Родинка

Глава 1

Я снова получил удар в сердце. Эта девушка всё сильнее делает мне больно.

Почему это звучит так, будто я ноющий мальчишка, переживающий из-за какой-то глупости?

Мне 24 года.

Я Марк. Её зовут Мари. Невысокая девушка, чем-то похожая на Афину — богиню мудрости и войны, которую обычно изображают с суровым, но проницательным взглядом, в шлеме и с копьём, — но в миниатюрном, почти хрупком воплощении.

Уже несколько лет я хожу за ней и ухаживаю. Как говорили мои друзья, стелюсь. Сегодня день не изменился.

Я проснулся, умылся. Вода из крана была ледяной, но это хоть немного отрезвило. Вытер лицо полотенцем и посмотрел в зеркало — под глазами залегли тени, взгляд пустой. Оделся механически: старые джинсы, серая футболка, кожаная куртка. Вышел на улицу — утро было серым, как и всё вокруг.

Дошёл до остановки, встал в очередь. Люди вокруг казались размытыми тенями, их голоса сливались в гул. Через несколько минут подъехал автобус.

8:32

Я сел на заднее сиденье, прислонился головой к холодной стойке между окнами и почти сразу провалился в сон — без сновидений, только тяжесть в веках.

9:05

Проснулся от толчка, когда автобус остановился. Вышел на своей остановке и побрёл через половину района к офису. Дорога привычная до отвращения: те же облезлые панельные дома, те же мокрые от утренней росы скамейки, те же безликие прохожие.

Зашёл в офис — узкое помещение с тусклым светом и запахом кофе, который давно перестал казаться бодрящим. Сел за свой стол, включил компьютер и просидел до 17:00, перебирая бумаги и отвечая на письма. Всё это — механические движения. После работы — обратный путь, такой же пустой.

В 19:00 я вышел на балкон. Вечерний ветер был колючим, но я почти не чувствовал холода. Набрал номер Мари. Сердце забилось чаще — каждый раз, когда я жду ответа, внутри поднимается волна надежды, которая тут же разбивается о её холод.

Она взяла трубку. Голос был ровным, безжизненным — как всегда.

— Привет, как дела?

— Привет, так, пойдёт... — отвечаю я, и на пять секунд повисает нелепое молчание, словно мы не люди, а животные, которые не знают языка друг друга. — Ты как?

— Нормально.

— Как день прошёл?

— Как обычно. У тебя как?

— Также... Что нового? Что расскажешь?

— Нечего. У тебя есть что?

— Также... Может, увидимся?

— Не могу.

Молчание. Нам нечего сказать друг другу.

— Ладно, мне надо идти. Пока. — говорит Мари и кладёт трубку. Словно этого диалога и не было.

Я остаюсь на балконе, глядя на огни города. В груди — пустота, которая становится привычной.

Глава 2

Мой брат сказал:

«Бросай её! И лучше иди к врачам. У тебя снова депрессия, брат!»

Он не мой брат по крови. По родословной он мне вообще никто. Просто посторонний человек. Но такие люди становятся родными, когда мы начинаем свои проблемы и проблемы своих семей объединять и решать вместе. Мы знакомы большую часть моей жизни — с самого детства, когда он жил в соседнем дворе. Тогда мы не крепко общались, но из-за учебы в одном классе, мы сильно сдружились. С тех пор он и стал братом — по духу, а не по крови.

Я послушал его совет. Не потому, что верил в депрессию, а потому, что устал спорить. На следующий день я отправился к врачу. Мари я так и не бросил — просто не смог, но решил хотя бы попытаться разобраться в себе.

Сидя перед кабинетом Дока, я чувствовал опустошение. Ты словно упал на дно, если пришёл ныть к врачу. Что ему говорить — я даже не знал. Вокруг пахло дешёвым антисептиком и старой бумагой. В коридоре сидели несколько человек с одинаково пустыми лицами — они тоже ждали, кто-то вертел в руках телефон, кто-то просто смотрел в пол. Я сжал в кармане ключи, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Из двери вышел молодой парень, за ним — мужчина лет сорока пяти, в очках с тонкой оправой.

— Марк? — спросил он, взглянув на планшет.

— Да, я.

— Заходите.

Я поднялся и переступил порог. Кабинет напоминал декорации к американским фильмам или сериалу «Клан Сопрано» — да, именно так выглядел кабинет доктора Дженнифер Мелфи: два мягких кресла тёмно-зелёного цвета, между ними низкий стеклянный столик с салфеткой, на стенах — несколько абстрактных картин, создающих иллюзию уюта. Док прошёл к своему столу, взял небольшую планшетку и уселся в кресло напротив. Я сел на противоположное, чувствуя себя неловко — словно я пришёл не на приём, а на экзамен.

— Ваш брат сказал, что у вас тяжёлая форма депрессии.

— Он не совсем мой брат, но депрессии у меня нет. — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал.

Док что-то записал в планшетку, кивнул, затем поднял глаза:

— Хорошо. Что вас мучает последнее время?

— Просто нет желания что-либо делать, даже идти сюда было тяжело.

— Может, есть какие-то факторы, влияющие на это?

— Я давно перестал замечать всё вокруг, поэтому это тяжёлый вопрос.

— Хорошо, расскажите мне какую-нибудь последнюю яркую картинку, пережитую вами.

Я замолчал. В голове всплыл тот утренний балкон, Мари, спящая на моих плечах… но я не был уверен, что это было на самом деле, а не просто плод моего воображения. Тем не менее, я начал говорить — и слова полились сами собой, будто давно ждали этого часа.

Глава 3

Мы на балконе вдвоём. Мари — моя девушка? — спит на моих руках, сидя у меня на коленях. Её голова лежит на моём плече, и она дышит мне в шею — с каждым выдохом словно прожигает кожу насквозь. Тёплый воздух касается моей ключицы, и я чувствую, как её ресницы чуть подрагивают во сне. А я сижу на стуле, точнее, в старом плетёном кресле, которое позволяет свободно откинуться назад, и, держа её, всматриваюсь вдаль.

За окном рассвет. Солнце медленно встаёт за панельными домами, разливаясь приятным оранжевым светом по серым крышам и мокрым от росы балконным перилам. Где-то внизу просыпаются машины, слышен далёкий лай собаки, но здесь, наверху, только тишина и наше дыхание. Этот момент запоминается больше всего на свете — не потому, что он яркий, а потому, что в нём я чувствую себя живым.

На Мари — простая майка, которая лишь подчёркивает каждую линию её тела, и короткие шорты, оголяющие небольшое бедро, переходящее в тонкие, изящные ноги. Она пахнет сладким вишнёвым соком — не приторно, а словно слегка щекоча ноздри, смешиваясь с утренней свежестью. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как внутри разливается тепло, но тут же его сменяет тревога: почему она спит именно здесь, на мне, а не в кровати?

А где-то внутри квартиры, на той единственной кровати, спит мой брат, который всю ночь веселился с подружкой. Её стоны, казалось, были слышны на весь наш район. И мне казалось, что мы с Мари здесь лишние. По итогу она спит на мне, а брат с её подружкой — на кровати.

Мы в студии, где двум парням было тяжело жить, даже можно сказать — тесно. Я спал на балконе, на раскладушке, а брат — на кровати. Но сегодня утром всё перевернулось. Я смотрю на Мари, на её расслабленное лицо, и не могу понять: это сон или явь?

•••

— Итак... Кто такая Мари? Ваша нынешняя девушка?

— Я не знаю, Док.

— Почему? Вы с ней не разговаривали на эту тему?

— Не знаю, вроде говорили, но я не помню?

— Вы это спрашиваете у меня?

— Нет. Просто мир словно оборвался в том моменте.

— У вас были зависимости?

— Тяжёлый вопрос...

Глава 4

Дни повторяются. Я пришёл после девяти вечера домой от Дока. Его вопросы поставили меня в тупик. Я совсем потерялся — словно провалился в чёрную яму, где нет ни дна, ни стен. Я не помню о своём прошлом почти ничего. В голове застряли обрывки воспоминаний, будто чужая жизнь, отснятая на старую плёнку. А свою — настоящую — я забыл.

Наутро я снова проснулся, умылся ледяной водой, даже не взглянув в зеркало. Оделся механически, вышел на остановку.

8:32 — подъехал автобус, я сел на заднее сиденье и провалился в тягучую дремоту.

9:05 — толчок, я просыпаюсь, выхожу на знакомой остановке. Иду через половину района, сворачиваю в серый офисный коридор, сажусь за стол и тупо перебираю бумаги до семнадцати часов. А потом — обратно. Всё те же лица, те же звуки клавиатуры, тот же приторный кофе. И так каждый день.

«Нужно сказать Доку о этой бесконечной петле», — думаю я, но внутри уже зарождается равнодушие. Жизнь совсем однообразная, как заезженная пластинка.

Сегодня вечером будут изменения — обещал придти брат. Я лежу в кровати, глядя в потолок, и пытаюсь собрать в голове хоть что-то внятное. Вдруг раздаётся звонок в дверь — резкий, настойчивый, вырывающий меня из оцепенения. Я нехотя поднимаюсь, шаркаю к прихожей, открываю. На пороге брат. Он выглядит бодро, в лёгкой куртке, с ключами от машины в руке. Мы здороваемся, я молча пропускаю его внутрь, но он не заходит.

— Слушай, братишка, поехали погуляем. — голос звучит бодро, но в нём слышна забота.

— Даже не знаю… — отвечаю я, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая волна апатии.

Он долго меня не уговаривает — просто смотрит выжидающе. Я возвращаюсь в комнату, накидываю чёрную пайту, чёрные джинсы. На пороге — мои чёрные найки. Одеваюсь в эти вещи, сверху накидываю чёрную кожаную куртку. Всё чёрное — словно траур по моей же жизни. После чего отправляюсь за ним к машине.

Мы сидим в его старом седане. Двигатель работает тихо, почти бесшумно — только лёгкая вибрация передаётся через сиденье. Из динамиков льётся негромкая музыка, но брат сразу прикручивает её. В салоне повисает напряжённая тишина, нарушаемая лишь шумом шин по асфальту.

— Ну как, сходил к доку? — спрашивает он, не поворачивая головы.

— Да.

— И как?

— Врач как врач. Даже не понимаю, зачем всё это. — я замолкаю, потом добавляю, чувствуя раздражение: — И кстати, зачем ты сказал, что у меня депрессия?

— Так у тебя она уже давно… — отвечает он спокойно, будто говорит о погоде.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают знакомые до боли панельные дома, мокрые от вечернего дождя. Внутри — пустота, но где-то глубоко шевелится крошечное сомнение: а вдруг он прав?

Глава 5

Я снова у Дока. Сижу в том же тёмно-зелёном кресле, чувствуя, как пружины впиваются в спину. Док напротив — он не смотрит на меня, а лишь вглядывается в свою планшетку, водя пальцем по бумаге. Тишина затягивается, и я начинаю различать каждый звук: тиканье настенных часов, шум вентиляции, собственное дыхание. Наконец он резким движением бросает планшетку на стеклянный столик, и та с глухим стуком приземляется рядом с салфеткой.

— Вы верите, что сон может рассказать о вас больше, чем любая история? — спрашивает он, в упор глядя на меня.

— Не-а. — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, хотя внутри шевелится тревога.

— Хорошо, расскажите свой последний сон, который помните.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В голове — туман, но кадры начинают проступать, словно проявленная фотография.

— Я точно не помню происходящее. — бормочу я, но Док молча ждёт, и я продолжаю:

— Помню, выхожу с работы. Не моей. Вообще это было какое-то заведение, по-моему, я был поваром. Выхожу из здания — оно стояло на окраине города, вокруг пустырь и серое небо. И вдруг вижу ядерный взрыв.

Я делаю паузу, чувствуя, как в горле пересыхает. Док что-то помечает в блокноте, но я уже не могу остановиться:

— Взрыв был не рядом, а вдали. Город, в котором он произошёл, начал разрушаться, словно кукольный домик, — этажи складывались, стены трескались, и весь этот грохот я слышал даже на расстоянии. Помню, я укрылся за зданием, и меня знатно пошатнуло ударной волной — ноги подкосились, в ушах зазвенело. Потом приехал брат с друзьями на серебристом седане — не на его обычной машине, а на чужой. Они увезли меня в какие-то панельные районы, где дома стояли стеной, бесконечные и одинаковые. Возле гаражей мы начали залазить на ржавые трубы и железные балки, а потом прыгать — вниз, на асфальт, но падения не было, только полёт.

Я открываю глаза и смотрю на Дока. Он замер, слегка приоткрыв рот, но быстро берёт себя в руки.

— Ну и потом я проснулся. — заканчиваю я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Удивительный сон... — медленно произносит Док, одновременно записывая что-то в блокнот. Он поднимает взгляд и добавляет: — Слушайте, давайте я разберу его по своим книгам, а на следующем сеансе мы подробно разберёмся.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается от непонятного страха. Когда я выхожу из кабинета, коридор кажется длиннее, а свет — тусклее. Сон не отпускает меня, и где-то в глубине души я понимаю: это не просто сон.

Глава 6

Сегодня выходной. Ничего не делаю. Лежу, беру телефон, листаю рилсы — тупые, одинаковые. День идёт вязко, как смола. Если бы меня не было, ничего бы не изменилось.

Вдруг звонок. Мари.

— Привет, Марк.

Странно. Обычно только я звоню ей. Я всегда звоню. А тут она. Что-то случилось?

— Привет, как ты?

— Нормально. Слушай, я недалеко от тебя, может зайду?

Она хочет зайти. Ко мне. Ну ладно.

— Да, конечно, заходи.

— Хорошо, сейчас буду.

Я встаю с кровати, иду к окну. А там — дождь. Стеной. Вода хлещет по стеклу, будто кто-то сверху выливает вёдра. Смотрю и чувствую, как внутри что-то щёлкает.

Через пару минут — звонок в дверь. Она уже здесь. Открываю. На пороге — Мари. Промокла до нитки. Волосы слиплись, с лица течёт, куртка вся мокрая. Я пропускаю её молча, так же, как брата тогда.

— Снимай куртку, сейчас принесу полотенце.

— Тут такое дело, я вообще промокла… — говорит неловко. Словно ей стыдно.

— Понял, сейчас принесу одежду. Ты проходи пока.

Заходим в комнату. Я открываю шкаф — почти пусто. Достаю полотенце и свою чёрную пайту. Ещё даю ей свои шорты на выход — больше нет ничего. Оставляю её в комнате, сам иду на кухню — чайник поставить.

Стою, жду. Чайник шумит. Телефон остался в комнате, так что просто смотрю на этикетку чая. Скука. И вдруг — шаги. Мари в проходе. На ней только моя пайта. Без шорт.

— Ты не против, если я так буду?

— Нет, то есть… — не могу сформулировать.

— Я поняла тебя.

Она садится напротив, за стол, поджав под себя ногу. Смотрит на меня, и я чувствую, как внутри всё переворачивается.

— Тебе чёрный чай...

— Да…

Завариваю. Оборачиваюсь, вижу её улыбку.

— Что?

— Ты помнишь, что я пью только чёрный чай?

Странно, но я помню. Это застряло в голове. Не знаю, почему именно это.

— Ну… да, помню.

— Ладно, у тебя есть что-нибудь к чаю?

Чёрт. В шкафу лежит шоколадка. Молочная. Я её не люблю — терпеть не могу молочный шоколад, приторный. Но она куплена уже неделю назад. Зачем? Не помню.

— Да, есть твой любимый молочный шоколад.

Глава 7

Захожу. Док уже сидит, смотрит на меня поверх очков. Кивает.

— Марк, заходите.

Сажусь на своё место. Кресло скрипит. Док откладывает планшетку в сторону.

— И так, Марк, помните, вы рассказывали о сне. О нём я хочу поговорить в конце. Расскажите, как прошёл вчера ваш день.

Я молчу пару секунд. Смотрю на него.

— Вы что-то знаете?

— О чём?

— О вчерашнем дне.

— Нет, с чего это? — удивляется он. — Я просто спрашиваю, как у вас дела.

— Ну… вы не спросили ни разу за два дня про мой день. А вчера заходила Мари.

Он поднимает бровь.

— Ваша девушка?

Я смотрю в стол. Внутри пустота, но вопрос застревает.

— Просто подруга.

— О. Так вы всё-таки поговорили?

— Нет. Но я думаю, мы просто друзья. Хотя… не уверен, что просто друзья спят вместе.

Док чуть наклоняется вперёд.

— Так вы спали вместе?

— Было поздно. Она пришла мокрая от дождя. Посидела у меня до ночи, потом осталась. Как-то само получилось. Мы лежали, смотрели французскую мелодраму.

— Вам нравятся французские мелодрамы?

— Нет. Но вчера смотрел с удовольствием.

— Может, на вас так влияет Мари?

Я пожимаю плечами. Не знаю. Может. А может, просто хочется верить, что есть что-то настоящее.

Док записывает что-то в свой блокнот. Я смотрю на его руку. Она движется быстро. Я замечаю, как скрипит ручка по бумаге. В кабинете тихо — только тикают часы.

— Хорошо, давайте вернёмся ко снам, — говорит Док, откладывая ручку. — Что вам снилось сегодня?

Я закрываю глаза. Там темнота. Но есть картинки — не чёткие, как старые фотографии.

— Не помню весь сон точно. Помню девушку. Она ниже меня на голову. Её лицо — размытое, я не могу описать. Помню, что наслаждался запахом и внешностью. Очень хорошо запомнились волосы — тёмные, как ночь. Она была стеснительная, закрытая. И я всё время прижимал её к себе.

Я чувствую, как внутри что-то теплеет от этого воспоминания. Или от фантазии.

— У нас была ночь. Я пытался всё сделать аккуратно, а она вела себя смущённо. Потом мы ходили рядом. Я встречал её с работы, провожал до дома, бежал на последний автобус.

Док смотрит на меня внимательно. Я продолжаю.

— Автобус хорошо запомнился. Похожий на газель. Белая такая, «газель некст» или как-то так. Похож на старые пазики. Он был накренён влево. Пришлось подпрыгивать, чтоб залезть внутрь. Когда я уже сел, обернулся и увидел огромный зелёный ТЦ. Уверен, в моём городе такого нет. Может, это вообще другой город.

Я открываю глаза. Док сидит неподвижно.

— Я пытался всё время быть с ней. Потому что чувствовал спокойствие.

— Была ли это Мари во сне?

Я молчу. Думаю. Не знаю.

— Не знаю, Док. Может, да. А может, нет.

Он опять записывает. Я смотрю в окно за его спиной. Там — парк, лавочка, пара. Парень прижимает девушку к себе. Она читает книгу, закинув ноги ему на колени. Он закрыл глаза, прислонился к её спине.

Я смотрю на них и теряю нить.

— Марк? — слышу голос Дока. — Марк, вы здесь?

Я моргаю. Поворачиваюсь к нему.

— А?

— Почему вы отключились, когда увидели пару сзади нас?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Внутри — пустота. И тот самый страх, что я что-то упускаю. Что-то важное.

Но я молчу.

Глава 8

День прошёл странно. Снаружи ничего не изменилось — те же серые дома, тот же моросящий дождь, те же безликие прохожие, — но внутри меня поселилась зыбкая тревога. После встречи с Мари и разговора с братом я чувствовал себя опустошённым до дна. Будто из меня вычерпали всё, что ещё могло теплиться, оставив лишь сырую, холодную пустоту.

Я всё чаще ловлю себя на том, что хожу по квартире по кругу. От кухни к балкону, от балкона к кровати, от кровати обратно на кухню. Шаги становятся механическими, но в голове, словно заевшая пластинка, застревают обрывки — моменты, которые я не могу прогнать.

•••

— Так, и что это за моменты?

— Помните, вы спрашивали о зависимостях… Зависимость от общения с определённым человеком считается?

— Вы говорите о Мари?

— Да, о ней...

•••

Я закрываю глаза, и в темноте всплывает её лицо. Я вдыхаю её запах всей грудью — странно, но этот аромат кажется мне болезненно знакомым. Он напоминает лёгкую клубнику вперемешку с цитрусом: приятная, сладкая терпкость, от которой кружится голова. Она лежит ко мне спиной — её позвоночник оголён, и я вижу каждую бугорку, каждую родинку. Я провожу по ним пальцем, и её кожа покрывается мурашками. Ей холодно? Или неприятно? А может, просто щекотно? Я хочу спросить, но язык не слушается. Вместо этого я лишь сильнее прижимаю её к себе, чувствуя, как тепло её тела смешивается с моей ледяной дрожью.

А потом всё исчезает. Остаётся только серый утренний свет, просачивающийся сквозь щель в шторах, и звук собственного дыхания. Я открываю глаза и понимаю, что снова лежу в кровати, сжимая в руках край мокрой от пота подушки.

Я стараюсь думать о чём-то другом, но мысли упрямо возвращаются к ней. К её голосу, к её улыбке, к тому, как она брала мою чашку с чёрным чаем. Я словно больной, который, закрыв глаза, видит только один образ. Словно я заражён ею до самой сердцевины.

Трясущимися руками тянусь к телефону на тумбочке. Экран холодный и безжизненный.

Нет пропущенных.

Нет новых сообщений.

Тишина.

Странное ощущение пустоты снова проникает в моё пустое тело, в мою холодную и влажную кровать. Я отворачиваюсь к стене, в которой давно облупилась краска, и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я чувствовал себя живым. Не как механизм, выполняющий утренние ритуалы, а как человек, который может дышать полной грудью.

В памяти всплывает эпизод из кабинета Дока.

«Марк? Почему вы словно отключились, когда увидели пару сзади нас? »

Я тогда не ответил ему. Может, потому что не знал ответа. А может, потому что та пара — парень, прижимающий к себе девушку, пока она читает книгу, — показалась мне издевательским отражением того, чего у меня никогда не было. Они были единым целым. А я — разбитым вдребезги.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. С каждым днём становится только хуже. Мари играет со мной как с игрушкой — как котёнок, который нашёл мышонка и, не зная, что с ним делать, начинает его мучить. То приближает, то отталкивает. То дарит надежду, то обрубает её одним равнодушным «пока».

Я поворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Там, на белой поверхности, проступают трещины, похожие на карту неизведанной земли. И мне кажется, что я тоже — такая же трещина. Тонкая, почти незаметная, но готовая разойтись в любой момент.

Молчание.

Я вообще много молчу в последнее время. Может быть, я действительно сошёл с ума? Может быть, все эти видения, эти обрывки снов и этот липкий страх — не просто усталость, а начало чего-то необратимого?

Но нет. Грусть слишком настоящая, слишком осязаемая. Она живёт у меня под рёбрами, как маленький колючий зверёк, который скребётся изнутри. Мне не просто плохо — мне больно от того, что всё вокруг не так, как должно быть. Мари то приближает меня, то отталкивает, и я не понимаю, что ей нужно. Она словно играет со мной, как котёнок, который поймал мышонка и, не зная, что с ним делать, то подбрасывает его, то прижимает лапой. Только я не мышонок. Я — человек, который уже почти не чувствует себя живым.

Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза, но темнота за веками не приносит покоя. В ней всё те же тревожные блики, те же силуэты, те же неотвеченные вопросы. А кровать подо мной всё так же холодна и влажна, будто я лежу не в постели, а на сырой земле, в ожидании, когда меня наконец засыплют.

Глава 9

День прошёл.

За ним — другой.

Я перестал их считать. Они сливаются в один бесконечный серый комок, где утро не отличается от вечера, а вечер — от ночи. Я вставал, пил воду, садился за стол, смотрел в стену, потом снова ложился. Иногда я открывал холодильник, но внутри было пусто, кроме забытой банки солёных огурцов и полпачки масла. Я не чувствовал голода — только тупую тяжесть в животе, будто там лежал камень. Единственное, что я делал с какой-то осмысленностью, — это смотрел в окно. За стеклом всё те же панельные дома, всё та же мокрая от дождя асфальтовая дорога, всё те же машины, которые утром и вечером ползли в пробках. Мир за окном существовал по своим законам, а я — по своим, и эти законы не пересекались.

На второй день, когда сумерки начали сгущаться, в тишине вдруг раздался звонок. Телефон на тумбочке завибрировал и заиграл мелодией, которую я давно ненавидел, но менять не было сил. Я долго смотрел на экран, пока имя «Брат» не перестало мерцать, а потом всё же поднял трубку, приложив холодный пластик к уху.

— Алло? — голос брата был напряжённым, будто он давно ждал, когда я отвечу.

— Что? — выдавил я, чувствуя, как горло пересыхает от долгого молчания.

— Живой? — спросил он с нарочитой бодростью, но в ней проскальзывала тревога.

— Ну, если это так называется… возможно, — пробормотал я, глядя в потолок. Слова выходили тягучими, как смола.

— Ты пьёшь свои витамины? — его голос стал жёстче, почти приказным.

Я замер. Витамины? Что за витамины? В голове пронеслась путаница: может, он говорит о тех противовирусных, которые советовал мне купить пару недель назад? Или о чём-то для давления? Я не помнил, чтобы я вообще что-то принимал регулярно. В моём шкафчике в ванной лежал только старый тюбик зубной пасты да засохший дезодорант.