье Даммартен, ранее сомневавшийся в целесообразности подобной политической акции, решил один раз рискнуть и провести диалог со средними слоями. Он не хотел идти на крайние меры, которые предлагала Хлоя Мартен.

115 число весны 429. Вечер. Ла-Шатриан, центральная Терсилагия.

Деодат будто бы гулял по улицам города сам по себе, и никакой охраны, прятавшейся за ним, вовсе не было. Не было и бронежилета под костюмом – хотя чего врать, президент почти никогда его не снимал. Выйдя на улице Терса (центр столицы) из джипа, в котором осталась съёмочная группа, прошëл всего пару шагов, как его узнал какой-то турист из восточного Шанила. Бедолага, сидевший у остановки, подбежал к Даммартену и попросил о чём-то. Сразу провал – Деодат ни черта не понимал, на каком языке говорит турист и чего он хочет. К счастью, Даммартен указал туристу на свою машину, где, как он знал, тому помогут.

Только турист сгинул, как появился другой, на этот раз заговоривший на мумбрийском. Даммартен сразу предположил, что это террорист, и отошёл на шаг, снайпера на крышах, правильно прочитав жест президента, прицелились в голову туриста. К счастью, подозреваемый оказался безобиден, и Деодат послал его туда же, куда и предыдущего. Этот даже пожал президенту руку, отчего тому чуть не поплохело: ненавидел террористов, и подобная неприязнь переносилась на мумбрийцев. Наконец, третьим встречным оказалась гражданка Терсилагии, мать с коляской. Увидя, что навстречу ей идёт президент, она развернулась на сто восемьдесят градусов и в спешке покинула сцену.

Случайный мужчина. Вот на кого и рассчитывал Деодат – такой не пройдёт мимо. И правда, подошёл к президенту и заговорил на равных. Пока шёл разговор, собирались прохожие. Оказалось, мужчина – ветеран войны с террористами. Как другие герои, он заслужил ветеранскую пенсию, которая была урезана при Алене. Придя к власти, Деодат первым делом многократно увеличил размер этого вида пенсии. Ветераны, включая нынешнего собеседника, были благодарны Деодату. Толпа, окружившая этих двоих, овациями встречала похвалы мужчины президенту. Последний был в глубине души недоволен: опять столкнулся со своим электоратом. Где эти противники его режима? Их миллионы, а они, будто крысы, боятся лично встретиться с ним.