Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Глава 11

Чайник падает на плиту, кипяток с шипением разливается по раскаленной поверхности, и кухню наполняют клубы пара.

Мир как будто замирает, а мозг переходит в суперскоростной режим. Схема в голове выстраивается автоматически, и действовать я начинаю быстрее, чем все успевают сделать вдох.

Я замечаю, как Марта уже тянется к обожженному предплечью. В панике. Неосознанно, просто на рефлексах. Вскакиваю с места, опрокидывая стул и командуя:

— Не смей трогать! — рявкаю так, что, кажется, даже шадхар задумывается о том, что же ему трогать нельзя.

Но я не могу допустить, чтобы Марта содрала кожу: нестерильные у нас условия, а антибиотиков еще не придумали. И заживать дольше будет.

Оказываюсь рядом с экономкой практически в отчаянном прыжке и жестко перехватываю запястье.

— Марта, — ловлю ее взгляд, заставляя концентрироваться на мне. — Дыши. Смотри на меня. Все хорошо. Дыши.

Она в шоке, зрачки расширены, дыхание прерывистое. Меня радует только то, что работала она с закатанными рукавами, и теперь не нужно освобождать ожог от ткани, которая создала бы дополнительные сложности.

А вот картина меня не радует. Кожа пунцовая, местами уже белеет — верный признак того, что пузыри появятся с минуты на минуту. Вторая степень. Гадость какая.

— Давай к раковине! — я буквально тащу Марту к крану.

— Элис, деточка, да что вы, сейчас маслом помажем и… — лепечет экономка, пытаясь вырваться, а у самой уже губы белеют

— Еще чего придумала, — отрезаю я, толкая ее руку под струю холодной воды. — Масло создаст пленку, температура уйдет внутрь, и получим мы мясо Марты в собственном соку.

Юмор, конечно, черный. Стресс сорвал все ограничения, и я болтаю, что в голову лезет.

Однако Марта замолкает, ошарашенная моим тоном, и перестает сопротивляться. Я включаю воду на полную. Она холодная, но этого мало. Нужно непрерывное охлаждение минимум пятнадцать минут.

Я поворачиваю голову к шадхару. Он стоит рядом, мрачно следя за моими действиями. Представляю, что у него теперь в голове относительно моего поведения.

Но могла ли я вести себя иначе? Определенно нет.

— Не стойте столбом, шадхар, поддержите Марту.

Она действительно дышит неровно, тело начинает дрожать, а на лбу появляется испарина. Отходняк.

— Вы приказываете мне? — спрашивает Кайан.

— Если хотите жить во вменяемых условиях, а не на походном сухпайке, пока вы в этом доме, — жестко произношу я, не отпуская руку экономки, — то постарайтесь быть поддержкой и опорой Марте, пока она не свалилась в обморок.

Шадхар больше привык командовать, чем подчиняться, и об этом просто кричит его вид. Но сейчас он сосредоточенно и очень аккуратно придерживает Марту. Мне явно потом многое придется объяснять, только вот сейчас не до этого.

Мелькает мысль, что обидно, что в этом мире магией можно сделать многое, но только не лечение. Здесь магия — это скорее разрушение, трансформация. А заживление — слишком тонкий процесс, с которым не справляются маги и драконы.

Так что лекари и аптекари тут очень нужны.

В дверях появляется немного неуклюжий и сильно взволнованный Бенджи, похоже, прибежал на грохот и крики. Главное — вовремя.

— Бенджи! — привлекаю я его внимание к себе. — Тащи одеяло скорее! Марту нужно согреть, сейчас начнется озноб.

Бенджи сам немного бледнеет, не в силах оторвать глаза от экономки в руках шадхара. Но кивает и убегает.

Так… Едем дальше: енот не задействован. Сидит на шкафу, прижав уши.

— Бродяга! Нужно полотно. Чистое. И из лаборатории что-то с подписью “от боли”, — командую я.

Вдруг найдет, мало ли.

— Я мигом! — енот, обрадовавшись, что может быть полезен, растворяется в воздухе.

Я продолжаю держать руку Марты под водой, наблюдая, чтобы она не свалилась в обморок.

— Болит? — спрашиваю я ее, не прекращая контролировать процесс.

— Жжет… как огнем, — шепчет она, кусая губы. — Элис, откуда вы…

— Потом, Марта. Все вопросы потом, — обрываю я.

На столе материализуется енот. В зубах он тащит сверток какой-то ткани, а в лапах прижимает два пузырька.

— Вот! Я нашел тут это «Настойка лилоцвета». Пойдет? — спрашивает енот.

Я едва ли знаю, что такое лилоцвет. Но зато Элис знала с детства. Когда-то только он мог снять мигрени, что мучили отца. Пара капель на полстакана воды.

— Пойдет, — киваю я. — Бродяга, мне нужен чистый стол. Шадхар, усадите, пожалуйста, Марту на стол.

Енот моментально разбирает наш неудавшийся обед, освобождая место для перевязки.

Марта, кажется, реагирует все меньше.

— Это — внутрь, — командую я.

Я отвлекаюсь и растворяю две капли настойки в чистой воде. Марта послушно пьет.

Кожа ярко-красная, вздулись три крупных пузыря. Целостность не нарушена, это хорошо. Главное, чтобы не лопнули.

Я разворачиваю ткань, которую принес Бродяга. Стираное, но влажное. А должно быть стерильное.

— Шадхар, — окликаю я мужчину, который оказался без дела. — Мне нужно, чтобы вы разогрели ткань почти до возгорания, а потом охладили.

— Вы хотите, чтобы я использовал боевую магию на тряпке? — он смотрит на меня как на умалишенную.

— Мне все равно, какую магию вы используете. Мне нужна чистая и сухая тряпка!

Кайан прикрывает глаза, как будто сосредотачивается, и через пару мгновений над полотном поднимается белый парок.

— Благодарю, — киваю я, не глядя на него.

Ловкими, отточенными движениями, которые впечатаны в мою мышечную память, я накладываю свободную повязку. Не давить. Просто прикрыть от воздуха и грязи.

— Всё, — выдыхаю я, завязывая последний узел. — Теперь покой и много питья.

В этот момент возвращается Бенджи с пледом. Я укутываю Марту, которая, кажется, начинает отходить. А значит, будут вопросы. Будет в очереди за шадхаром.

— Бенджи, отведи Марту к ней и посиди с ней рядом. Если что — зови меня, — я протягиваю ему стакан с водой.

Конечно, сделать бы воду с медом, но искать его сил нет. Бродягу попрошу, чуть позже сделаем. Бенджи кивает и помогает экономке встать.

Я отхожу от стола, подхожу к раковине и тщательно мою руки, смывая чужую боль и напряжение. Только сейчас замечаю, что у меня самой дрожат колени.

— Мне кажется, или это стоит обсуждения? — раздается голос шадхара.

Глава 12

Как официально. Еще б допрашивать начал! Хотя с этого станется — он может и допрашивать: он шадхар, а я — подозреваемая.

Напряжение сходит, нервная система после перегрузки переключает режим работы, и у меня перед глазами начинает плыть. В пору самой грохнуться в обморок. Но где уж там! Шадхар требует ответов:

— Удивительная стойкость для молодой аристократки, — совсем рядом раздается голос шадхара, низкий и вибрирующий, словно предупреждающее рычание.

И снова этот аромат, который затуманивает мозг. Он как еще одно оружие этого невыносимого дракона.

Я намеренно долго вытираю руки полотенцем, чтобы оттянуть момент, когда мне нужно будет объяснять. Пальцы тоже начинают дрожать, не меньше коленей, тело будто ватой набили и в морозилку засунули.

Да уж, не особо выносливой была Элис, придется это исправлять, если я хочу со всем справиться.

Кайан стоит теперь слишком близко, я даже чувствую жар его тела. И, честно говоря, сейчас именно это заставляет меня наплевать на то, что с его стороны это нарушение всяких границ. Мне нужно согреться — пусть стоит.

Я разворачиваюсь и почти утыкаюсь носом в его грудь. Широкую, мощную, горячую. Упираюсь руками в нее, чтобы чуть отстранить шадхара, ну и погреть совсем заледеневшие от спазма сосудов пальцы.

Мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Кухня вдруг кажется крошечной, а воздуха в ней — катастрофически мало.

— Что именно вы хотите обсудить, шадхар? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — То, что я не дала нашей экономке остаться калекой?

— Ваши приказы, ваши знания, ваше умение… держать удар, — вместо того, чтобы отстраниться, Кайан сдвигается еще ближе, и я невольно вжимаюсь поясницей в край раковины. — Милая тихая графиня, которая вышивает и рисует. Мало того дерзит, так еще и ведет себя как лекарь в военном лагере. Как так, неара Торн?

Он произносит мое имя так, будто пробует его на вкус, пытаясь раскусить фальшивку.

— Откуда вам делать выводы? Из записей тех, кто состряпал фальшивое дело? Или вы судите по тому короткому времени, что меня пытались заставить признаться в том, чего я не делала? Не слишком ли это непрофессионально для главного шадхара? — лучшая защита — это нападение. — Вы видели лабораторию, Кайан. Вы знаете, кто мои родители. Я провела с ними всю жизнь.

— Сидя в углу с куклой? — скептически выгибает бровь он. — Ваши родители не допускали вас к работе.

— Меня не допускали к ингредиентам, на которые не было денег, и к оборудованию, которое я могла сломать, — лгу я, глядя ему прямо в глаза. И чем увереннее я это делаю, тем проще это звучит. — Но у меня были глаза и уши. Я сидела там часами. Смотрела и слушала.

Кайан молчит, его взгляд скользит по моему лицу, изучая каждую черточку. Он ищет подвох.

— Знать и наблюдать — это одно, — медленно произносит он, опираясь руками о столешницу по обе стороны от меня, заключая в капкан. Его лицо теперь на одном уровне с моим. Тепло его тела окутывает меня, и это пугающе приятно. — Но... Вы не запаниковали. Вы командовали. Все в народе знают, что ожоги надо мазать маслом. Но… вы запретили. Так сделал бы любой из медиков моего отряда, но не обычный обыватель.

— Это страх и логика, шадхар, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Первый позволил быстро собраться, вторая, к счастью, помогает осознавать простые вещи, касающиеся распространения тепла.

В его ледяных глазах что-то вспыхивает. Золотые искры драконьей магии на дне зрачков, губы растягиваются в опасной улыбке, обнажающей острые клыки. Привыкну ли я, что у нормального с виду человека есть такие?

— Я здесь, чтобы найти истину, — произносит он. — И я ее найду, можете не сомневаться.

Он неожиданно накрывает мою ладонь своей. Его кожа горячая, сухая и жесткая.

— У вас руки дрожат, — констатирует он, продолжая смотреть мне в глаза.

— Это нормально после такого сильного волнения, — отвечаю я и вовсе не вру. — Я испугалась за Марту.

Кайан медлит секунду, его большой палец едва ощутимо проводит по костяшкам моей кисти. Этот жест заставляет мурашки пробежать по моей спине. А затем он резко отстраняется, убирая руки и возвращая мне личное пространство, хотя холод, пришедший на смену его теплу, мне совсем не нравится.

— Пожалуй, с обедом сегодня покончено, — произносит шадхар, отходя все дальше. — Я буду в кабинете. И, Элис… С огнем играть опасно.

Опасно. Определенно. И почему мне кажется, что он только сделал вид, что удовлетворится моим объяснением? Мы или вернемся к этому вопросу снова, или… Он сам будет искать. А, значит, мне нужно быть особенно осторожной.

В отличие от шадхара я все же доедаю свой обед, на пару с Бродягой готовлю чай с медом для Марты и отправляюсь к ней.

В комнатке экономки стоит полумрак. Я рассчитываю найти ее на кровати, но она стоит у стола и что-то держит в своих руках.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, прикрывая за собой дверь.

— Уже лучше, — спокойно отвечает Марта, поворачиваясь ко мне. — Но у меня только один вопрос. Кто сейчас меня спрашивает?

Я не отвечаю сразу. Захожу в небольшую комнатушку с одним окном, выходящим на север и отбрасывающим серый свет на напряженную фигуру Марты.

На стене над изголовьем кровати — изображение трех пересекающихся колец и лампадой, символ местной религии. В комнате аккуратно и свежо: небольшая форточка впускает прохладный влажный ветерок с улицы.

Бенджи нет, хотя я просила его присмотреть за Мартой. Она, видимо, догадывалась, что я сама зайду и уже готовилась к этому разговору.

— Его нет. Я отправила его проверить камин в столовой, — тихо говорит экономка, правильно понимая то, что я окидываю помещение взглядом. — Чтобы господа больше не пугались от вот таких глупых случайностей.

Прикрываю дверь за собой и подхожу ближе к Марте, чтобы поставить на стол чашку.

— Это не глупая случайность, — отвечаю я. — Это важно. Для ожога важнее всего именно первые мгновения после травмы.

Она качает головой, неловко ведет рукой и морщится от боли.

— Тебе лучше лечь, — говорю я. — Давай помогу.

Я хочу придержать ее, чтобы помочь устроиться на кровати, но она делает шаг назад, сохраняя расстояние между нами.

— Я очень благодарна и за помощь, и за внимание, — произносит она, не сводя с меня пронизывающего взгляда. — Но мне действительно важно понять, с кем я сейчас веду беседу.

Врать бессмысленно. Я понимаю это с кристальной ясностью, глядя в усталые, покрасневшие от боли, но такие проницательные глаза Марты.

Она нянчила Элис с пеленок, она знает каждый её жест, каждую интонацию, каждую привычку. Мои навыки первой помощи, моя манера говорить, моя решительность на кухне — для шадхара это подозрительно, но его-то еще можно запутать, найти более-менее логичное объяснение.

Для Марты мое поведение — неопровержимое доказательство, что я не Элис. Она не смогла бы действовать так хладнокровно, приказывать аркану. Девушка скорее бы впала в панику или заплакала бы. И уж точно не рассказывала про “Марту в собственном соку” и накладывать асептическую повязку.

Не дождавшись моего ответа, экономка решает предположить:

— Что это? Искусная иллюзия? Вас послал Крауг? Для чего? Отнять то, до чего все еще не успел добраться? Сомневаюсь, что еще что-то такое есть в этом доме.

Тишина в маленькой комнатке становится плотной, звенящей. Я медленно выдыхаю, опускаясь на край жесткой кровати рядом с ней, опускаю голову, разглядывая свои руки — руки Элис. Тонкие, бледные, без мозолей, с аккуратными ногтями.

— Нет, Марта, я не иллюзия, — отвечаю я, а ощущение, будто ныряю в ледяную воду. — И Крауг меня не подсылал, но я действительно не Элис.

Лицо экономки дергается, но она стойко выдерживает эти слова.

— Что с ней? — спрашивает Марта.

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — В один миг я открыла глаза и обнаружила себя на суде. Перед вопросом признаю ли я себя виновной.

Марта опускается рядом со мной, вздыхая. Все такая же прямая, как струна натянутая, стойкая, принимающая факты такими, какие они есть.

— И вы сказали, что нет?

— Конечно, — отвечаю я.

— Значит, это шанс, — глухо произносит она. — Элис была добрым, светлым, но совершенно беспомощным ангелом. Она не умела держать удар и гнулась под любым давлением. Моя девочка не могла противостоять такому мерзавцу, как Крауг.

Наступает молчание. Я не совсем понимаю, что она этим хочет сказать.

— Это все неслучайно, — Марта поднимает взгляд на круги на стене. — Я молилась за Элис Хранительнице, за ее душу, за то, чтобы дали ей сил выстоять, и Жнецу, чтобы он восстановил справедливость. Не знаю, кто из них откликнулся на мой зов, но, видимо, только так можно было спасти и ее душу, и ее тело, и… род. И отомстить.

— Ты предполагаешь, что Элис… мертва?

— Ее душа не умерла, она просто ушла к своим родителям, — твердо произносит экономка, глядя на меня. — Иначе бы она не вынесла всего того, что могло с ней произойти.

Ага, а, значит, я должна это выносить? Интересная справедливость мира, однако. Но кто знает, что со мной случилось в той необъятной луже?

— Марта, я не умею вышивать гладью, еще хуже я рисую. А уж покорности от меня не дождался даже мой кот, — отвечаю я. — Зато, раз уж я здесь, я действительно готова поднять аптеку, разобраться с долгами и хорошенько потоптаться по Каругу, он мне еще в суде не понравился.

Я подаюсь вперед, беря её здоровую руку в свои ладони. Мои пальцы холодные, её — горячие.

— Но мне нужна помощь. Мне нужна ты. Одна я не справлюсь, я совершу ошибку, проколюсь на мелочах, которых не знаю. Кайан — не дурак, он уже подозревает, — говорю я чистую правду. — Ты расскажешь ему, что я — не Элис?

Глава 13. Кайан Рад'Исент

Кабинет встречает полумраком и стойким запахом пыли, с которым по интенсивности конкурирует запах влажной земли. Эта неугомонная и упрямая неара как минимум на треть заставила кабинет полусдохшими растениями, половину из которых я видел впервые.

Пальцы сами тянутся к виску: боль, берущая начало где-то в глубине, потихоньку просачивается на поверхность, мешая сконцентрироваться. Но еще есть шанс, что очаг не разрастется и не превратится в пламя. Я разжимаю руку и опускаю ее на самую крайнюю папку, в которую я складывал все документы по доходам семьи Торн за последние два года.

Мать Элис работала, продавала некоторые лекарства за копейки. Немного помогала продажа урожая. Но почва в этих землях не особо плодородная, да еще и слишком близко к разлому — такой товар на рынке стоит дешевле.

В последний год стали продавать ценности и даже мебель, чтобы не голодать. Марта и этот мальчишка действительно и до этого работали хорошо, если за еду, а то и как сейчас — сами приносили из города.

Зато Крауг ни в чем себе не отказывал: об этом говорит вторая стопка. Выписки со скачек, карточных игр и даже пара долговых расписок из борделя. Конечно, не в Гримспорте — в Фортауне, главном городе провинции, куда и притащили на суд девчонку.

Крауг методично разорял поместье, словно термит. Он не просто мот и пьяница. Он паразит. Глупый, жадный паразит, который высасывал жизнь из этого дома, пока не осталась лишь сухая оболочка.

Но делал это так, чтобы потом не сдохнуть, а дожить до того момента, пока он не найдет новую жертву. Все документы, которые могли бы висеть на нем и по котором деньги стоило бы стребовать с него, только за подписью Элис Торн.

Можно было бы подумать, что он либо обводил девчонку вокруг пальца, либо опаивал ее чем-то. Но я больше склоняюсь к мысли, что Крауг просто подделывал документы. И если это доказать… Ему проблем точно не избежать, а значит, он будет заинтересован это все уничтожить.

Не просто так он хотел остаться в доме с Элис. Здесь есть доказательства его вины и невиновности Элис. Но есть и другая проблема: контрабанда слишком сложно для него, не того он полета птенчик. А, значит, что это не его идея — его кто-то использует.

Этот “кто-то” достаточно влиятелен, чтобы организовать быстрое расследование и остаться незамеченным. Ведь так просто свалить все на тихую и не умеющую дать отпор неару.

Впрочем, их расчеты нарушил не только я, как выяснилось. Сама неара Торн…

Я опускаюсь в кресло и откидываюсь на спинку, прикрыв глаза. Перед мысленным взором тут же возникают строчки их характеристики подсудимой: “Характер: замкнутая, молчаливая, склонная к меланхолии. Образование: домашнее. Навыки: вышивка”. Мать берегла ее, отец не подпускал к опасным реактивам. Она жила в своей комнате, вышивала, рисовала.

И что же предстало передо мной? Девица с зубками и ослиным упрямством!

Кухня. Грохот упавшего чайника. Пар, крик Марты и… Элис.

Она метнулась к Марте быстрее, чем я успел среагировать. А я дракон, военный, аркан. Мои рефлексы отточены до автоматизма. Но она опередила меня.

Не испугалась. Не завизжала. Не отшатнулась.

Она отдавала приказ мне, тому, кто может решить ее судьбу, и не испытывала страха. Да, я видел потом дрожь ее рук. Но это последствие невероятного напряжения, моментальной активации всего организма, но никак не показатель того, что она боялась меня.

Может, Элис Торн все эти годы притворялась беспомощной, а на самом деле...

Нет. Я качаю головой. Слишком много свидетельств обратного. Марта, Бенджи — они знали ее с детства. Их реакция на ее поведение тоже говорит о многом. Марта застыла в шоке, когда Элис начала командовать. Но имеет ли смысл их спрашивать? Вряд ли они скажут правду.

Но это и не иллюзия — эфирный шлейф сиял бы для меня как маяк. Что тогда?

Я усмехаюсь. Она врала мне в лицо. Глядела своими огромными карамельными глазами, в которых плескался страх пополам с вызовом, и нагло лгала.

“Я сидела там часами. Смотрела и слушала”.

Чушь. Нельзя научиться так действовать, просто наблюдая. Ее руки двигались быстрее мысли.

Она починила пресс. И сделала это с таким умением, будто уже не один раз проделывала подобное. Но как, если даже ее мать не могла нормально починить оборудование?

А еще она пахнет.

Я сжимаю кулаки.

Обычно человеческие запахи слишком бледные, невыразительные. Скучные. Но от нее исходит что-то странное, цепляющее. Аромат трав, озона, но сквозь эти запахи пробивается что-то едва уловимое, сладковато-свежее.

Что-то, от чего моя драконья суть, обычно дремлющая под слоем ледяного спокойствия, вдруг встрепенулась. Ей нравится дерзость, сила, спрятанная в хрупком теле.

Что это? Охотничий азарт? Вероятно.

Там, у раковины, казалось, что я загнал ее в угол — все, хищник должен быть доволен. Но он решил получить удовольствие от игры с жертвой. Элис врала, а я сделал вид, что поверил.

Я хочу выяснить, кто она. Хочу разобрать ее на части, как механизм, и понять, что заставляет ее работать. Хочу увидеть, как она сломается — или не сломается.

Усмехаюсь сам себе. Опасно. Для нее, конечно.

Дверь скрипит. Я знаю, кто это, даже с закрытыми глазами еще до того, как она делает шаг внутрь.

— Вы решили, что кабинет подходит для сна лучше, чем нормальные гостевые покои? — усмехается она.

— Я решил, что не стоит оставлять без присмотра ни оранжерею, ни лабораторию, — отвечаю я и открываю глаза.

— Еще не убедились, что здесь красть нечего? Или все еще думаете, что я прячу где-то под половицей секреты? — ее голос даже не дрожит. В отличие от рук.

Она стоит в дверях, кутаясь в ту же нелепую шаль. Бледная, с темными кругами под глазами, в старом платье, которое ей велико. Но она держит спину так прямо, словно за ней стоит армия.

Вспоминаю, как она стояла у раковины, прижатая моим телом к краю столешницы, готовая держать удар. Так же как сейчас.

— Как минимум думаю, что секреты у вас есть, — мягко произношу я, вставая.

Медленно обхожу стол, приближаясь к ней. Я вижу, как дрогнули ее ресницы, как она неосознанно сжимает пальцы на ткани шали.