Небесная стая: Отбор крыльев

Пролог

Ветер дул с юга, тёплый и влажный, пахнущий водорослями с Облачного Моря и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, как гниющие цветы. Эйра забралась на крышу старого ангара за час до заката и с тех пор не шевелилась. Отсюда, с высоты Четвёртого яруса, Край был виден как на ладони.

Край — так называлась площадка для ритуала на восточной оконечности их острова. Ровный каменный выступ, отполированный тысячами босых детских ног за двести лет. Ни перил, ни ограждений — только камень и пустота. За триста метров под ним начиналось Облачное Море.

Внизу собиралась толпа. Человек двадцать — родители, родственники, жрец в сером балахоне с серебряным шитьём по вороту, пара зевак с соседнего острова, прилетевших поглазеть на чужое счастье. На Краю стояла девочка. Лет семи, не больше. Белые волосы до плеч трепал ветер. Руки прижаты к бокам. Спина прямая как струна — её явно учили, как стоять перед прыжком.

Эйра знала, что сейчас будет. Она видела этот ритуал десятки раз. Но каждый раз сердце сжималось одинаково — медленно, мучительно, словно кто-то сдавливал его в кулаке.

— ТРИ! — голос жреца разнёсся над пропастью, усиленный магией воздуха.

Девочка сделала шаг вперёд. Пальцы босых ног повисли над пустотой.

Эйра задержала дыхание.

— ДВА!

Гул толпы стих. Даже ветер, казалось, притих. Мать девочки, стоявшая у края площадки, прижала ладони к лицу.

Эйра смотрела на девочку и думала о своей матери. О том дне, когда она сама должна была стоять на этом Краю.

Ей было шесть. Она помнила тот день урывками — запах гари из мастерской (Болт сжигал старые чертежи, которые никто не купил), мамины руки в масле, её голос: «Ты не такая, как они. Твоё время ещё не пришло». Потом мать обняла её и заплакала. Она редко плакала. Эйра запомнила именно это: солёные капли на маминых щеках и странное чувство, что с ней что-то не так. Что она — ошибка, которую нельзя исправить.

Больше они к этому разговору не возвращались.

— ОДИН!

Девочка прыгнула.

Эйра подалась вперёд, вцепившись пальцами в ржавый край крыши. Маленькая фигурка падала. Секунда. Две. Три.

Вспышка.

Голубые крылья раскрылись за спиной девочки — нежно-голубые, почти прозрачные в закатном свете. Они были маленькими, детскими, размахом не больше метра, но они работали. Ребёнок взмыл вверх с криком чистого, незамутнённого восторга. Толпа взорвалась аплодисментами. Мать девочки, синекрылая Оперенная, взлетела следом и подхватила дочь на руки, смеясь и плача одновременно. Отец обнимал их обоих, и его крылья — тёмно-синие, взрослые, сильные — закрывали всю семью, как щит.

Жрец что-то записывал в свиток. В его движениях не было ни радости, ни печали — только рутина. Он видел это сотни раз. Для него это была работа.

Эйра выдохнула.

Когда-то и она должна была прыгнуть. Но мать отвела её от Края. Увела в мастерскую. Закрыла дверь. «Не сейчас, Эйра. Ты не готова». А через два года исчезла — улетела в Облака и не вернулась. Оставив только дневник в потёртом переплёте и чертежи, которые Эйра до сих пор не могла расшифровать до конца.

Внизу праздновали. Кто-то зажёг магический светильник — ярко-жёлтую искру, плывущую над толпой. Кто-то достал бутылку вина (ритуал был неофициальным, и жрец смотрел на это сквозь пальцы). Дети, которые ещё не прошли Парение, бегали между взрослыми и кричали: «Я тоже так смогу! Я тоже!»

Эйра достала из-за пазухи дневник. Страницы были истрёпаны, уголки загнуты. Она открыла наугад — чертёж планера, размашистые линии, заметки на полях на Древнем Наречии. Мать учила её этому языку тайком, по ночам, когда соседи спали. «Это язык наших предков, Эйра. На нём говорили до Великого Разлома. За него убивают. Помни его. Он тебе пригодится».

Эйра не понимала, почему. Но запоминала.

Она перевернула страницу. Ещё один чертёж. Ещё. И наконец — та самая запись, которую она перечитывала каждую неделю последние десять лет.

«Если ты читаешь это, Эйра, значит, я не вернулась. Не ищи меня, пока не будешь готова. Я люблю тебя. Мама».

Она закрыла дневник. Прижала к груди. Аэра, старшая луна, поднялась выше, и Синод наконец выглянула из-за туч — две луны, белая и голубоватая, освещали Облачное Море, превращая его в серебристую равнину.

Где-то там, в бесконечной серой толще, исчезла её мать. Эйра не знала, жива ли она. Не знала, куда она улетела. Но она знала одно: когда-нибудь она это выяснит.

Она слезла с крыши и пошла домой.

Глава 1. Конверт

Десять месяцев спустя.

Солнце село за Облачное Море час назад. Аэра уже поднялась, а Синод ещё пряталась где-то за горизонтом. В мастерской горели две масляные лампы, и от них пахло гарью и старым фитилём — запах, к которому Эйра давно привыкла, но который всё равно раздражал по вечерам, когда усталость брала своё.

Мастерская помещалась в старом грузовом ангаре на восточной окраине Четвёртого яруса — длинное здание из ржавого гофрированного металла, прилепленное к скале. Когда-то, лет пятьдесят назад, здесь был перевалочный пункт для торговцев с Нижних Уровней: курьеры на планерах залетали через широкую арку в стене, оставляли груз и улетали. Потом торговля переместилась выше, ангар забросили, и его занял Болт — старый механик, ветеран Первой Войны. Теперь здесь была мастерская.

Пол был залит маслом — настоящим, чёрным, густым, которое Болт покупал у контрабандистов с Пятого яруса. На стенах висели инструменты всех размеров и форм: отвёртки, ключи, молотки, зубила, свёрла. В углу стоял горн — старый, кирпичный, с ручными мехами, — но им редко пользовались: уголь был дорог, а заказы на ковку попадались раз в месяц. У дальней стены высились стеллажи с деталями — деревянные каркасы, мотки тросов, рулоны промасленного шёлка, банки с гравитационной крошкой (самое ценное, что было в мастерской, и Болт запирал их в железный ящик).

Эйра лежала на спине, зажав отвёртку в зубах, и пыталась вогнать рессору в паз. Рессора не шла.

— Да чтоб тебя, — пробормотала она, выплюнув отвёртку.

Планер был старый, модели «Коршун-4», которую сняли с производства ещё до её рождения. Хозяин — пожилой Оперенный с Третьего яруса, мужчина с усталыми глазами и обвисшими седыми усами, — притащил его в мастерскую третьего дня с жалобой на «странный скрежет при левом вираже». «Странный скрежет» оказался треснувшей рессорой, которую нужно было менять целиком. Но запчастей на «Коршун-4» не найти днём с огнём — модель была допотопной, — так что Эйра третий час пыталась приспособить рессору от «Стрижа-младшего», модели поновее. Размер подходил почти идеально, но паз не совпадал на какой-то злосчастный миллиметр.

Она шлифовала. Подгибала. Материлась. Снова шлифовала. Руки были в масле по локоть, мышиные волосы выбились из пучка и прилипли ко лбу. Она машинально заправила прядь за ухо, оставив на виске масляный след.

В углу мастерской, на перевёрнутом ящике, сидел Корвус. Он пришёл час назад — просто так, без дела, — и теперь наблюдал за её мучениями с выражением сочувственного любопытства.

Корвус был её ровесником, но выглядел младше. Рыжие волосы, которые он никогда не расчёсывал, вечно стояли дыбом. Лицо было усыпано веснушками — даже зимой, даже в тусклом свете масляных ламп они проступали на носу и щеках. Руки, как и у Эйры, были в мелких шрамах и ожогах от инструментов. Он был механиком, как и она, но его специализацией были двигатели — он мог разобрать и собрать гравитационный мотор с закрытыми глазами.

Крылья у него были маленькие, серо-коричневые, с неровными краями. Одно заметно короче другого — результат детской травмы при Первом Парении. Он никогда не рассказывал, как это случилось, но ходили слухи, что его сбросили слишком рано, до того как завязи полностью созрели. Крылья раскрылись не до конца и застыли такими навсегда. Он мог планировать — с трудом, — но взлететь не мог.

— Ты уже третий час возишься, — заметил он.

— Сам вижу.

— Может, плюнешь? Скажешь заказчику, что запчастей нет.

— Не могу. — Эйра наконец вылезла из-под планера и села, вытирая руки о тряпку. — Он заплатил авансом. И у него дочь в Академию поступает через месяц. Ей нужно тренироваться.

— В Академию? — Корвус присвистнул. — Ого. На чём? На этом корыте?

— На этом корыте её отец сам учился. Говорит, планер счастливый.

— Счастливый планер с треснувшей рессорой. Ну-ну.

Эйра усмехнулась, но ничего не ответила. Она потянулась за кружкой с водой, сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала железом — в трубах Нижних Уровней вода всегда была такой.

И тут кто-то кашлянул.

В дверях стоял мальчишка-посыльный. Бескрылый, лет десяти, одетый в серую форму городского вестника — с нашивкой гильдии на плече и кожаной сумкой через грудь. Форма была ему велика, рукава закатаны, но держался он по-взрослому, с той особой серьёзностью, какая бывает у детей, которые слишком рано начали работать.

— Госпожа Вейн? — спросил он, вытягивая шею.

— Просто Вейн, — поправила Эйра. — Госпожа — это которые с крыльями. Я без.

Мальчишка моргнул. Шутка пролетела мимо. Он сунул руку в сумку и достал конверт.

— Вам. Из Академии.

Время остановилось.

Эйра замерла с тряпкой в руке. Где-то в углу капала вода — кап-кап-кап. Масляная лампа на верстаке мигнула. Корвус перестал болтать ногой.

— Я сказал: вам конверт, — повторил мальчишка, решив, что она не расслышала. — Из Академии Небесной Стаи.

— Я слышала, — сказала Эйра. Голос прозвучал глухо.

Она медленно поднялась. Ноги затекли от долгого лежания на холодном полу. Отёрла ладони о штаны — тряпка уже не помогала — и подошла к мальчишке.

Конверт был из плотной кремовой бумаги. Такой бумаги она никогда не держала в руках — на Нижних Уровнях письма писали на дешёвых жёлтых листках, которые продавались на рынке по медной чешуйке за пачку. А это... это была другая жизнь. В углу конверта красовалась печать Академии Небесной Стаи — серебряная птица с распростёртыми крыльями, оттиснутая в тёмно-синем сургуче. От конверта пахло чем-то дорогим — не маслом, не гарью, не углём. Чистым. Чужим.

Эйра взяла конверт. Он был тяжёлый.

— Ответ нужен? — спросил мальчишка.

— Пока нет.

Он кивнул, развернулся и вышел в ночь. Его шаги простучали по дощатым мосткам и стихли.

— Что там? — Корвус подошёл ближе.

— Не знаю. — Эйра смотрела на печать. — В Академию не берут Бескрылых.

— Знаю. Открой уже.

Она разорвала сургуч.

Внутри было два листа. Первый — плотный, кремовый, с золотым обрезом. Официальный приказ, написанный каллиграфическим почерком:

«Кадет Эйра Вейн, дочь генерала Кассиана Вейна и инженера Лорны Вейн, зачислена на первый курс Академии Небесной Стаи. Явиться в Цитадель в течение трёх суток для прохождения вступительных испытаний. В случае неявки — трибунал».

Трибунал. Значит, выбора нет. Либо она является, либо её объявляют дезертиром. А дезертиров в Аэросе вешали на цепях над Облачным Морем.

Она перевернула страницу. Второй листок — сложенный вчетверо, дешёвая желтоватая бумага, такую продают на рынке. Почерк незнакомый — размашистый, торопливый, с сильным нажимом. Всего шесть слов:

«Твоя мать жива. Ищи ответы в Цитадели».

Эйра перечитала. Раз. Другой. Третий.

Мать.

Жива.

Её пальцы сжали листок так, что бумага смялась. Она поспешно разгладила её. Снова смяла. Поднесла к глазам.

— Что там? — повторил Корвус.

Эйра не ответила. Она смотрела на шесть слов и не могла дышать.

Мать исчезла, когда ей было восемь. Неделю спустя после казни отца. Она собрала планер, поцеловала Эйру в лоб, сказала: «Я вернусь» — и улетела в Облака. С тех пор — ничего. Ни письма. Ни весточки. Ни намёка. Только дневник, оставленный на верстаке, и чертежи, которые Эйра до сих пор не могла расшифровать до конца.

Соседи говорили: «Смирись. Из Облаков не возвращаются». Госпожа Кэт, торговка рыбой с Восточного рынка, толстая женщина с громовым голосом и добрым сердцем, гладила её по голове и повторяла: «Бедная девочка. Сирота». Эйра ненавидела это слово. Она не была сиротой — она была дочерью, которая ждала.

Год. Два. Три. Пять. Десять.

Она перестала ждать. Она просто работала. Чинила планеры, копила деньги, собирала «Стриж». Дневник лежал в ящике у кровати, и она открывала его раз в неделю — не в поисках ответов, а чтобы помнить.

А теперь — шесть слов на дешёвой бумаге.

«Твоя мать жива».

— Эйра? — Корвус тронул её за плечо. — Ты побледнела. Что случилось?

Она молча протянула ему записку. Он прочитал. Его глаза расширились.

— Это правда?

— Не знаю.

— Но кто...

— Не знаю. — Она забрала листок, сложила и сунула в карман. — Но я выясню.

— Эйра, — Корвус понизил голос. — Академия — это не просто школа. Это армия. Там смертельные испытания. Там погибают. Ты уверена, что хочешь туда?

— У меня нет выбора. — Она показала на приказ. — Трибунал.

— Трибунал — это смерть. Но Академия — это тоже может быть смерть.

— Значит, выберу ту смерть, где есть шанс найти мать.

Корвус долго смотрел на неё. Потом вздохнул.

— Тогда я с тобой.

— Что?

— Я тоже подам заявление. У меня есть квота для механиков. Я не попаду в элиту, но в резерв — может быть.

— Корв...

— И не спорь. — Он скрестил руки на груди. — Ты моя подруга. И если ты собралась в Академию, где тебя, скорее всего, попытаются убить, я буду рядом. Хотя бы для того, чтобы крикнуть «берегись» за секунду до того, как тебя сбросят в Бездну.

Эйра не нашлась, что ответить. Она просто смотрела на него — на рыжие волосы, на веснушчатое лицо, на куцые крылья — и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх. Не ярость. Благодарность.

— Спасибо, — сказала она.

— Пока не за что. — Он взял с верстака отвёртку. — Давай закончим эту проклятую рессору. У тебя три дня.

Глава 2. Стриж

За три дня Эйра почти не спала.

Нужно было закончить заказы — объяснить клиентам, что механик Вейн временно недоступен. Собрать вещи. И главное: подготовить планер.

«Стриж» она собирала три года.

Когда мать исчезла, от неё остались только дневник и несколько чертежей. Чертежи были сложные, непонятные: мать использовала древние обозначения, которые Эйра не могла расшифровать. Первые годы она просто копировала линии, не понимая смысла. Потом, когда пошла в ученицы к мастеру Болту, начала разбираться.

Болт говорил: «У твоей матери был дар. Не магический — инженерный. Она видела воздух иначе». И это было правдой. Мамины чертежи не походили на те, что Эйра видела у других механиков. В них было что-то особенное — какая-то интуитивная точность, словно мать не рассчитывала линии, а чувствовала их.

Эйра познакомилась с Болтом через год после исчезновения матери. Ей было девять, у неё не осталось никого, и она сидела на краю старого причала, гладя обломки отцовского планера. Она не знала, что с ними делать. Просто сидела и гладила рваную обшивку, вспоминая, как отец поднимался на нём в небо — ещё до ареста, до казни, до того, как его золотые крылья отрубили и заменили механическими.

Старик подошёл бесшумно — только стук деревянного костыля о камень. Он был старый. Очень старый. Лицо — как карта ветров Аэроса: глубокие складки у рта, морщины веером от глаз, нос с горбинкой, сломанный когда-то и неправильно сросшийся. Один глаз — мутный, с бельмом: говорили, его повредило осколком гравитационного кристалла во время аварии на военном транспортнике, когда Болт ещё служил в Стае. Второй — ярко-карий, цепкий, как у старой птицы, которая видит всё, даже то, что ты пытаешься спрятать.

Левая нога заканчивалась культей ниже колена. К ней был пристёгнут деревянный костыль с медной оковкой на конце — стёртой, с глубокими царапинами от камней. Единственное уцелевшее крыло, серое и тусклое, висело за спиной сломанное и бесполезное. Он не мог его ни сложить до конца, ни расправить. Оно просто висело, как старая тряпка, и иногда, в сырую погоду, у него начинались боли — тогда он пил самогон и ни с кем не разговаривал.

— Чего сидишь? — спросил он хрипло.

— Ничего, — буркнула Эйра, вытирая нос рукавом.

— Врёшь. — Он опёрся на костыль и долго смотрел на обломки планера. Потом сказал: — Это машина Кассиана Вейна. Я её знаю. Я её чинил. Двадцать лет назад, когда твой отец ещё был курсантом.

Эйра подняла глаза. Так она познакомилась с Болтом.

Он взял её в ученицы не сразу. Сначала просто позволял сидеть в углу мастерской и смотреть. «Принеси отвёртку», — говорил он. «Нет, не эту. Крестовую. Слепая, что ли?» Она не была слепой. Она была девятилетней девочкой, которая никогда не держала в руках инструментов. Но она училась быстро. К двенадцати годам она уже чинила планеры лучше иных взрослых. К шестнадцати — сама принимала заказы. К восемнадцати — собрала «Стриж».

Болт был груб, как наждак. Он никогда не хвалил. «Сойдёт», «не развалится», «руки у тебя кривые, но уже не такие, как в прошлом году» — вот высшая похвала, которую она от него слышала. Он не рассказывал сказок на ночь. Не жалел её. Никогда не спрашивал, как у неё дела. Но он был единственным человеком на всём Четвёртом ярусе, который не называл её дочерью предателя.

Он был ветераном Первой Войны — той самой, что разразилась сорок лет назад, когда мятежные кланы восточных островов попытались отделиться от Архипелага. Болт служил техником на военном транспортнике «Альбатрос». Его сбили над Грозовыми Пиками — теми самыми, где жили Ночные Фениксы. Крыло раздробило осколком гравитационного кристалла, ногу размозжило обломками фюзеляжа. Он выжил чудом — единственный из всего экипажа. Его нашли через три дня, в полубессознательном состоянии, вцепившегося в обломок крыла.

С тех пор прошло сорок лет. Все эти сорок лет он чинил планеры и не летал. Жил один. Друзей не заводил. Говорил, что все его друзья остались в небе.

Он знал отца Эйры. Знал мать. И, кажется, знал гораздо больше, чем говорил. Но когда она спрашивала о прошлом, он мрачнел и отворачивался к верстаку. «Не время ещё, — бросал он через плечо. — Принеси лучше шлифовальную пасту».

И она приносила.

«Стриж» был собран по маминым чертежам. Лёгкий каркас из гнутого дерева — Эйра гнула его паром, обжигая пальцы, и каждое утро просыпалась с новыми волдырями. Обшивка из промасленного шёлка — она сшивала её вручную, стежок за стежком, сидя при свете масляной лампы, пока глаза не начинали слезиться. Складные крылья на шарнирах. Хвостовой стабилизатор, который она придумала сама — у мамы в чертежах его не было, но без него планер заваливался в штопор.

Размах — четыре метра. Вес — чуть больше двадцати килограммов. В сложенном виде убирался за спину как рюкзак. Никакой магии. Чистая механика.

В последнее утро перед отправлением Эйра выкатила «Стриж» на старый причал. Ветер был боковой, порывистый. Худшее, что можно придумать для тестового полёта. На востоке собиралась гроза — тёмная полоса на горизонте, откуда доносился глухой рокот.

— Ты уверена? — спросил Корвус, который пришёл посмотреть. Он сидел на перевёрнутом ящике у края причала, кутаясь в залатанную куртку. Его маленькие серые крылья подрагивали от холода.

— Нет, — честно ответила Эйра, затягивая ремни на груди. — Но выбора нет.

— Выбор есть всегда. Можно не лететь.

— И что? Явиться в Академию и сказать: «Здрасьте, я Бескрылая, возьмите меня без испытаний»?

— Ну, они же сами тебя позвали.

— Вот именно. Позвали. А зачем — непонятно. — Она дёрнула ремень сильнее, чем нужно, и поморщилась. — Если я не пройду этот тест, они просто выставят меня за дверь. Или сбросят с Края.

— Не сбросят, — неуверенно сказал Корвус.

— Сбросят, — мрачно возразила Эйра. — Ты же знаешь правила. Небеса не терпят слабости. У нас на Нижних Уровнях это знают даже дети.

— Эйра.

— Что?

— Ты не слабая, — тихо сказал Корвус. — Ты просто... другая.

Она обернулась. Он смотрел на неё серьёзно, без обычной ухмылки. Рыжие волосы стояли дыбом от ветра. Веснушки на носу казались ярче обычного — то ли от волнения, то ли от холодного утреннего света.

— Спасибо, Корв, — сказала она. — Но «другая» в Академии — это приговор.

И прыгнула.

Первые секунды — свободное падение. Ветер рванул одежду, волосы, вышиб воздух из лёгких. Желудок подскочил к горлу. Планер за спиной был сложён. Эйра считала про себя: раз, два, три...

На счёт «четыре» она дёрнула рычаг. Крылья раскрылись с хлопком, ткань натянулась. Планер клюнул носом, и Эйру рвануло вперёд.

Она засмеялась — громко, на весь пустой причал.

Это было лучшее чувство в мире. Не магия. Не дар. Просто ты и воздух, и вы договорились. Ветер обтекал крылья, «Стриж» слушался малейшего движения рукояток, и на секунду — всего на одну короткую секунду — Эйра почувствовала себя свободной.

Она заложила вираж вокруг скалы, пронеслась над рыночной площадью. Внизу госпожа Кэт, торговка рыбой, задрала голову и погрозила кулаком: «Вейн, опять ты над моим прилавком летаешь! Рыбу распугаешь!» Эйра помахала ей рукой, рассмеялась и ушла в новый вираж.

— Давай! — крикнул Корвус с причала. — Покажи им!

И тут боковой ветер ударил.

Планер завалился вправо. Крыло черпнуло воздух. Эйру потащило вниз, к скале. Она вцепилась в рукоятки управления. «Не паниковать. Не паниковать. Выровнять. Выровнять!»

Поздно.

Скала приближалась слишком быстро. Эйра увидела острые выступы, тёмные трещины, пятна лишайника — жёлтого и серого, — и в последний момент поджала ноги и задрала нос планера. Крылья чиркнули по камню. Ткань треснула с противным звуком — рвущийся шёлк, скрежет дерева о камень. Планер дёрнулся, чиркнул днищем по скале и плюхнулся на причал, проехавшись по щебню.

Тишина.

Эйра лежала на спине, глядя в небо. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали — сильнее обычного. Крыло планера было надорвано, обрывки шёлка хлопали на ветру. На плече наливался синяк.

— Ты цела?! — Корвус подбежал и упал на колени рядом. — Эйра! Эйра, ты цела?!

— Почти, — выдохнула она и засмеялась — нервно, с надрывом. — Почти получилось.

— Почти?! Ты чуть не разбилась!

— Но не разбилась же. — Она приподнялась на локтях. Пучок растрепался в полную катастрофу — мышиные волосы выбились из-под шпильки и лезли в лицо. Эйра сдула прядь с глаз, раздражённо закрутила узел обратно и заколола шпилькой, которую чудом не потеряла при падении. — Я не разбилась, Корв. И это главное.

— Ты сумасшедшая, — сказал он с чувством. — Ты это знаешь?

— Знаю. — Она поднялась, отряхиваясь. — Но через три часа я должна быть в Академии. А для этого нужно, чтобы «Стриж» летал.

Она подошла к планеру, осмотрела надрыв.

— Некритично. Залатаю за час.

— Ты вообще спала в эти три дня?

— Нет.

— Ясно. — Корвус вздохнул и потянулся за своей сумкой с инструментами. — Тогда я помогу. Давай иглу.

Они сидели на холодном причале, сшивая надорванное крыло, пока Аэра поднималась всё выше. Ветер стих. Синод показалась из-за горизонта — младшая луна, голубоватая и холодная. Эйра работала молча, сосредоточенно, и Корвус не мешал.

Только когда последний стежок был сделан, она заговорила.

— Знаешь, что самое странное? Я боюсь. Не Академии. Не испытаний. А того, что я найду.

— Про мать?

— Да. — Она убрала иглу в футляр — старый, кожаный, с выцветшей монограммой матери на крышке. — Шесть слов. «Твоя мать жива. Ищи ответы». А если ответы — не те, что я хочу услышать?

Корвус помолчал. Потом сказал:

— Тогда ты всё равно будешь знать. А знать лучше, чем гадать.

Эйра посмотрела на него. Корвус был младше неё на год, но сейчас он казался старше. Может, потому что он тоже был «другим» — со своими куцыми крыльями, которые не могли поднять его в воздух. Он понимал.

— Спасибо, — сказала она.

— Да ладно. — Он поднялся, отряхнул колени. — Иди собирайся. Через час подъёмник.

Эйра закинула «Стриж» на плечо, поправила пучок и в последний раз оглянулась на причал. На Четвёртый ярус. На свой дом. Она знала, что, возможно, никогда сюда не вернётся. Но она знала и другое: возвращаться было некуда. Её дом был там, впереди. В Цитадели. В шести словах на дешёвой бумаге.

И она пошла к подъёмнику.

Глава 3. Остров академии

Общественный подъёмник на Академический ярус ходил раз в сутки.

Это была огромная платформа на гравитационных кристаллах, огороженная ржавыми перилами. Когда-то, может, она была красивой — на бортах ещё виднелись остатки серебряной краски и выцветшие гербы старых гильдий: скрещённые крылья Дома Навигаторов, молот и шестерня Гильдии Механиков, звезда Дома Астралис. Теперь краска облупилась, перила проржавели, а кристаллы, вделанные в пол, светились тускло и неравномерно. Некоторые мерцали, как умирающие светлячки. Другие погасли совсем, и в этих местах платформа едва заметно проседала.