Его обвиняемая. Рецепт помилования

Глава 8

Вчера, после тяжелой дороги и сюрприза с комнатой Элис, я не стала особенно сильно рассматривать спальню ее матери: побыстрее легла спать. При свете свечей и камина тени скрадывали то, что сейчас бросалось в глаза: застарелые подтеки на обоях, трещины на потолке и покоробленные местами доски паркета.

Комната небольшая, со старой тяжелой мебелью из темного дерева. Простор создают огромные окна почти в пол, как и в спальне Элис. Ставни я утром открыла, чтобы хоть чуть почувствовать наступление дня, поэтому сейчас серый хмурый свет наполняет комнату, как будто накидывая покрывало угрюмости на всю обстановку.

Я подхожу к одному из окон. Вид отсюда открывается такой, что захватывает дух, но в то же время заставляет поежиться. Поместье стоит на самом краю утеса, и сейчас внизу свинцовые волны Стального моря с грохотом разбиваются об острые скалы.

Пена взлетает на несколько метров вверх, ветер гонит клочья тумана. Безумно красиво дикой, первобытной красотой, но настолько же смертоносно.

В комнате ощутимо выстыло за ночь и утро. Если не заняться этим сейчас, то потом придется согревать все заново. Хотя совсем холодно уже не будет: мне кажется, что с того момента, как Марта зашла на кухню, дом как будто начал оживать — все же она долгие годы была его душой и бьющимся сердцем.

Но и мерзнуть сейчас не хочется. Подхожу к камину и ворошу кочергой угли. Они подернулись пеплом и едва тлеют: если оставить так, то совсем остынут. Подкидываю пару поленьев из корзины.

Дерево сухое. Даже если и было влажное вчера, то за ночь рядом с камином подсохло, поэтому от жара углей поленья быстро начинают тлеть, и вскоре на них пляшут язычки пламени.

Звук камина немного пугает, но в целом он работает нормально. Можно будет сказать Бенджи, чтобы сначала проверил остальные, а этот оставил последним. Хотя нет, последним можно оставить тот, что в комнате шадхара — ему же не холодно!

Когда пламя разгорается ровнее, я начинаю осмотр.

Изящный, дамский секретер у окна весь завален свитками и перьями с засохшими чернилами. Они хаотично валяются: видно, что кто-то копался в бумагах, не заботясь о том, что оставит за собой беспорядок.

Впрочем, далеко не надо ходить, чтобы понять, кто это был. Что отчим искал? Расписки? Накладные? Вряд ли тогда я это найду. Но я и не за этим шла. Мне нужен лабораторный журнал матери Элис, чтобы понять, с чем она работала.

Я выдвигаю ящики один за одним, и везде меня ждет неудача. В основном — хлам. Старые письма с соболезнованиями, какие-то газетные статьи, рисунки Элис. Но я точно знаю, что тетради должны быть здесь. Я хочу, чтобы они нашлись.

Осматриваю секретер со всех сторон. Справа, слева, даже под него залезаю — никакого намека на скрытые ящики. Ну так же не должно быть?!

Может, она хранила их где-то в другом месте? Я подхожу к туалетному столику с большим запыленным зеркалом. Отчим, помнится, запретил Марте убираться в этой комнате, а Элис не горела желанием сюда ходить — тяжело переживала смерть мамы.

Ну, а Крауг этим, как мы видим, и воспользовался. Открываю шкатулку, которая когда-то была просто сокровищницей для Элис, а теперь в ней ровным счетом ничего ценного. Бархатные гнезда для колец и колье зияют пустотой, лишь одинокая медная брошь с отломанной застежкой валяется на дне. Отчим вымел все подчистую.

Проверяю ящички — пара кистей, костяной гребень и рассыпанная пудра. Намека на записные книжки нет. Со вздохом смахиваю с зеркала пыль и всматриваюсь в свое отражение.

Ну что тут скажешь? Элис, конечно, была красивой, но хрупкой фарфоровой куклой с бледной кожей, тонкой шеей и выпирающими ключицами. Точнее, теперь это я. Но кое-что сейчас выпадает из этого образа — взгляд.

Да, эти большие цвета плавленной карамели глаза принадлежат несчастной девушке, но взгляд… Именно по нему я узнаю себя. Особенно в тот миг, когда я поклялась себе выжить, несмотря ни на что: ни на то, что мой отчим умудрился повесить на меня свои долги, ни на то, что, вопреки оправдательному решению суда, меня уволили, и мне пришлось уехать чуть ли не на другой конец страны, чтобы найти работу, ни на то, что тот, кто уверял в любви, укатил в отпуск с подругой.

Именно я сейчас смотрела на себя в зеркало, свято уверенная: что бы ни произошло теперь — я выстою. Отомщу за Элис, отстою это поместье, восстановлю дело ее родителей. Ведь не так просто в это тело закинуло именно меня?

— И нос этому вредному шадхару я тоже утру! — восклицаю я вслух, хлопая ладонями по крышке туалетного столика.

И где-то сбоку раздается щелчок…

Я даже замираю от неожиданности на несколько мгновений. Неужели?.. И правда. Сбоку, ближе к задней стенке, на туалетном столике виднеется отщелкнутый ящичек.

Две толстые тетради в кожаных переплетах. Оно. Точно оно!

Первая — с потертой обложкой из мягкой кожи, чистая — явно личный дневник. Я открываю его наугад, пробегаю глазами по строчкам, написанным летящим, нервным почерком. Про Элис, про отчима, про болезнь…

Потом. Сяду и подробно изучу, потому что Элис слишком мало знала о жизни матери. Все, что клубится в моей памяти — резкий запах реагентов и трав, усталый потухший взгляд и только временами завтраки в столовой. Чаще мать просто забывала поесть, и Марта относила ей что-то в кабинет.

Я с хлопком закрываю дневник. Возможно, тут же найдется и компромат на отчима — не могла же мать не замечать, чем Крауг занимается.

А вот вторая тетрадь, более строгая, с переплетом из твердой кожи, покрытой каким-то защитным составом, и плотными страницами, кое-где испачканными реактивами, — как раз то, что мне нужно.

Даже лучше: это не только записи рецептов и их действия, но и бухгалтерская книга. Что закупали, что продавали, сколько, когда, адреса, имена. Все есть. Как и куча прочерков напротив названий ингредиентов и лекарств.

Причем цвет чернил, толщина линий и разные пометки говорят мне о том, что эти прочерки появлялись не одновременно — последовательно.

Похоже, оранжерея начала разрушаться уже давно. Просто сначала процесс был не очень заметным, а потом проблемы стали нарастать снежным комом. На это наложился образ жизни отчима и нехватка средств и… Вот, я пришла к тому, что из обширного разнообразия растительного сырья мне достаются лишь крохи.

Я листаю страницы, обращая внимание на записи заказов, которые мать Элис, надо сказать, вела очень скрупулезно и точно. Но чем дальше, тем хуже: сухие цифры и короткие приписки на полях кричат громче любых жалоб.

“15 октября. Таверна „Хромой Краб“. 30 флаконов „Морского бриза“. Оплата — в счет долга за уголь, 3 серебряных”.

Осознаю, что я фактически не знаю, много это или мало, потому что Элис была слишком далека от торговли и банального денежного оборота. То есть в ее понимании было, что медяк — это копейки, если переводить на мой язык. Или что сумма, озвученная в качестве долга за налоги, огромна.

Но все, что касается бытовых трат — она была как слепой котенок. Мне придется в этом разбираться самой. И желательно сделать это быстро и не привлекая лишнего внимания.

“2 ноября. Портовый скупщик Варрик. Сдала партию мази от ревматизма. Он сбил цену вдвое, потому что Вальтер ему и так должен. Мерзавец. Но наш лунник почти загнулся, а порошок нужен — придется докупить. Еще нужны деньги на спирт, хотя бы самый дешевый”.

Грязный спирт — убийство итогового продукта. Надеюсь, у них тут есть хотя бы средство для перегонки? Чувствую, придется поработать.

“20 ноября. Частный заказ. Леди Вильерс. Омолаживающий тоник. Ингредиенты: жемчужная пыль, эфирное масло розы, сок алоэ. Себестоимость — серебряный. Продала за пять. Деньги зашила в подол старого зимнего платья”.

Платье? Хм… Надо будет перетряхнуть гардероб. Есть надежда, что в тряпки матери Крауг не полез — побрезговал.

Но больше всего вдохновляет одна из последних записей.

“4 декабря. Срочный заказ от капитана шхуны „Бесстрашный“. Противоядие от укуса скальных скорпионов. Партия большая — они отправляются к южному разлому в воскресенье. Если успею, он заплатит золотом”.

Чуть ниже — расчет рецепта, себестоимость ингредиентов и неровная подпись: “Хватает!”

Ниже короткий список заказов от нескольких лавочников и один без подписи.

Успела ли она до воскресенья? Заплатил ли ей капитан за заказ? Ничего не написала. Судя по датам, это было за неделю до смерти мамы. Если Крауг там не хозяйничал, то хотя бы следы от приготовления заказа должны остаться. Или ингредиенты, если она не делала.

Я закусываю губу. Главное, что у матери была сеть сбыта. Пусть мелкая, пусть не шибко доходная, но реальная. И, возможно, если я вернусь к ним же со своим предложением, они с большой радостью согласятся.

Рецепты есть, последние записи о торговле и ингредиентах есть. Пора провести инвентаризацию и найти в определителях те растения, которые мне неизвестны, но в рецептах фигурируют. Со всем остальным — разберусь!

Я прячу тетрадь в складках юбки, а дневник матери Элиз убираю под подушку. В столик убирать не рискну — вдруг открылся в этот раз случайно и второй раз стукнуть не поможет?

Теперь — в лабораторию. Нужно сверить записи в журнале с реальностью. Ах, да… И отвязаться от шадхара, он же как обычно начнет задавать глупые вопросы. Показывать ли ему тетрадь?

Глава 9

Путь в лабораторию снова идет через “территорию дракона” — кабинет отца Элис. День за окном постепенно переходит в стадию угасания, поэтому светильник на столе сейчас кажется невероятно ярким.

И пахнет в кабинете больше не застарелой пылью и отголосками химикатов, а горьковатой кислинкой от растений и… почти неуловимо ароматом шадхара, который, кажется, теперь въелся в мой мозг. Это небольшое изменение преображает кабинет. Он перестает быть бездушным.

Кайан сидит за столом отца, изучая стопку пожелтевших расписок и брезгливо перебирая их длинными пальцами, словно это грязные салфетки.

— У вас не вышло придумать плана побега через дымоход? — его голос звучит ровно, без явной насмешки, но с легкой вибрацией, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Или вы соскучились по моему обществу, неара Торн?

— Вы слишком хорошего мнения о себе и слишком плохого — обо мне, — парирую я, подходя к столу, но останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я оценивала масштабы своего бедствия. Судя по выражению вашего лица, вы тоже. Что там? Очередное подтверждение того, что мой отчим был не финансовым гением, а финансовой катастрофой?

Шадхар поднимает на меня взгляд. В льдисто-голубых глазах пронизывающий сканер: у него уже создано впечатление обо мне, точнее, об Элис, но я каждый раз оставляю на нем трещину. Правильно: быть закостенело уверенным в чем-то мешает шире смотреть на вещи.

— Катастрофа… Интересное описание вы придумали всей ситуации, — Кайан небрежно отбрасывает бумаги одну за одной. — Лошади, карты, снова карты. Знаете, что обычно делают люди, загнанные в угол, Элис?

Он впервые называет меня по имени, и это вызывает смешанные чувства, потому что звучит… более лично и опасно одновременно.

— Продают душу дьяволу? — предполагаю я, скрестив руки на груди. — Или открывают незаконные разломы в поисках халявного эфира?

Черт. В этом мире нет дьявола. Заметит ли шадхар мою оговорку? И вообще… Меня первый раз посещает мысль: а как тут относятся к душам из других миров? Было ли уже хоть когда-то такое?

— Они начинают искать, на кого все переложить, — выводит меня из внезапной задумчивости Кайан.

Но вопрос о том, заметил он “дьявола” в деталях или нет, отходит на задний план. У меня пересыхает во рту, потому что я догадываюсь, что может подразумевать шадхар под этими словами.

— Ваш отчим не был владельцем поместья и лишь косвенно мог им распоряжаться, — произносит шадхар. — Но деньги-то должны быть обеспечены. Поэтому все расписки — с вашим именем в качестве поручителя. Ваш отчим заложил даже урожай будущего года, который еще не посажен.

— Не может быть… Элис… Я ничего не подписывала, — пытаюсь вернуть своему голосу уверенность. — Не совсем же я дура.

— Да вот… Слушаю вас, и кажется, что не совсем. А смотрю на документы, — он протягивает мне один из листов, — и начинаю сомневаться.

Прислушиваюсь к своим ощущениям, словно перебираю папки в картотеке, но ничего подобного не припоминаю. Элис ничего не подписывала. И это хорошо. Плохо, что теперь в этом надо убедить Кайана.

— Это подделка, шадхар, — увереннее говорю я. — Но специалист тут вы, поэтому вам это и доказывать. Если, конечно, вы хотите найти настоящего преступника.

Он чуть наклоняется вперед, вглядываясь в мои глаза, словно замечая, что там, внутри, вовсе не юная аристократка в беде.

— Знаете, что я выучил за свою жизнь? В отчаянии — люди способны на самые отвратительные поступки. На предательства, на преступления…

— Или на каторжный труд, — возражаю я, глядя ему прямо в лицо. — Вы видите долги и ищете мотив для преступления. А я вижу долги и понимаю, почему мать работала до изнеможения, и что свело ее в могилу. Попробуйте, шадхар, возможно, это будет более эффективно.

Никто из нас не отводит взгляд. Воздух между нами словно густеет. Это не допрос, это дуэль. Он давит авторитетом, я — упрямством. И, кажется, мое упрямство его забавляет.

— У вас удивительная способность, — наконец произносит Кайан тихо. — Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?

— Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.

Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.

— Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?

— В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?

Шадхар качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.

— Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.

Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.

— Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? — язвлю я.

Но перед входом я невольно делаю полшага назад, чувствуя, как к горлу подкатывает иррациональная паника. Темнота в лаборатории густая, почти осязаемая. Шадхар, видимо, замечает мою заминку. С его пальцев срываются огоньки и влетают внутрь, разгоняя мрак. Я с облегчением выдыхаю и переступаю порог.

Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.

Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы.

Красиво. Пока не приглядишься.

На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то погромил или намеренно сломал — нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.

Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.

Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того, чтобы заменить, его концы связывали бечевкой. На одной из реторт — трещина, аккуратно заклеенная чем-то вроде смолы.

Мой отчим брезгливо сказал бы: “Баба, что с нее взять!” А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?

— Впечатляет, — одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. — Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.

Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.

— Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, — с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. — Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера — это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.

Я подковыриваю ее, цепляю ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня — и в его глазах появляется уважение.

Пробегаюсь взглядом по полупустым пыльным полкам, по паутине в углах и затертым ручкам шкафов. Внутри там тоже все не лучше. Банки с выцветшими этикетками, жестяные коробочки с порошками. И даты на них, которые совсем не радуют.

— Вытяжка из раковины золотистого моллюска… Срок годности… — читаю я этикетку и тяжело вздыхаю. — Просрочено. Порошок сушеной гадюки... закончился. Спирт... ну, хоть спирт есть, но осадок странный.

Как мама Элис умудрялась делать качественный продукт вот на этом? Из того, что было?

— Удивительно, — голос Кайана звучит задумчиво. Он стоит у стола с реактивами. — Если верить отчетам, ваша мать делала сложные составы. Обезболивающие, заживляющие.

— И что не так? — настораживаюсь я.

В журнале это тоже записано, но что, если отчим и тут что-то мог “подкорректировать”.

— Что здесь нет ни стандартных стабилизаторов, ни катализаторов…

Я хмурюсь. В журнале про это не было ни слова.

— Голь на выдумки хитра, — усмехаюсь я. — Когда от результата работы зависит жизнь твоя и близких людей, наверное, найдется выход.

— Или это просто талант, — Кайан задумчиво рассматривает пузырь из темно-коричневого стекла с притертой крышкой.

И в его интонации нет сарказма. Только задумчивое удивление. Он так умеет?

Понятия не имею, с чего тут начать: чтобы хоть что-то приличное сделать, надо перебрать все, вымыть, починить. И мне одной рук на это не хватит. Бенджи? Нет, для него у меня есть другое, гораздо более важное задание. Марта? Посмотрим…

Я подхожу к перекошенному прессу и на автомате тянусь к нему.

— Подзовите свой свет сюда, мне не видно, — прошу я, забывая о субординации.

Кайан хмыкает, но решает просто понаблюдать, и делает жест, от чего все его огоньки зависают вокруг нас. Я нахожу на столе отвертку с расщепленной ручкой. Если ослабить контргайку, выровнять вал и затянуть снова...

Я высовываю от старания кончик языка, терплю противный прогорклый запах смазки, но не отступаю, даже когда кажется, что у меня ничего не получится. Шадхар кладет свою ладонь поверх моей и чуть-чуть нажимает. Металл скрипит, сопротивляясь, но потом с щелчком встает на место. Рычаг теперь ходит плавно.

Только вот я не спешу поднять взгляд — настолько неожиданной и смущающей показалась помощь Кайана. И опять этот аромат.

— Вы не перестаете меня удивлять, неара Торн, — констатирует шадхар. — Нетипично для благородной леди. И слишком…

— Подозрительно? — заканчиваю за него я. — Почему это подозрительно для меня, но нормально для моей матери? Она же тут работала.

— Но вы починили то, что она не смогла, даже особенно не задумываясь о причинах проблемы, — возражает Кайан.

Журнал я ему пока не покажу. Сначала сама все изучу. И соотнесу с личным дневником.

В этот момент в углу лаборатории что-то хлопает, металлическая банка с грохотом падает, оттуда рассыпается труха от каких-то старых засушенных растений.

Мы с шадхаром оба вздрагиваем, оборачиваемся, и он тут же занимает боевую стойку.

На одной из верхних полок сидит Бродяга, рассеянно глядя на нас.

— Я умираю!

Глава 10

Мы вместе с шадхаром смотрим на этого наглеца и понимаем: врет. И не краснеет. В смысле даже не думает сделать вид, что ему стыдно.

— Неара Торн, вы все еще всерьез уверены, что это меховое недоразумение действительно вам нужно? — усмехается шадхар, не опуская руку с красным свечением вокруг пальцев.

— Да вот… Уже начинаю сомневаться, — отвечаю я.

— Как можно! — восклицает енот, прикладывая лапки к груди. — Все! Вы ранили меня в самое сердце! Теперь точно умираю. Бессердечные! Пока вы тут заигрываете друг с другом, я вынужден голодать, потому что Марта запретила до обеда!

— Бродяга! — я моментально вспыхиваю праведным гневом. — Может, и правда, воротник?

Кайан хмыкает, и этот звук удивительно похож на сдержанный смех.

— Мне не привыкать к тому, что все считают, что у меня нет сердца, — произносит шадхар. — Полагаю, ваше мохнатое наследие пытается донести, что Марта послала его за нами. Пришло время обеда.

— Слышала? Все-таки не совсем безнадежен! — вопит Бродяга и, не дожидаясь ответа шадхара, прыгает с полки прямо на плечо Кайана, оттуда на стол и пулей вылетает в арку.

Кайан замирает, стряхивая с безупречного камзола невидимую пылинку, оставленную лапой енота.

— Так вы не возражаете? — спрашивает шадхар.

— Против чего? — решаю уточнить я.

— Против нового полосатого воротника. Зиму в этом году обещают суровую, — замечает Кайан, но в глазах пляшут бесенята.

Он на мгновение мне кажется значительно моложе, как будто с него слетает маска, которую он привык носить, как будто внутри этого хмурого и вечно недовольного служаки все еще жив хулиганистый парнишка.

— Идемте, Элис, — Кайан возвращается к своему привычному выражению лица. — Не будем расстраивать Марту. И я хотел бы понять, что вы собираетесь делать, и насколько это будет мешать мне.

— А разве вам не мешает вообще все? — усмехаюсь я.

— Вы слишком хорошего обо мне мнения, — язвит шадхар.

Я иду за ним, чувствуя, как внутри разжимается пружина страха. Он даже умеет шутить! Ну и, в конце концов, помог с прессом. Может, и есть в нем что-то хорошее?

Обед тоже кстати: сытый аркан — это уже половина победы. А я уверена, что Марта готовит лучше меня и не будет ограничена только яичницей.

Шадхар приказал накрыть на кухне, за уже привычным столом, потому что столовая, которая успела выстудиться, не способствовала бы спокойному обеду — зубы бы стучали от холода, а не занимались пережевыванием пищи.

На кухне же уютно: через окна виден запущенный подъездной двор, припорошенный снегом, серая лента дороги и плотная стена хвойного леса, за которым туман скрывает горы. Именно там, среди них, как подсказывает мне память Элис, и находится один из ближайших разломов.

Гримспорт — прибрежный городок, перевалочный путь для тех, кто едет “обогащаться”, работать на шахтах у самого разлома. Все знают, что оттуда можно или вообще не вернуться, подцепив неизлечимую магическую лихорадку, или стать богачом. Только этим богатством сможешь наслаждаться недолго — работа в шахтах сокращает жизнь вдвое, а то и втрое.

Именно там добывают те самые эфиролиты, сердцевинные камни для артефактов, самый ценный товар в стране, и поэтому подлежащий контролю. Именно в его контрабанде обвиняют меня. Бред же! Девчонка, которой едва стукнуло восемнадцать и которая вообще ничего не знает о жизни, — и вдруг контрабандистка. Да ей мозгов бы не хватило!

А мне теперь надо, чтобы моих мне хватило разобраться во всем.

Марта суетится у плиты. Она смогла преобразить кухню для того, чтобы “господам было приятнее есть”. Я хотела ей ответить, что настолько голодна, что кружевная скатерть и идеально сервированный стол мне вообще погоды не делают, но… Потом присмотрелась и поняла, что делают.

Стало намного приятнее, по-домашнему тепло и душевно.

Бродяга сидит на высоком стуле у рабочего стола и что-то уже активно жует.