Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

48.1

Я спускаюсь в кухню, где пахнет похлебкой и тушеной капустой. Ну и котлетами… немного. И первое, что вижу — это Бродяга, с тоскливым видом глядящий на меня. А, ну да. Еще одна котлета.

— Марта, сжалься над голодающим воротником и дай ему еще котлету, — вздыхаю я.

— Третью?! — Марта возмущенно разводит руками и смотрит на наглого енота.

— Первые две были полчаса назад! Я уже проголодался! — бухтит зверек.

— Дай ему котлету, пожалуйста, — я взмахиваю рукой и опускаюсь на стул. — Он сегодня очень помог мне.

Экономка качает головой, но все же сжаливается над Бродягой.

— Наконец-то вы пришли, — говорит она, придвигая ближе ко мне хлеб. — Я уже думала нести вам туда и кормить.

— Я не голодна, — отвечаю я.

Но она упорно ставит передо мной тарелку с похлебкой и кружку с крепким взваром.

— Переживания съедают сначала все силы, а потом и вас, — говорит она. — А вы нам еще нужны. Куда мы без вас?

Спорить с ней нет ни сил, ни желания, поэтому я беру ложку и лениво начинаю помешивать содержимое тарелки.

— Как ноар РадИсент? — спрашивает она.

Я замечаю, что Бродяга тоже настораживается, прислушивается. Он так и не решился больше появиться в комнате Кайана. И это тоже своего рода забота и проявление симпатии — не нарушать выставленных границ.

— Я хочу верить, что капли по рецепту графа Торна работают, — отвечаю я. — С его лица исчезло привычное хмурое выражение, но он так и не пришел в себя.

— Очнется, — уверенно говорит Марта. — У него есть, для чего.

— Ты так уверенно говоришь, — я поднимаю на нее взгляд.

— Я знала таких людей, как он, — говорит экономка. — Поверь, они из-за грани вернутся, только чтобы добиться своего.

Я невольно улыбаюсь и пробую похлебку. Я знаю, что она вкусная — у Марты не бывает пресной еды — только вот я ничего не чувствую, потому что мысли все сейчас совсем о другом.

Енот собирает с тарелки последние кусочки котлеты, тянется, чтобы вытереть лапы об себя, но ловит недовольный взгляд Марты и, исчезнув, оказывается уже на раковине.

Задняя дверь в кухню распахивается, впуская морозный воздух, у входа тут же начинает клубиться пар. На пороге возникает Бенджи. В его руках связка дров.

Он замирает, заметив меня, а потом отводит глаза. Паренек перекладывает дрова в поленницу рядом с печью, отряхивает руки, но не уходит. Мнется.

— Как… Как шадхар РадИсент? — спрашивает он.

— Лучше.

— Марта сказала, что если бы не он… — говорит Бенджи с такой интонацией, будто просит, чтобы я опровергла слова экономки.

— Мы не знаем, что было бы, если бы шадхара с нами не было, — я не собираюсь отрицать. — Но боюсь, мы бы уже не вернулись в поместье.

Плечи Бенджи едва заметно опускаются. Он как-то резко вздыхает, сжимает кулаки и быстро выходит.

— Мальчишка сам не свой, — обеспокоенно произносит Марта.

— После вчерашнего мы все не в себе, — отвечаю я, а потом перевожу тему. — Нужно нарезать и прокалить полотно для перевязки. Там закончилось.

— Все сделаем, Элис, — Марта останавливается рядом со мной. — Только и вы ешьте, пожалуйста. Две ложки похлебки — это не обед.

Я доедаю все, что Марта накладывает мне, потому что нутром чувствую — без этого она меня не выпустит из-за стола. А потом возвращаюсь в лабораторию.

Золотолист без двух листьев кажется немного лысым, но не унылым, и это уже радует. Я возвращаю его обратно в оранжерею, проверяю, что питающий эфиролит на месте и немного поливаю.

— Только расти, — шепчу я ему. — Если все так, как предполагал старый граф, ты просто бесценен. Ни за что и никому тебя не отдам.

Почти до вечера мы с Мартой нарезаем полотно и партиями прокаливаем его в железном ящике, поставленном в духовую часть печи. Хотя я уверена, что уже сегодня большую часть ран шадхара уже не придется перевязывать.

А вот моя рука не хочет заживать так же быстро, к сожалению. Рана ноет и местами кровит. Марта долго охает и ахает, пока помогает мне ее обработать и замотать снова. Ну человек я, а не аркан, что же делать?

— Мне кажется, боги послали вас не только защитить честь рода Торнов, Элис, — задумчиво произносит она, закрепляя конец полотна. — Рядом с РадИсентом сможет быть только такая самоотверженная девушка, как вы. Другой такой он бы в этом мире себе не нашел.

С губ срывается нервный смешок:

— Ненормальная ты хотела сказать.

— Я сказала ровно то, что хотела, — Марта гладит меня по плечу. — Если вам не трудно, позовите ко мне ноара де Вольфа. Он мне обещал рассказать секрет жаркого их семейного повара. Я просто сгораю от любопытства.

Она встает и отходит к леднику, а потом достает оттуда мясо, как будто она не сказала мне сейчас ничего такого, от чего мое сердце успело замереть, а потом пуститься в галоп. До этого она говорила, что между мной и шадхаром быть ничего не может, а сейчас практически признала обратное. И отчего-то именно ее мнение я ощущаю важным.

Я складываю подготовленные полосы, чистые подушечки, мазь и ножницы в корзину, беру свечу и поднимаюсь наверх. Комнату освещает маленький, практически карманный фонарь с эфиролитом, стоящий на тумбочке. Рейнар сидит возле кровати, вытянув ноги, и листает одну из книг моего отца.

— Ничего не понятно, но очень интересно, — говорит он, когда я удивленно смотрю на него. — Зато, похоже, его лекарство работает. По крайней мере, хуже не делает.

— Тебя Марта зовет, — я прохожу внутрь и ставлю на столик корзинку. — Говорит, что ты должен ей секрет.

— Я? — де Вольф на секунду хмурится, а потом тихо начинает смеяться. — А она ничего не забывает, да?

— Возможно, только то, что ей выгодно не помнить, — пожимаю плечами. — Иди на кухню.

— Ты меня выгоняешь? — с невинной обидой спрашивает Рейнар. — Как же так?

Я упираю руки в бока и смотрю на него сверху вниз.

— Ноар де Вольф, покиньте комнату больного, я буду делать шадхару перевязку.

Этот невыносимый тип продолжает шутить:

— Я уже видел его без рубашки — не испугаюсь.

— Приз за остроумие и медаль за храбрость. Иди уже, — говорю я. — Я же вижу, что ты тоже устал. Смена караула или как там это у вас называется.

Он кладет книгу на стол и направляется к двери. Перед тем как закрыть дверь, Рейнар всё-таки оборачивается:

— Зови, если понадобится помощь, — и скрывается в коридоре.

Да ни за что не признаюсь теперь! Опираюсь ладонями на столик и сама над собой смеюсь. Только смех выходит невеселый.

Откидываю покрывало и осматриваю Кайана. Повязка охватывает почти весь торс. Вчера иначе было нельзя: раны кровоточили, края расходились от любого движения. Учитывая, как уже утром выглядели раны, сейчас ему понадобится гораздо меньше бинтов.

Я разрезаю повязку спереди, осторожно отделяю от кожи и убираю первый слой. На животе остаются три багровые полосы, но их уже можно не закрывать — достаточно просто обработать.

Хуже рваная рана на боку. Она еще не до конца затянулась, есть немного сукровицы. И, конечно, отверстия от болтов. Глубокие раны с чуть-чуть припухшими краями и еще не затянувшейся серединой.

Я промываю все, что нужно, меняю подушечки и спереди, и сзади. Перебинтовываю. Это кажется сложнее, чем утром — то ли накопленная усталость, то ли шадхар внезапно потяжелел.

Расправляю повязку и завязываю сбоку, чтобы узел не давил на рану. С шумным выдохом опускаюсь на край кровати рядом с Кайаном и вытираю пот со лба.

— В следующий раз, — говорю я пациенту, поправляя на нем одеяло, — либо приходишь в сознание, либо тебя перебинтовывает Бродяга. Выбирай.

— Не вижу… достойного выбора, — раздается хриплый голос, и сухие, горячие пальцы Кайана накрывают мои.