КОММУНИСТЫ

КОММУНИСТЫ

История идеи, партии и людей

Дара Вейн

Оглавление

Глава 1. Читальный зал

Глава 2. Подпольщики

Глава 3. Октябрь

Глава 4. Гражданская война

Глава 5. НЭП и спор о судьбе

Глава 6. Термидор Сталина

Глава 7. Коллективизация

Глава 8. Большой террор

Глава 9. Война

Глава 10. Система

Глава 11. Оттепель и трещины

Глава 12. За стой

Глава 13. Другие коммунизмы

Глава 14. Крах

Глава 15. После

Послесловие автора

Глава 1. Читальный зал

Лондон, Британский музей, читальный зал. 1857 год. Мужчина с бородой, в потёртом сюртуке, сидит за длинным столом каждый день — с утра до закрытия. Перед ним стопки книг по экономике, философии, истории. Он записывает цифры в тетрадь — сколько тонн угля, сколько ярдов ситца, сколько часов работает ребёнок на фабрике. Зовут его Карл Маркс.

Рядом — Энгельс, тоже бородатый, но поопрятнее. У него деньги отцовской фабрики в Манчестере, и он эти деньги тратит на то, чтобы содержать Маркса — еду, жильё, бумагу, чернила.

— Карл, ты опять не обедал? — Энгельс кладёт на край стола свёрток с хлебом и сыром.

— Обед — это буржуазный предрассудок. Рабочий класс не имеет времени на обед.

— Ты не рабочий класс. Ты немецкий интеллигент, который не ест с утра.

— Я ем идеи, Фридрих. Идеи дешевле.

— Идеи не насыщают. Поешь — и продолжай. Капитал не убежит.

Маркс откусывает хлеб, не отрываясь от тетради. Жуёт и пишет одновременно.

— Знаешь, что я понял сегодня? — говорит он, не поднимая головы. — Капитал не создаёт стоимость. Стоимость создаёт труд. А капиталист присваивает разницу. Это как... знаешь, как кран, из которого течёт вода. Рабочий — это вода. Капиталист — это тот, кто поставил кран и продаёт воду.

— Красивая метафора. Но ты не сантехник, Карл.

— Нет. Я доктор философии, который объясняет, почему мир устроен несправедливо.

— И что с этим делать?

— Это — вторая часть. Сначала диагноз, потом лекарство.

Диагноз занял томов три. «Капитал» — не беллетристика, не памфлет, не газетная статья. Это монументальный разбор того, как работает промышленное общество: труд превращается в товар, деньги — в капитал, человек — в придаток машины. Маркс описывал Англию 1860-х, но формулировки переживут его на полтора столетия.

Лекарство было проще: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» В «Манифесте Коммунистической партии», написанном зимой 1847–1848 годов, — десять страниц, которые изменят мир. Там есть всё: классовая борьба, диктатура пролетариата, отмена частной собственности, превращение общества в ассоциацию, где «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». Красиво. Опасно. И — как покажет история — нереализуемо в том виде, в каком это задумано.

— Фридрих, ты понимаешь, что мы написали не листовку?

— Понимаю. Мы написали бомбу.

— Бомба — это грубо. Мы написали программу.

— Программа, которая взорвёт полмира. В хорошем смысле или в плохом — зависит от того, кто будет исполнять.

Маркс молчит. Он знает — он не будет исполнять. Он будет только писать. А исполнять будут другие — и это его пугает больше, чем бедность.

Маркс умер в 1883 году, в кресле, за рабочим столом. Энгельс нашёл его бумаги, систематизировал, издал второй и третий том «Капитала» — из записей, черновиков, огрызков. К тому моменту «Манифест» уже читали на немецком, французском, русском, итальянском, датском, польском. Идея путешествовала быстрее своих авторов.

Но главный вопрос, который Маркс задал и на который не ответил: что делать после революции? Как именно устроить общество, где нет классов? Кто будет управлять? Как не допустить новых классов? На это ответили другие — и каждый ответил по-своему. Ленин — партией. Сталин — террором. Мао — культурной революцией. Кастро — собой. И каждый раз ответ был хуже вопроса.

Глава 2. Подпольщики

Петербург, 1900-е. Подпольная типография в подвале на окраине. Печатный станок — ручной, привезённый из-за границы в чемодане с двойным дном. Шрифт — кириллица, набранная по одному знаку. Пахнет кислотой, краской и табаком. Здесь печатают «Искру» — газету, которую читают по всей империи, в каждом губернском городе, в каждой ссылке.

Ленин — маленький, лысый, с прищуром — сидит за столом и правит статью. Рядом — Мартов, Плеханов, Засулич. Они спорят. Они всегда спорят.

— Владимир Ильич, вы опять всё переработали! — Мартов машет гранками. — Тут было семь абзацев, вы оставили три и добавили пять своих.

— Потому что твои семь абзацев были водой. Я заменил на содержание.

— Это не вода. Это аргументация.

— Аргументация без вывода — вода. Я добавил выводы.

— Вы всегда добавляете выводы. И всегда — свои.

— Потому что мои — правильные.

Мартов закуривает, выдыхает дым в потолок. Плеханов — старше, солиднее — покашливает.

— Господа, мы печатаем газету для рабочих, а спорим как профессора. Давайте решим: газета — это коллективный орган или орган Ленина?

— Коллективный, — говорит Мартов.

— Коллективный в принципе, но с редактором, который имеет право окончательного решения, — говорит Ленин.

— То есть орган Ленина, — говорит Мартов.

— Нет. Орган партии. Просто я лучше всех знаю, что партии нужно.

Вера Засулич — тихая, с короткой стрижкой, когда-то стрелявшая в губернатора — молчит. Она давно поняла: спорить с Лениным бесполезно. Он не убеждает — он переупорствует.

Раскол случился на II съезде РСДРП в 1903 году — в Брюсселе, потом в Лондоне. Повод был ничтожный: кто считается членом партии — тот, кто лично участвует в партийной организации, или тот, кто просто сочувствует и помогает? Ленин настаивал на первом — узкая, дисциплинированная партия профессиональных революционеров. Мартов — на втором, широкой организации сочувствующих.

Голосование дало большинство Ленину — на одном вопросе, по одному пункту. И это большинство он забрал как название: большевики. Мартов и его сторонники стали меньшевиками. Раскол никогда не залечится.

Ленин был не теоретик — Маркс был теоретик. Ленин был организатор. Он понимал: идея без партии — это статья в журнале. Партия без идеи — кружок. Но партия с идеей, дисциплиной и деньгами — это сила. И он строил именно силу.

Глава 3. Октябрь

Петроград, 25 октября (7 ноября) 1917 года. Смольный. Телефонный звонок не прекращается. В коридорах — солдаты, матросы, рабочие делегаты с винтовками. В комнате на втором этаже — Ленин, который три дня не спал, и который сегодня впервые за двадцать лет будет у власти.

Троцкий — председатель Петросовета — входит с телефоном в руке.

— Зимний берут. Юнкера сдались. Керенский — бежал.

— Куда?

— На автомобиле американского посольства. В псарне переоделся, если верить слухам.

Ленин встаёт. Трясёт руками, ходит по комнате.

— Пиши декрет. Декрет о мире. Декрет о земле. Сегодня. Сейчас. Не завтра, не на следующем съезде — сегодня. Пока инерция работает на нас.

— Ильич, съезд ещё не собрался. Мы не имеем формального права.

— Формальное право — это буржуазный предрассудок. У нас есть фактическая власть. Пиши.

— О чём писать?

— О мире — без аннексий и контрибуций. О земле — помещичью землю крестьянам. То, что они хотят слышать. То, за что они будут драться.

— Если не дать землю, крестьяне не пойдут за нами.

— Именно. Поэтому — дать. А потом — посмотреть, что из этого выйдет.

Троцкий смотрит на него долго. Потом садится и пишет.

Декрет о мире предлагал всем воюющим державам немедленное перемирие. Никто не отозвался. Декрет о земле передавал помещичьи владения крестьянам — без выкупа, через волостные комитеты. Крестьяне были в восторге — но это означало, что советская власть легитимизировала стихийный передел, который шёл в деревне с февраля. Власть не давала землю — она давала бумагу на то, что уже было взято.

Всю ночь Ленин пишет декреты. Декрет о печати. Декрет о восьмичасовом рабочем дне. Декрет о праве отзыва делегатов. Он пишет быстро, неряшливо, но точно. Каждый декрет — одна страница, простой язык, конкретное действие. «Мы не законы пишем, — сказал он кому-то в коридоре, — мы пишем воззвания. Законы будут потом. Может быть.»

Потом был Брестский мир — позорный, унизительный, отдавший Германии треть европейской России. Ленин настаивал: подписать любой мир, любой ценой, чтобы сохранить власть. Бухарин хотел «революционную войну». Троцкий — «ни мира, ни войны». Ленин орал — единственный раз, по воспоминаниям, орал в полный голос: «Если вы не подпишете, вы подпишете смерть советской власти через три недели!»

— Ильич, это капитуляция, — говорит Бухарин.

— Это передышка, Николай. Война кончится — Германия проиграет, и мы вернём всё. Но если мы сейчас погибнем — возвращать будет некому.

— Откуда вы знаете, что Германия проиграет?

— Потому что Америка вступила в войну. А Америка — это завод с кнопкой. Нажми — и поехало. Германия не вытянет двух фронтов.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда нас всё равно не будет. Но я не ошибаюсь.

Он не ошибся. Германия проиграла через девять месяцев. Договор аннулировали. Но внутри партии остался шрам — Бухарин никогда не простит.

Глава 4. Гражданская война

1918–1922. Россия горит. Белые — с юга, красные — из центра, зелёные — в тамбовских лесах, чехословацкий корпус — по всей Сибири, англичане — в Мурманске, японцы — во Владивостоке. Четыре фронта, четырнадцать интервентов, голод, тиф, разруха.

Троцкий — на бронепоезде. Он объезжает фронты, выступает перед солдатами, раздаёт награды и расстреливает дезертиров. Один и тот же человек — в одном поезде, в один день.

— Товарищ командарм! Третья рота отступила без приказа!

— Вернуть. Командира третьей роты — к стене.

— Товарищ Троцкий, он — коммунист. С 1912 года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.