Небесная стая: Отбор крыльев

Глава 10. Учебная дуэль

На следующее утро их выстроили на Малой Арене.

Малая Арена находилась на южной оконечности острова — круглый амфитеатр, вырубленный прямо в скале. Купола не было — только небо, серое и низкое, обещавшее дождь. По краям, на каменных скамьях, сидели старшекурсники. Для них учебные дуэли были развлечением — они делали ставки, обменивались шутками, жевали сушёное мясо. Сегодня они ждали зрелища.

Арена была усыпана мелким гравием — он хрустел под ногами и смягчал падения. В центре, на возвышении, стоял Галеас. Его стальные крылья были расправлены — редкий случай, — и они ловили ветер, делая его похожим на статую.

— Учебные дуэли, — объявил он. — Правила простые. Бой до трёх касаний или до нокаута. Никакого оружия, кроме крыльев и магии. Никаких ударов в голову после падения. Проигравший отжимается двадцать раз. Вопросы есть? Вопросов нет.

Он развернул список.

— Первая пара! Кадет Орион против кадета Вейн!

Смех. Громкий, откровенный. Эйра услышала, как кто-то на скамьях крикнул: «Ставлю десять чешуек на Ориона!» — «Двадцать!» — «Да кто против Бескрылой-то поставит?»

Эйра сжала зубы и вышла в центр. Гравий хрустел под сапогами. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди. Она заправила их за ухо и встала напротив Ориона.

Он был выше. Шире. Его золотые крылья были расправлены и сияли, как начищенный металл. Он смотрел на неё с выражением лёгкой брезгливости, как смотрят на насекомое, которое нужно раздавить.

— Готова, Технарь? — спросил он негромко, чтобы слышала только она.

Эйра не ответила.

Сигнал.

Орион атаковал мгновенно. Воздушный удар — сгусток спрессованного ветра — швырнул её на камень. Она не успела даже дёрнуться. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыло. Гравий впился в ладони.

Она попыталась встать. Второй удар — в плечо. Её отбросило к стене. Камень врезался в спину. Боль прострелила позвоночник.

Старшие на скамьях засмеялись.

— Вставай, — лениво произнёс Орион. — Давай. Ты же дочь генерала.

Эйра поднялась. Шатаясь. Вытерла кровь с губы — она разбила её о камень. Руки дрожали.

— Твой отец был предателем, — негромко, так, чтобы слышала только она, сказал Орион. — И ты такая же. Яблоко от яблони падает в Бездну.

Она бросилась на него.

Глупо. Бескрылая против Крылатого — самоубийство. Но она не думала. Она видела только его лицо, его ухмылку, его золотые крылья. Она врезалась в него всем телом, попыталась ударить в челюсть — и промахнулась. Он перехватил её руку, вывернул, швырнул обратно на камни. Гравий ободрал щёку.

— Достаточно, — произнёс кто-то.

Не Галеас.

Арктур спустился на арену откуда-то сверху — серебряные крылья расправлены, движения плавные и точные. Он встал между Эйрой и Орионом, заслонив её.

— Она под моей защитой.

Орион удивлённо поднял бровь.

— С каких пор, Арк?

— С этой минуты.

Пауза. Орион перевёл взгляд с Арктура на Эйру, всё ещё лежащую на камнях. Потом снова на Арктура. Усмехнулся.

— Как скажешь, капитан. — И отошёл.

Арктур повернулся к Эйре. Протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — белую, чистую, без единой мозоли — и приняла помощь.

— Ты в порядке?

— Да. — Она вытерла губу. Кровь всё ещё текла.

— Не стоило на него бросаться. Орион — придурок, но он силён. — Арктур чуть улыбнулся, и улыбка у него была тёплая, почти нежная. — Но смелость — это тоже оружие. Не слушай их. Держись меня, Эйра Вейн. Я не дам тебе упасть.

Он сжал её плечо — мягко, ободряюще — и взлетел обратно на трибуну.

Эйра осталась стоять на арене, чувствуя, как ноет избитое тело, как саднит разбитая губа, как дрожат руки. И слыша, как на скамьях перешёптываются старшекурсники.

С трибуны за ней наблюдал Кастор. Он не смеялся. Не перешёптывался. Он просто смотрел — пристально, не мигая. И в его взгляде было что-то, чего она не могла понять. Что-то тёмное. Опасное.

Она отвернулась.

— Следующая пара! — объявил Галеас.

Эйра пошла к выходу. Плеяда догнала её у края арены и молча протянула платок — белый, чистый, с вышитой монограммой Дома Астралис. Эйра прижала его к разбитой губе. На белой ткани расплылось красное пятно.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила Плеяда. — Идём. Нужно обработать рану.

Они ушли. А со скамей всё ещё доносились голоса — делали ставки на следующую пару.

Глава 11. Карцер

Через три дня после дуэли с Орионом Эйра попала в карцер.

Виноват был планер. Вернее, тяга руля на старом учебном планере, который ей выдали со склада Академии вместо её собственного «Стрижа». «Стриж» всё ещё лежал где-то в недрах складского ангара, и Эйра каждую ночь думала о том, чтобы пробраться туда и забрать его. Но склад охранялся круглые сутки — двое Крылатых стражей с когтями на поясах и магическими жезлами, — а самовольное проникновение каралось отчислением или чем похуже. Приходилось пользоваться тем, что давали. А давали откровенный хлам.

Этот конкретный планер был модели «Коршун-2» — древняя учебная машина, которую сняли с производства ещё до рождения Эйры. Деревянный каркас, обшивка из дешёвого непромасленного шёлка, который намокал от малейшей сырости и становился тяжёлым, как мешок с песком. Шарниры скрипели при каждом движении, а руль высоты заклинивало через раз. Эйра потратила три вечера, пытаясь привести его в порядок. Она смазала шарниры маслом, которое Корвус стащил из мастерской (Болт бы его убил, если бы узнал). Подтянула болты. Заменила истрёпанный трос на руле — на это ушёл кусок троса, который она срезала с грузового крепления на причале. Она даже перекосила стабилизатор, чтобы компенсировать врождённую асимметрию «Коршуна», который всегда заваливался влево.

Но тяга руля — металлический стержень, соединявший штурвал с хвостовым оперением, — треснула в том месте, где крепилась муфта. Микротрещина. Незаметная глазу. Эйра обнаружила её поздно вечером накануне, когда разбирала механизм при свете масляной лампы. Она попыталась заварить трещину портативной горелкой, работающей на гравитационной крошке — подарок Болта на шестнадцатилетие, — но сварка не схватилась. Металл был старый, уставший, с внутренними пустотами. Нужно было менять тягу целиком, а запасной не было.

— Утром заменишь, — сказала она себе в ту ночь, засыпая прямо в мастерской, положив голову на верстак. — На построение успеешь.

Не успела.

Утром горн протрубил на полчаса раньше обычного — Галеас объявил внеочередное построение. Эйра подскочила, ударилась головой о полку с инструментами, выругалась, схватила планер и побежала. Но тяга руля заклинила в сложенном положении, планер не раскладывался, она потратила пять минут на то, чтобы расшевелить механизм, и в итоге опоздала на две минуты.

Капитан Веспер ждала её у входа на плац.

Она стояла, скрестив руки на груди, — худая, жилистая, с острыми чертами лица и крыльями цвета воронёной стали. Её форма была безупречна: ни единой складки, ни единого пятнышка. Сапоги начищены до блеска. Волосы — тёмные, с проседью — собраны в строгий узел на затылке, заколотый простой серебряной шпилькой. В утреннем свете её лицо казалось вырезанным из камня.

Веспер была начальницей стражи Академии. Она отвечала за дисциплину, порядок и наказания. О ней ходили слухи: говорили, что она никогда не спит, что она чувствует нарушителей сквозь стены, что её стальные крылья могут резать камень, что она лично арестовала двадцать дезертиров во время кампании на Восточном фронте и ни один не ушёл. Эйра не знала, что из этого правда, но за две недели учёбы она усвоила одно: с Веспер лучше не спорить.

— Кадет Вейн, — произнесла Веспер. Её голос был ровным, как лезвие. — Вы опоздали на построение.

— Планер сломался, — выдохнула Эйра. Она всё ещё тяжело дышала после бега. — Тяга руля треснула, и механизм сложения заклинило, я пыталась...

— Мне неинтересны ваши оправдания.

— Но я...

— Если вы продолжите спорить, кадет Вейн, я добавлю ещё двенадцать часов к вашему наказанию. — Веспер достала из кармана маленький блокнот в кожаном переплёте и серебряный карандаш. Сделала короткую пометку. — Двадцать четыре часа карцера. Без еды. Без воды. Без света. Ясно?

Эйра сглотнула.

— Да, мэм.

— Следуйте за мной.

Карцер находился на нижнем уровне Академии — в той части острова, которая была вырублена прямо в скале. Они спускались по узкой винтовой лестнице, и с каждым витком воздух становился холоднее, тяжелее, сырее. Стены здесь были другие — не белый камень Второго яруса, а грубый, нетесаный гранит, покрытый пятнами плесени. Магические кристаллы, вделанные в ниши через равные промежутки, светили тускло и неровно. Некоторые мерцали, как умирающие светлячки. Некоторые погасли совсем — никто не удосужился заменить их.

На третьем пролёте свет кончился. Веспер зажгла ручной фонарь — маленький цилиндр с гравитационным осколком внутри, который излучал холодный голубой свет. В этом свете её лицо казалось ещё более резким.

— Сюда.

Она остановилась у массивной железной двери. Та была старая, ржавая, с тяжёлым засовом и замком. Веспер отперла её ключом, висевшим на поясе в связке с десятком других.

За дверью оказалась камера.

Два метра в длину. Два в ширину. Каменный пол, отполированный до блеска — не людьми, а временем. Каменные стены, холодные на ощупь, с выцарапанными на них именами — те, кто сидел здесь до неё, оставляли знаки. Ни окна. Ни лампы. Ни вентиляции — только узкая щель под потолком, через которую едва сочился воздух. В углу стояло ржавое ведро. Больше ничего.

— Через двадцать четыре часа вас выпустят, — сказала Веспер. — Не советую кричать. Здесь всё равно никто не услышит. Крылатых сюда не сажают — у них клаустрофобия. А Бескрылым... привыкать.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке с глухим, окончательным стуком. Шаги Веспер стихли, и Эйра осталась одна.

Темнота здесь была абсолютной. Не такой, как ночью в спальне, когда луна пробивается сквозь окна. Не такой, как в мастерской, когда угли в горне тлеют красным. А такой, какая бывает глубоко под землёй — полной, осязаемой, давящей на глаза. Эйра поднесла ладонь к лицу и не увидела её. Вообще. Только чернота.

Она села на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Камень был ледяным даже сквозь куртку. Она закрыла глаза — разницы всё равно не было — и попыталась успокоить дыхание.

Отец рассказывал ей о карцере.

Это было давно, когда она была маленькой. Ей было лет шесть или семь. Они сидели на краю причала на Четвёртом ярусе — отец, ещё не седой, ещё с золотыми крыльями, ещё живой, — и он рассказывал ей о службе. О карцере.

«Там главное — не смотреть в темноту, — говорил он, и его голос был спокойным, как всегда. — Темнота смотрит в ответ. Считай. Вспоминай. Пой. Что угодно, только не позволяй тишине заползти в голову. Тишина — это враг. Она нашёптывает то, чего нет».

Она считала.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

На сотне она сбилась и начала заново.

Раз. Два. Три.

Вспоминала. Мамины чертежи — длинные линии, стрелки, символы Древнего Наречия. Запах масла в мастерской Болта. Смех госпожи Кэт с Восточного рынка — громкий, раскатистый, как гром. Вкус горячего чая с мятой, который заваривала госпожа Имбер, старая булочница. Она всегда подавала его в глиняной кружке с отбитым краем и говорила: «Пей, девочка. Холодно сегодня».

Пела — шёпотом, чтобы не привлечь стражу. Мамину песню. Старую колыбельную, которую она напевала, работая над планерами. Мелодия была простой, слова — полузабытыми, но ритм помогал. Раз-два-три. Раз-два-три.

Через несколько часов — ей казалось, что прошла вечность, но, скорее всего, просто наступила ночь — в коридоре послышались шаги.

Не Веспер. Та ходила чётко, строевым шагом, с металлическим стуком каблуков по камню. А эти шаги были другие — тяжёлые, но с какой-то странной асимметрией. Словно человек припадал на одну ногу. И ещё — скрежет. Тихий, ритмичный, металлический. Так скрежещет сталь о камень.

Шаги остановились у двери.

— Вейн.

Кастор.

Эйра не ответила. Она прижалась спиной к стене и смотрела в темноту. Сердце забилось быстрее, и она ненавидела себя за это.

— Я знаю, что ты не спишь.

Тишина. Она слышала его дыхание — спокойное, ровное. Скрежет металла — он опёрся протезом о стену.

— Карцер — не самое страшное, что с тобой случится, — произнёс он. — Привыкай.

— Ты пришёл, чтобы сказать мне это? — голос Эйры прозвучал хрипло. Она не пила весь день, и горло пересохло.

Долгая пауза. Такая долгая, что она решила — он ушёл.

— Я пришёл, потому что на плацу ты упала и не заплакала, — сказал он наконец. Его голос звучал иначе, чем обычно. Без насмешки. Без ленивого презрения. Просто — устало. — В столовой ты подобрала осколки и не ответила. На дуэли с Орионом ты вставала, хотя любой другой бы сдался. Ты не сдалась.

— Рада, что развлекла тебя.

— Ты не поняла. — В его голосе мелькнуло раздражение. — Ты упала, и все смеялись. Могла заплакать. Могла ударить. Могла сдаться. Ты не сделала ничего из этого. Ты встала и пошла. — Он помолчал. — Из тебя выйдет толк, Вейн. Если не сдохнешь раньше времени.

И шаги удалились. Скрежет. Шаг. Скрежет. Шаг. Тишина.

Эйра сидела в темноте ещё долго, переваривая услышанное. Она ожидала насмешки. Издевательства. Нового унижения. Но это... это было почти похоже на уважение.

И она не знала, что с этим делать.

Глава 12. Ночное дежурство

За неделю до Лабиринта без неба Эйру наказали во второй раз.

На этот раз — вместе с Кастором. Её — за очередное опоздание на утреннее построение. Планер «Коршун-2», который она кое-как починила после карцера, снова подвёл: на этот раз лопнул шарнир левого крыла, и она провозилась с ним на десять минут дольше, чем следовало. Кастора наказали за драку. Подробности, как всегда, разнились: одни говорили, что он сломал нос какому-то старшекурснику, который отпустил шутку про его протез. Другие — что он выбил челюсть Ориону, который после дуэли с Эйрой имел неосторожность задеть её в разговоре. Третьи — что это была просто пьяная потасовка в общей комнате старшего курса. Истина терялась в слухах, как всегда, терялась истина, когда речь шла о Касторе Вейле. Но итог был один: Кастор снова подтвердил свою репутацию, и теперь они оба торчали на Сторожевой Башне.

Ночное дежурство было худшим видом наказания.

Две башни — Западная и Восточная — стояли на противоположных концах Академического острова. Их построили ещё при основании Академии, двести лет назад, когда угроза нападения из Облаков считалась реальной. Сейчас они не использовались по назначению — только для наказаний. Западная башня, где стояла Эйра, представляла собой каменный цилиндр высотой около десяти метров, увенчанный крошечной площадкой — метра два в диаметре, не больше. Ни крыши. Ни навеса. Только камень, ветер и звёзды. На площадку вела узкая винтовая лестница без перил — тридцать семь ступеней, скользких от вечной сырости, — по которой Эйра поднималась, прижимаясь плечом к стене.

Восточная башня была такой же. Двадцать метров расстояния между ними соединял каменный мост без перил — шириной не больше метра, скользкий, продуваемый всеми ветрами. Им не приказывали стоять на мосту, но само его присутствие напоминало: вы здесь вдвоём, и вы здесь заперты до рассвета.

Эйра стояла на Западной башне, кутаясь в форменный плащ. Плащ был тонкий, не рассчитанный на ночные ветра Второго яруса. Она продрогла уже через час, но уйти не могла — дежурство длилось до рассвета. Ослушаться означало получить новое наказание.

Ветер выл в расщелинах башни. Он пах озоном — где-то далеко, за горизонтом, собиралась гроза. Аэра, старшая луна, висела прямо над головой, огромная и холодная. Синод, младшая, пряталась за тучами. Звёзды были яркими — такими яркими, какими они бывают только высоко в небе, где воздух разрежен и чист.

Кастор стоял на Восточной башне. В лунном свете его силуэт казался вырезанным из чёрного камня. Огромное крыло было расправлено — он балансировал с его помощью, привычно компенсируя отсутствие второго. Протез был на месте; в лунном свете тускло блестела сталь. Он стоял неподвижно и смотрел вниз. Не в небо, как большинство Крылатых. Вниз.

Они молчали час. Два. Три.

Эйра уже решила, что он не заговорит с ней до рассвета, когда вдруг услышала:

— Вейн.

Она вздрогнула. Его голос был приглушён ветром, но всё равно достигал её — низкий, с хрипотцой.

— Что? — отозвалась она.

— Ты смотришь вниз, а не вверх. Это странно. Для Крылатого.

— Я не Крылатая, — напомнила она. — Ты это уже заметил, кажется.

— Заметил. Но все Бескрылые смотрят вверх. Мечтают. Завидуют. Ты — нет.

Эйра помолчала. Ветер рванул край плаща. Она машинально заправила выбившуюся из пучка прядь за ухо.

— Я привыкла смотреть туда, откуда не упаду, — сказала она наконец. — Внизу земля. Или была земля.

Пауза.

— Я тоже, — тихо произнёс он.

И в этот момент что-то между ними изменилось. Едва заметно. На уровне взгляда, который они задержали друг на друге на долю секунды дольше, чем нужно.

— Ты знаешь легенду о Тверди? — вдруг спросил Кастор.

Сердце Эйры пропустило удар. Она знала. Болт рассказывал ей. Магистр Компас — на уроке истории. Но и Болт, и Компас предупреждали: за эти слова убивают. Упоминание Тверди — государственная измена. Наказание — удаление языка или казнь.

— Это запрещено, — осторожно сказала она.

— Я не спрашивал, разрешено ли. Я спросил, знаешь ли.

Она сглотнула. Ветер выл. Аэра освещала его лицо — шрам, серые глаза, плотно сжатые губы.

— Знаю, — тихо сказала она. — А ты?

Он повернул голову и посмотрел прямо на неё.

— Мой клан верил в Твердь. Ночные Фениксы. Мы жили в Грозовых Пиках, на востоке, где бури никогда не стихают. Мы рождались в молниях. — Он чуть расправил крыло, и серебряные прожилки на нём слабо засветились. — Мы хранили легенды о земле. О людях, которые не умели летать, но построили города прекраснее, чем все острова Архипелага, вместе взятые. Там реки текут не в Бездну, а в океан. Там деревья растут корнями в почву, а не висят в пустоте.

— И что случилось? — спросила Эйра, хотя уже знала ответ.

— Альцион узнал. Сказал, что это ересь. Что мы подрываем власть Стаи. Что вера в землю делает людей непокорными. — Его голос стал жёстче. — Они пришли ночью. Нас было две сотни. Утром осталось двое. Я и моя мать. Её убили позже, в тюрьме.

Тишина повисла между башнями. Тяжёлая. Густая.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Эйра.

— Потому что, — сказал он, — если ты веришь в Твердь, ты опасна. Так же опасна, как я. А опасным лучше держаться вместе.

Он отвернулся.

Они простояли так до рассвета. Не разговаривая. Но что-то изменилось. Словно был заключён безмолвный договор.

Опасным — держаться вместе.

Глава 13. Лабиринт без неба. Часть 1

За три дня до Лабиринта погода испортилась окончательно. Небо затянуло серыми тучами, тяжёлыми, как могильные плиты, и дождь зарядил с утра до ночи — не ливень, а мелкая, ледяная морось, которая проникала под одежду, заставляла кости ныть и селилась в лёгких сыростью. Плац превратился в болото. Кадеты мёрзли на построениях, кутались в промокшие плащи и мечтали о горячей еде. В столовой подавали двойные порции — Галеас распорядился увеличить паёк перед испытанием, — но даже это не поднимало настроения. Все знали: Лабиринт Без Неба — это не шутка. Из пятидесяти кадетов, вошедших в него в прошлом году, двое не вышли. Их нашли через сутки — одного с проломленной головой, другого замёрзшим в тупике, с выражением ужаса, застывшим на лице. Их имена выбили на мемориальной доске в Зале Построений, но это не вернуло их к жизни.

Накануне испытания Эйра пришла в мастерскую Болта. Старый ангар на восточной окраине Академического острова встретил её теплом и запахом раскалённого металла. Болт ковал какую-то деталь для старого «Альбатроса» — молоток размеренно опускался на наковальню, и искры разлетались по полу, как крошечные падающие звёзды, озаряя тёмные углы мастерской. В горне ревел огонь, и его отблески плясали на стенах, увешанных инструментами.