Давно забытая элегия

427: Утонувшие во мраке ночи

Маленькая комната. Не знакомый с ситуацией человек сразу бы сказал, что детская: несколько люстр ярко освещали помещение, заполненное игрушками и красочными постерами. Стены окрашены во все цвета радуги. Пространство, заставленное кроватями и столами, прорезал запах лаванды. Всё создаёт ощущение безопасности и комфорта. Но девочка, сидевшая за столом с карандашами в руках, не чувствовала себя защищённой. Даже спать не хотелось, хотя за окном не было видно ни зги. А самое страшное, что даже не убийство беспокоило Колетт больше всего.

Рядом с девочкой сидела детский психолог, Никейл Морос – она первой согласилась помочь ребёнку, пострадавшему от увиденного. Напротив разместился некий господин в шляпе, присланный сюда самим президентом. Несмотря на ожидания Колетт, этот следователь был благожелателен и вежлив. Похоже, не все даммартенисты такое уж и зло… Он с удивлённым выражением лица рассматривал изображение, нарисованное девочкой, отнюдь не художницей. Белые линии и две точки чуть выше. Вот каким она видела убийцу. Психолог качала плечами: ребёнку предстояло самому объяснить ситуацию.

В течение последующих четырёх минут Колетт при помощи Морос объясняла следователю, каким именно образом в убийстве мадемуазель замешан монстр из поезда. Тот честно пытался поверить в эту историю, вот только было сложно представить, чтобы в одном поезде с ребёнком оказался белый как поганка убийца с нечеловеческими зрачками, который не только сумел спрятаться среди швабр, но ещё и пробрался из поезда в отель. Что-то на уровне сверхъестественного. Единственное разумное предположение – возможно, показалось, и на самом деле монстром является какой-то обычный человек, просто немного бледный? Едва ли не с пеной у рта Колетт доказывала, что это существо не могло быть человеком, ведь кожа была белее бумаги, а подобных глаз в природе просто не может быть. Психолог не перебивала ребёнка, а следователь строчил у себя в дневнике.

Убита не ножом, а сильным, нечеловеческим ударом в солнечное сплетение. Ситуация осложнялась тем, что в отеле – столь высокооценëнном – отсутствовали камеры. Инспектор сначала удивился, а потом, изучив историю гостиницы, разочаровался в человечестве. Оказалось, что ещë полквартала назад на месте отеля стояло другое здание. Строительство гостиницы было инициативой близкого друга президента, печально известного господина Марина. Результат на лицо – колоссальная экономия средств. Уличные камеры засекли фигуру в капюшоне, которая приехала в отель на автобусе и покинула его таким же образом. Кто же это мог быть?…

Куда больше монстра следователя интересовала фигура дяди Фили. Колетт пыталась защитить того, потому что считала хорошим человеком, и следователь её не переубеждал, только уточнял отдельные моменты. Филиберт Надо по неизвестным причинам отправился в столицу одновременно с детьми и Руже, причём жил с ними в одном городе. Взял с собой коллекцию ножей. Ветеран войны, а значит, может иметь психические проблемы. Операторы и данные телефона подтвердили, что в последнее время он периодически звонил Барбаре. Но зачем ему нужно было ехать для убийства с детьми, если это сужает круг подозреваемых? Чтобы затем скрыться? Следует найти его, пока не поздно, и также провести допрос. Кроме Надо, нет ни одного подозреваемого.

Даже не ясно, в безопасности ли дети.

– Понятно, – следователь положил блокнот в сумку. Высокий и громогласный, он выглядел как могущественный защитник. Такому Локонте доверяла. Собрав вещи, он обратился к девочке: – Не бойся, мы контролируем ситуацию. Позвонили твоей маме, она приедет завтра утром. Вы будете отправлены домой…

– Домой!? – опасения Колетт подтвердились. Она оскалилась, одновременно косо взглянула на потолок, будто что-то обнаружила. Взрослые не придали этому значения. – Я должна участвовать в олимпиаде!

– Колетт, скорее всего, олимпиаду отменят или перенесут на другое число, – голос разума в лице госпожи Морос не был услышан…

– Скорее всего это не сто процентов. Другие останутся, а я нет?

Напрасно пытались убедить, что и дети из других городов в таком случае отправятся домой. Девочка, чьи глаза были залиты кровью, единожды даже стукнула кулаком по столу, заткнув психолога. Следователь сдержался только потому, что ребёнок, возможно, был травмирован и реагировал на происходящее особым образом. Его просили как можно скорее отыскать и наказать убийцу, чтобы олимпиада состоялась, и никому не приходилось покидать город. Правда, за пределами полицейского участка царила ночь, и пока ещё никто не принимал поспешных решений. Кроме Колетт.

– Это не мне решать, – подытожил следователь и встал. – Не переживай по этому поводу.

Отошли в угол с психологом. Колетт продолжала сидеть на месте и со скуки рисовать карандашами, рисуя машины. От обиды и страха насупилась и заслезилась. Периодически поглядывая на неё, следователь и психолог тихо обсуждали услышанное.

– Ей будто вообще похер.

– Господин Гондон, тише. Ей не всё равно, она хороший ребёнок. Вот только упрямая. Скорее всего, избалованная. Это уже вопросы её воспитания. Зато целеустремлённая до жути…

– Социопатка?

– Нет, совершенно здоровая. Но вся эта Кафка для неё целый мир. Гибели своих мечтаний… она не переживёт.

– Кошмар. Дружок у неё поадекватнее будет.

224 число весны 427. Ночь. Полицейский участок №2, Ла-Шатриан, центральная Терсилагия.

Поскольку психолог вернулась к девочке, Гондон отошёл к двери и открыл её. Снаружи на скамейке сидел раскисший мальчик с телефоном. Впрочем, увидя инспектора, сразу же расслабился и сфотографировал, отчего тот чуть не рассвирепел: был взвинчен тяжёлой ситуацией. Здесь же собрались коллеги, которым пришлось объяснять, что детей придётся оставить в комнате допроса. Леопольд слышал, как обсуждались цена игрушек, чьё-то личное имущество и некие высшие ценности – его это не очень беспокоило. Куда больше он был испуган произошедшим и волновался за подругу. Они оставались в большой опасности даже внутри участка, если бредни Колетт были правдой. В зеркале за спиной Лео отражался экран телефона: Гондон, закончив с коллегами и подойдя к мальчику, заметил, что тот разглядывал фотографию тела.

– Что это ты смотришь?

– А? Ничего, – быстро переключился на вкладку с игрой, но Гондон без лишних слов указал ему за зеркало. Леопольд промолчал.

– Что сказала тётя психолог? Никаких жестокостей и чай, – Сорель, чувствовавший себя виноватым, продолжал молчать. – Не волнуйся, вы будете в порядке. Но не нужно травмировать себя таким. Удали фотографии.

Помедлил пару секунд, затем вновь зашёл в галерею и удалил фотографии под надзором Гондона. Последний не стал проверять, чтобы не нарушать личное пространство – положился на честность ребёнка. Леопольда ободрило то, с какой неприкрытой гордостью взглянул на него инспектор.

– Молодец, парень. Твоя подруга очень тяжело переживает эту утрату… точнее, утрату чего-то другого. Сможешь ободрить её? Помочь женщине в тяжёлую минуту? Ты же мужчина у нас.

На него была возложена огромная ответственность. Леопольд медленно кивнул головой, затем повторил это действие ещё несколько раз, наполняясь решимостью.

– Да, господин Гондон. Можете на меня рассчитывать.

– Славный малый. Твоя мама не может приехать, поэтому приедет мать Колетт. Но к утру. Поэтому ночь вы проведëте здесь, в безопасности.

Разошлись – один зашёл в комнату допроса, другой тихо закрыл дверь. Леопольд, надо признаться, изрядно удивился, заметя, что подруга задумчиво стояла у окна, бродя из угла в угол, но всматриваясь в стекло. Здесь явно что-то было не так. Лео остановился и вгляделся в рисунки на столе. Причудливый белый человек, напоминавший чудовище из страшилок. Спасибо, парень и так чувствовал себя скверно после того, что произошло менее двух часов назад.

Заплаканные, как у Леопольда, глаза Колетт больше не сожалели об утрате. По ним читалось, как глубоко погрузилась в размышления девочка, как её разрывало между испугом и авантюризмом. Но чем больше проходило времени, тем сильнее становился перевес в сторону последнего. Она восстановилась в десятки раз быстрее Сореля, до сих пор до смерти напуганного. Колетт сама подошла к нему и тихо прошептала:

– Здесь есть камера. Не проверяй её. Понял? Она за твоей спиной. В коридоре охрана. Окно плохо просматривается с камер. Мы можем выйти. Надо только спуститься вниз, но это же первый этаж, да? Главное, чтобы прислонились к стене вот с этой стороны, тогда за нами не сразу пустятся.

Озадаченное лицо Леопольда, скривившееся в форме вопросительного знака.

– О Мефалла! Мы сваливаем отсюда, Лео.

– Зачем?

Та отошла к противоположному углу комнаты, у окон, за ней последовал Сорель. После этого указала на камеру на потолке, Лео наконец заметил еë. Прижавшись к стене, поползли к окнам.

– Если нас заберут, то не поучаствуем в олимпиаде. Ты что, не хотел победить?

– Ну да, деньги реально нужны…

– А мне тем более! Я не могу пропустить олимпиаду. Полиция не даст нам её написа… – остановилась, так как из-за двери донеслись шаги. Задержала дыхание от волнения; Лео продолжил не понимать, что происходит. К счастью, стихло, и они продолжили путь. – Нельзя, чтобы они нас увезли. Мы спрячемся и будем ждать, а потом придём и напишем.

– А… Нас как бы не от убийцы защищают? А что, если он нас ждёт внизу?

– Мы и от него спрячемся. Я найду, где нам скрыться. Ты же… не боишься? – хитро взглянула на него, пока открывала окно. Сразу зубы застучали от холода.

Провокация сработала. Леопольд, как истинный мужчина, должен был защищать Колетт, а потому не хотел её бросать. Даже если это означало идти у неё на поводу. Он гордо выпятил грудь и спрыгнул на улицу вслед за ней. Полицейский участок №2 находился в центре города, всего несколько улиц отделяло его от отеля. Колетт, пригибаясь и напуганно оглядываясь по сторонам, повела за собой Леопольда.

Прятались в слепых зонах уличных фонарей. Дети только перешли пешеходный переход к северу от участка, как услышали вой полицейских сирен – прошло меньше двух минут, а их отсутствие уже было обнаружено. Колетт догадалась: решат, что дети не могли далеко уйти, и оцепят район, после чего исследуют каждый закоулок. Прятаться нет смысла, нужно искать путь, который поможет как можно скорее удалиться от блюстителей порядка. Колетт схватила Лео за руку и побежала в ближайший переулок. За столь короткий промежуток времени оба успели промëрзнуть до мозга костей, а Сорель ещё и начал чихать. Но не могли остановиться, пока слышали истошные крики сирен, доносившиеся сзади и справа. Ориентируясь по звукам, Колетт неслась через улицы, сбивая редких пешеходов, среди которых никто не успевал догадаться, что именно детей преследует полиция.

Леопольд потянулся за телефоном, но Колетт дëрнула его вперёд, отчего тот чуть не уронил гаджет. Только после этого заметил, что они перебегали дорогу, и его чуть не сбила легковушка. Водитель, выглянув из окна, гневно выругался на детей – Лео неразборчиво извинился, Колетт громогласно послала его. Пересекли так несколько улиц и смертельно выдохлись. Остановились только под небоскрёбом с огромной надписью "KOI" на стене, буквально в километре от полицейского участка. И если девочка ещё держалась, то вот её компаньон был готов от устали обрушиться на тротуар.

– Нас поймают же, – прокашлялся. – Ты, кхе, хочешь моей смерти?

– Я делаю это ради нас, так что помолчи, – прислушалась к звукам. Полиция двигалась в их направлении. – Валим.

Игнорируя нытьё напарника, Колетт продолжила путь. Тот угрожал сдаться и бросить её, в ответ ему гарантировали провал и дисквалификацию в олимпиаде – как-то после таких угроз было сложно остановиться. Дети, противостоявшие сильному ветру, добрались до находившегося в двух улицах от штаб-квартиры "KOI" Дворца Президента, но решили обежать со стороны. Как на зло, это был огромный комплекс. Бежать налево означало пройти большое расстояние без возможности свернуть, направо – двигаться к мосту через Эроти. Леопольд предлагал второй вариант, но Колетт понимала, что мост не только длинный, но ещё и открытый. Предпочла рискнуть, о чем не пожалела.

За дворцом, между его оградой и пекарней, находилась небольшая площадка с мусорными баками. Возле одного из таких стоял человек в худи и брюках, рассматривавший территорию комплекса сквозь ограждения. Вместе с шагами детей он услышал вой полиции. Колетт не стала останавливаться, но Лео, устало глядевший назад, заметил, как незнакомец, чьë лицо было скрыто за капюшоном, кое-как забрался на мусорный бак и спрыгнул вниз, скрывшись с их поля зрения.

Возле супермаркета на другой стороне улицы нашли открытый канализационный люк. Поскольку на горизонте уже были видны полицейские машины, Колетт полетела вниз по лестнице. Нерешительно последовал за ней и Лео. Они спустились в коллектор, где было значительно теплее, чем на улице. Правда, воняло тухлыми яйцами, и Сорель схватился за нос, чем вызвал смех подруги. Оба сели у самого края у сточных вод, переводя дыхание. Леопольд больше не мог двигаться, он постоянно кашлял; Колетт держалась бодрячком.

– Полчаса на улице, и уже простыл. Тебя на улицу нельзя пускать, – нравоучительно пожаловалась она, наблюдая за тем, как напарник лёг на спину и положил руку на грудь.

– Я в порядке.

– Эх, Лео… куда мы с тобой влипли? – тот хотел честно ответить, однако прокашлялся. – Ради великой цели приходится идти на такие жертвы…

Со временем оба достали телефоны. Полиция стихла – были в безопасности. Лео, у кого быстро разрядился телефон, предложил вылезать, но Колетт отказалась под предлогом того, что прохожие могут сдать их. Проверив официальный сайт олимпиады, где не было никаких изменений, она убрала гаджет, чтобы экономить заряд.

Сидя, вспоминала теорию – все прочитанные статьи и монографии. Без доступа к книгам и интернету приходилось ориентироваться на остаточные знания; впрочем, иногда не сдерживалась и вновь включала телефон, чтобы проверить, не ошибается ли. Уведомления пытались показать сообщения матери, Лакрес и других знакомых, но Колетт быстро убирала их, опасаясь, что будет раскрыта, если решит ответить. Она не видела и не хотела искать в своём плане никаких изъянов, считала его единственным возможным в данной ситуации.

Не сразу и заметила, что Леопольд заснул – даже во сне продолжал кривиться и кашлять. Взглянула на него с умиротворением: по крайней мере, он может больше ни о чëм не волноваться. Одна она продолжала размышлять над судьбами человечества, сидя в канализации и наслаждаясь её ароматами. Со временем легла неподалёку от Лео. Её начал раздражать постоянный кашель со стороны собеседника, и она заткнула уши пальцами. Закрыла глаза от усталости… через полчаса тихо сопела с улыбкой на лице.

***

Хотя Колетт мирно спала всю ночь, она столкнулась с рядом странных видений: кто-то взял её на руки; она легла на мягкую поверхность; оказалась внутри машины, остановившейся на прорезавший её сонные глаза красный цвет… Проснулась только от того, что узнала знакомый голос – протëрла глаза кулачками и огляделась. Она лежала, в одной пижаме, на кровати под одеялом. На другой кровати лежал уже проснувшийся Леопольд в пижаме, сидевший в телефоне. Лицо покраснело, кашель по-прежнему не прекращался. Неужели номер отеля? Нет, совсем не так – комната сама по себе значительно больше, обои желто-серого цвета. Аккуратно выглянула из-под одеяла, надеясь, что не привлечëт ничьë внимание.

В дверном проёме стояла Бланш Локонте собственной персоной, которая, разговаривая по телефону, смотрела в сторону дочери. Колетт немедленно спряталась под одеяло, будто бы не было уже поздно. Но мать не отрывалась от звонка, обсуждала с инспектором Гондоном обстоятельства олимпиады. Девочка вслушалась: поняла только то, что олимпиада пройдёт 230 числа. К счастью, состоится… Вот только ей не удалось скрыться, и если их отправят в Фубуа, то всё – все труды насмарку.

Сбросив трубку, Бланш зашла в комнату. Колетт не ожидала того, что произошло затем: вместо того, чтобы подойти к ней, к дочери, та попросила у кашлявшего Лео градусник. Локонте даже выглянула, не веря своим глазам. Мать положила ладонь на лоб мальчика и вышла, вскоре вернувшись с таблеткой и кружкой воды. Сорель послушно закинул в рот лекарство и запил, затем вежливо поблагодарив. Бланш улыбнулась ему и ушла с опустевшим стаканом. Локонте, не дождавшаяся разноса, сама вскочила.

– Доброе утро, – устало пробормотал мальчик, и сразу после этого в комнату со скоростью сокола залетела мать.

Натягивавшая второй носок Колетт улыбнулась матери и остановилась. Та нахмурилась, поскольку даже не знала, с чего начать:

– Доброе утро, Колетт.

– Привет, ма. Я всё объясню, только дай одеться… – натянула и от волнения надела поверх пижамы футболку со штанами, хотя могла переодеться в другой комнате. Бланш не стала комментировать.

– Я жду.

Одевшись, Колетт вновь посмотрела на мать, глазами умоляя пощады. Та глядела строго, в то же время следила за Леопольдом, которому стало немного лучше.

– Ну?

– Я испугалась, что не смогу участвовать в олимпиаде!

– Кто-то говорил об этом?

– Инспектор говорил! Её собирались отменить.

– Если бы её отменили, то отменили для всех. Ты сама хоть понимаешь, зачем поставила на уши всю полицию? – от гнева лицо Бланш покраснело ещё сильнее, чем перекошенная физиономия Леопольда. Редко когда Колетт видела свою мать злой. – Мне пришлось стоять перед этим инспектором или как его там и выслушивать, сколько человек этой ночью пришлось будить, чтобы найти двух глупых детей. Точнее, одного глупого ребёнка, потому что у другого выбора не было!

– А олимпиада будет?

– Тебя интересует только это!? А то, что твою учительницу убили, вообще мимо ушей, да?

225 число весны 427. Ночь. Квартира №304, дом №16, улица де Миро, Ла-Шатриан, центральная Терсилагия.

– Мадам Локонте, ей было очень плохо… – попытался вставить слово Леопольд, прятавшийся под одеялом.

– Леопольд, пусть она ответит, – тихо попросила его Бланш, затем по-прежнему грозно обратилась к дочери: – Если тебя волнует только олимпиада, то поздравляю, она перенесена на 230 число. Распоряжением этого сраного президента, будь он да не ладен, мне и вам предоставили целую охраняемую квартиру. На некоторое время. Там же маньяка ищут. И на этот раз тебе, Колетт, выходить одной из дома запрещено. Иначе твоя мать помрёт со стресса. Откинется, и её будут хоронить. Все, кроме тебя. Потому что тебя волнуют только твои "машинки".

До девочки только сейчас стало доходить, как глупо и опрометчиво она поступила. Но ещё больше её расстраивали слова Бланш: она искренне любила мать, и слышать подобное ей было очень больно. Смерть учительницы её тоже шокировала и расстроила, но другие отказывались верить, что она вообще хоть что-то почувствовала. Будто бы все считали её каким-то бездушным монстром. Мнение матери для Колетт было очень важно. Она незаметно для самой себя заслезилась. Бланш, и так не способная долго сердиться, сменила гнев на милость, увидя, что Колетт начала плакать.

Бланш вышла в другую комнату, Колетт тихо последовала за ней. Она попала в коридор, а оттуда проникла на кухню. Бланш уселась за столом спиной к дочери, но даже так чувствовалось, как она переживает. Был включён телевизор, а именно новости. На плите тарелка каши – очевидно, для Колетт. Расстроганная дочь не знала, как ей объясниться. Как нельзя некстати шла передача Сосиали Бессен, судя по всему, вообще никогда не спавшей.

"…убийство прокомментировал президент Даммартен. По его словам, вину за содеянное, дескать, несут некие террористы, агенты иностранных врагов. Что это за "иностранные агенты", он, конечно же, не пояснил…"

– Лишь бы бред ляпнуть. У нас не иностранные враги, а отечественные – власть, – покачала головой Бланш, и именно в этот момент Колетт попыталась оправдаться:

– Я тоже пошла против власти!

Бланш немедленно отключила звук телевизора и повернулась к дочери. Она не поняла, что та имела в виду.