Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Глава 14

Марта настаивает на том, что должна приготовить ужин, и никакие мои уговоры на нее не действуют. Поэтому мы договариваемся, что она будет это делать по рецепту: чтобы приготовить ужин для шадхара возьми одного Бенджи… Ну и дальше роль дирижера и топ-менеджера в одном лице.

Думаю, они справятся.

В кабинет отца Элис я иду уже с боевым духом: поддержка Марты для меня сейчас будет неоценима. Она лучше всех знает поместье, время от времени все же помогала в лаборатории — хотя искренне старалась не лезть — и, самое главное, знает город и людей. В этом мне память Элис помочь не может.

Именно этот дух и помогает мне, когда мне снова приходится столкнуться лицом к лицу с шадхаром. При чем буквально.

Он стоит, возвышаясь надо мной и давая понять, что все рассказанное мной в кухне это хорошо, но он знает, что это ложь. Мне бы бояться его, но внутри все ярче разгорается огонек противостояния.

— Я здесь, потому что не люблю, когда мне лгут, — произносит шадхар, гипнотизируя меня, как удав кролика. — И еще меньше люблю, когда из меня пытаются сделать идиота.

Чувствую, как сердце сбивается с ритма, а потом начинает биться слишком часто.

— Так просто не будьте им, — говорю я, вздернув подбородок. — И давайте работать, зачем тратить время?

Язык мой — враг мой. Но отступать? Ни за что!

— Вы играете с огнем, неара Торн, — говорит этот наглый шадхар. — Но по поводу времени я с вами согласен. Темнеет рано.

Он прав: уже сейчас света не хватает даже рассмотреть ледяной блеск в глазах Кайана, а я собралась работать с определителями растений. Чем быстрее я пойму, что у меня из сырья, тем раньше я определюсь, какие лекарства смогу делать.

— Нет, с огнем я не играю, я сейчас за ним пойду, — говорю я и делаю шаг назад, словно выходя из состояния транса. — А то здесь не видно дальше носа.

Еще один шаг. Разворачиваюсь и собираюсь уже выйти из кабинета, но его горячие длинные пальцы смыкаются на моем запястье.

— Стойте, — говорит он. — Возьмите эфиролитовую лампу. А то подожжете мне здесь что-нибудь.

“Какая щедрость”, — чуть не слетает с моих губ, но я останавливаю себя.

— Спасибо, — говорю я. — Но как же вы?

— Я обойдусь магическими сопровождающими, — отвечает Кайан, и в воздухе над столом действительно вспыхивают уже знакомые световые огоньки.

Так вот как они называются. Конечно, зачем ему вообще нужны лампы и эфиролиты, когда есть магия!

Я молча забираю у него лампу. Мы на мгновение касаемся пальцами, и я краснею, как школьница. Хорошо все же, что здесь темно. Шадхар потирает виски и слегка морщится. Голова болит?

У дракона? Это фантастичнее, чем магия.

— Везет вам, драконам, — бурчу я, отступая в тень, туда, где Бенджи расставил горшки. — А нам, простым людям, приходится полагаться на масло, эфиролиты и остатки здравого смысла.

— Не завидуйте, Элис. У всего есть своя цена, — его голос звучит уже из-за спины, низкий, бархатный и опасный. — И иногда она выше, чем вы можете себе представить.

Я оборачиваюсь, чтобы понять, о чем он, но он уже делает вид, что меня нет. Ну и хорошо. У меня и без него дел достаточно.

Я ставлю лампу на ближайшую полку и смотрю на зеленый хаос, который нужно систематизировать. А чтобы систематизировать, надо сначала понять, что есть что и чем я обладаю.

Тянусь к книжному шкафу, благо он рядом, и вытаскиваю тяжелый том: “Флора Северного разлома”. Открываю книгу, вдыхая запах старой бумаги, и начинаю работать.

Что же… определителем пользоваться я умею, а тут, к счастью, ничего ново-магического в этом плане не придумали. Придвигаю к себе ближайший горшок.

В полумраке, разогнанном светом лампы, я вижу толстые, мясистые листья с зазубринами по краям. Здесь, в мире Элис, растение называется ледяным шипом, но оно слишком сильно напоминает алоэ. Разве что немного видоизмененное — голубого цвета и почти прозрачное.

Я провожу пальцем по листу. Растение обезвожено, но живо.

“Сок обладает мощным регенерирующим свойством, но при попадании на здоровую кожу вызывает онемение”, — гласит подпись под названием растения. По действию действительно похоже на алоэ.

И это прекрасные новости! Завтра с самого утра надо будет попробовать сделать экстракт для Марты. Да и в город продавать можно будет. Если найду способ.

Перехожу к следующему горшку: поникшее серое растение с фиолетовыми прожилками. Согласно книге — сонная лоза. Имеет запах, похожий на валериану. Ну и действует аналогично — как легкое седативное.

Сделаем спиртовую вытяжку. Учитывая, сколько нервов мне треплет один конкретный дракон, без нее у меня глаз дергаться начнет.

Я перебираю горшки один за другим. Ситуация, конечно, аховая, но не безнадежная. Из двадцати спасенных растений гарантированно выживут штук восемь. А это уже на восемь больше, чем можно было ожидать. Полуживая мята, соцветия календулы с семенами, что-то очень похожее на шалфей и бадан, пара магических растений, аналогов которым я не нашла, и еще одно… которое так и не смогла определить.

Оно не подходит ни под одно из имеющихся описаний. Я несколько раз проходила по цепочке, сравнивала жилкование, край листа и цвет. Нет в книге такого!

— Вы смотрите на это растение так, будто это самое интересное, что вы видели в своей жизни, — выводит меня из раздумий голос шадхара.

— Уж точно интереснее старых бумаг, — огрызаюсь я, громко захлопывая книгу.

— Я наблюдал за вами, — произносит он. — Если вы, как говорите, видели работу ваших родителей, то эти растения должны быть вам как родные. А кажется, будто вы видите их в первый раз. Мне кажется, я и то знал больше растений, чем вы.

“Когда кажется, креститься надо!” — снова удерживаю я фразу, едва не слетевшую с языка.

— Вам не кажется, шадхар, что вы уделяете моим скромным ботаническим изысканиям слишком много внимания? — парирую я, обхватывая пальцами ножку лампы. — Боитесь, что я найду ядовитое растение и подсыплю вам в чай?

Он откидывается на спинку кресла и потирает пальцами подбородок. Свет над ним уже не такой яркий, как был в начале. Почему? Чтобы было легче меня рассматривать?

— Яд — это вопрос дозировки, неара Торн. Вам ли этого не знать, — произносит шадхар.

— Именно поэтому он опасен в руках того, кто знает, как правильно рассчитать дозу, — отвечаю я. — Я закончила.

Кайан усмехается. Эта усмешка не добрая, она хищная, обещающая проблемы.

— Тогда идите, неара Торн, — он кивает на дверь. — И передайте Марте, что я ужинать сегодня не буду.

Я прохожу мимо Кайана, замечая, что он морщится и прикрывает глаза, когда свет от лампы попадает на него. Еще раз бросаю взгляд на тусклые магические сопровождающие.

В голове поселяется странное предположение, но… Всем в этом мире известно, что арканы не болеют. Это в их крови и их магии. Чушь.

Я ужинаю в одиночестве: Марта рано уходит спать, Бенджи занимается дровами, Бродяга, предатель, говорит, что у него одно очень важное дело и с тихим хлопком исчезает.

Впрочем, после всего этого дня тишина кажется мне подарком. Я ухожу к себе в спальню, подкидываю в камин дровишек и устраиваюсь в кровати с дневником матери Элис.

Глава 15

Огонь в камине потрескивает, но света от него точно не хватило бы для чтения. Так что предложение шадхара насчет эфиролитовой лампы действительно для меня очень полезное. И безопасное.

Я поудобнее устраиваюсь на подушках, поджимаю ноги и вчитываюсь в записи матери Элис. Большая часть — это просто какие-то небольшие события. Даже не каждый день.

В дневнике последние полгода жизни этой несчастной женщины, которая крутилась изо всех сил, пыталась сохранить себя и семью, но внутренне уже была раздавлена. Крауг не поднимал руку ни на нее, ни на Элис, он не требовал исполнения супружеского долга, но и не изменял открыто.

Но он играл. Сначала просто играл и спускал деньги. Потом начал пить. Его круг общения замкнулся на таких же азартных, как он, и тех, кто использовал их. Вторых, конечно, было мало, но именно они и приносили больше всего проблем.

Они давали возможность отыграться, но в итоге сдирали еще больше. Крауг так попался как минимум дважды. И это сильно ударило по и так шаткому положению семьи Торн.

Однажды один из кредиторов отчима даже предложил вернуть ему долг… отдав саму Элис.

“Я сегодня впервые готова была убить. Вальтер рассказал об этом “выгодном” предложении, когда я измельчала шип для экстракции. Чудо, что мой нож не оказался в его животе… Да простит меня Хранительница.

Элис… Моя Элис. Как же я боюсь за нее. Надо найти ей хорошего мужа и побыстрее отправить ее подальше. Только б мне здоровья хватило!”

У меня просто глаза на лоб лезут. Этому хмырю еще на такое наглости хватило? Какая же сволочь, этот Крауг. Вот прямо сейчас хочется взять какую-нибудь из медных сковородок Марты и пойти отомстить отчиму Элис.

Я даже ненадолго закрываю дневник, чтобы справиться с возмущением. Отвлекаюсь на то, чтобы подкинуть полено в камин, представляя, что это черная душа Крауга.

Откуда-то сверху доносится шуршание и звук, как будто кто-то по камню ногтями проводит. Даже вздрагиваю от неожиданности: может, птица случайно в дымоход залетела? Хотя что ей там делать?

Прислушиваюсь. Ничего, только потрескивание полена.

Постепенно от записи к записи почерк меняется. Сначала ровный, профессиональный, затем — дрожащий, с сильным нажимом, будто ей больно держать перо. А между строк появляется все больше отчаяния.

“Надо бы обучить Элис. Чтобы она могла уехать в город, если меня не станет. Она сможет пойти хотя бы в помощники к аптекарю.

Но где мне найти на это силы? Приступы участились. Сердце колотится где-то у горла, потом замирает”.

Элис сама толком не помнила, что было с матерью. Да, болела. Но чем и как? Просто как будто медленно угасала. А Элис была совсем оранжерейным цветком, который оберегали.

Хотя вон даже в промерзшей оранжерее что-то выжило. Думаю, и Элис бы справилась, если бы ей просто помогли.

“Сегодня даже подняться в спальню получилось с трудом. Задыхаюсь. Сама приготовила настойку из ландыша и боярышника, но она не помогает. Такое чувство, что тело перестало реагировать на привычные дозы. Придется увеличить концентрацию”.

Мать все же пыталась сама как-то справиться: она списывала все на плохую наследственность — у дядьки было слабое сердце. Надо будет в ее журнале поискать записи, что именно она себе готовила.

Закрываю дневник, убираю его под матрас и взбиваю себе подушку. Бродяги так и нет, хотя я думала, он вернется ко мне к вечеру — с ним все же теплее спать, хотя он и храпит.

Дела у него. Стоп. Меня словно осеняет, что у него могут быть за дела. И эта догадка мне не нравится!

Одновременно с моим озарением в стене с камином раздается новый шорох, а за ним — глухой, но очень выразительный звук. Словно мешок с картошкой рухнул на пол.

Финальным триумфальным аккордом оказывается грохот каминной решетки и громкое, раскатистое: “Апчхи!”

И тишина. Я должна заметить, она пугает больше, чем скрежет в дымоходе, потому что Бродяга — а у меня уже не осталось никаких сомнений, что это он, — приземлился в камине шадхара.

Секунда на осознание — и меня подкидывает с кровати, как пружиной.

— О, нет! — выдыхаю я, на ходу всовывая ноги в туфли и хватая со столика лампу.

Я вылетаю в коридор, даже не накинув шаль поверх ночной сорочки.

— Шадхар! Откройте! — барабаню я кулаком по дереву. — Это... это вопрос жизни и смерти! Вашей или енота — я еще не решила!

На мгновение мне даже кажется, что я не успела, и… все. Но потом замок щелкает, и дверь медленно, со скрипом открывается. Передо мной картина, достойная кисти художника: каминная решетка валяется на полу, кочерга отлетела в угол.

А посреди комнаты свет моего фонаря выхватывает из темноты две фигуры, и я не знаю, какая из них притягивает мой взгляд сильнее. Енот, почти сливающийся с черным облаком пыли, от которого пахнет копотью, гарью и мокрой шерстью.. Только глаза отражают свет эфиролитовой лампы.

Или Кайан…

В расстегнутой рубашке, снова босой, с растрепанными волосами, а на его лице... На его идеальном, аристократично бледном лице, прямо поперек лба и переносицы, красуется жирная полоса сажи. От него исходит резкий, терпкий запах адреналина и гнева, который перебивает даже запах гари. А в глазах плещется смесь боли, едва сдерживаемой ярости и… чего-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног.

Точно. Я же в сорочке. К счастью, плотной.

Если енота превратят в воротник — он виноват сам, но я хотя бы попытаюсь.

— Апчхи! — снова выдает Бродяга и виновато прикрывает нос лапами.

— Решили? — вкрадчиво переспрашивает шадхар.

Голос у него тихий, чуть хриплый, отзывающийся вибрацией в теле и отвлекающий все мысли на себя. Кайан прислоняется спиной к столбику кровати, как будто ему тяжело стоять. Но весь его вид просто кричит о том, что “он сильный и контролирует ситуацию”. Что-то ведь не то…

— Что? — переспрашиваю я.

— Вопрос чьей жизни перед нами стоит, — отвечает он.

— Да ладно, отпустите его. Вы же видите, он сам пострадал от своих действий. Может, это хотя бы он задумается, что стоит делать, а что — нет, — я улыбаюсь шадхару и перевожу взгляд на енота. — Бродяга, ты идиот.

— Я?! Идиот! — возмущается зверек, всплескивая лапами и раскидывая по сторонам сажу. — Я законный жилец! Я пришел возвращать свою собственность!

— Какую собственность? — усмехается Кайан, глядя на чумазое чудовище. — Камин?

— Комнату! И кровать! — тычет черным пальцем в сторону кровати Бродяга. — Я тут первый был, а ты меня выгнал!

Шадхар отталкивается от столбика и делает предупрежающий шаг к еноту.

— Бродяга! Ты с дуба рухнул? — шикаю я на наглого зверька.

— А что я? — продолжает с праведным гневом в голосе енот. — Он же поставил защиту на дверь. И даже на окно! Мне оставалась только крыша.

Кайан прикрывает глаза, трет пальцами переносицу и шумно выдыхает сквозь зубы.

— Неара Торн, заберите уже своего мохнатого идиота и покиньте мою комнату, — тихо, с нотой усталости произносит он. — Иначе я вынесу ему приговор за нападение на шадхара при исполнении и сразу же приведу его в исполнение.

Енот аж закашливается:

— Я не нападал! — он пятится к камину. — Я… Застрял! Вообще у вас тут дымоходы забитые! Вот!

Он лапками нащупывает что-то на полу и торжественно поднимает вверх кулек. Грязная обмотанная вокруг этого “чего-то” тряпка сползает, и оттуда появляется слабый сиреневатый свет. И вместе с эти в воздух врывается новый, совершенно чужеродный запах — сладковатый, как запах старинных чернил, и резко-свежий озона.

Шадхар меняется мгновенно. Во всем его теле появляется напряжение хищника, готового кинуться на жертву.

— Что это? — медленно, с физически ощутимой угрозой произносит он.

— Там был выступающий кирпичик, — отвечает Бродяга. — Из-за него я не мог пролезть. Я подковырнул когтем, он и вывалился. Я следом за ним…

Бормотание енота становится все тише, когда он сам смотрит на кулек и понимает, что у него в лапе.

Эфиролиты.

Глава 16

Время застывает. В груди разливается холодная пустота — только сейчас доходит, чем это всё может мне грозить. Бродяга, учуяв перемену, бросает эфиролиты. Камни с глухим стуком катятся по полу, а пушистый диверсант уже вжимается в мои лодыжки. В расширенных зрачках Кайана сиреневый свет кристаллов тонет, как в двух бездонных колодцах.

На лице шадхара появляется ледяная маска ищейки, идущей по следу. Только инстинкт, только цель. Любыми способами.

Он переводит взгляд с эфиролитов на меня, и я от неожиданности делаю шаг назад. Спина упирается в холодное дерево косяка, Бродяга прижимается к моим ногам.

Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя дышать ровнее.

Бежать? Глупо. С ним как с хищником нельзя показывать страх. Только получится ли у меня?

— Эфиролиты, — произносит вслух шадхар, его голос низкий, хриплый. — Дикие.

Он делает всего два шага ко мне, но оказывается слишком близко. Я вижу, как пульсирует жила на его шее, как сжимаются кулаки. Вижу, ободок вокруг его зрачка, который сейчас полыхает серебром.

Пальцы, вцепившиеся в ножку лампы, немеют и становятся чужими.

— В камине. Моей комнаты. Вы хоть понимаете, что это может значить для вас, неара Торн?

Понимаю, но очень смутно. Но и сдаваться я не собираюсь.

— Если бы я знала, что они там есть, — произношу я, но голос предательски дрожит, — разве позволила бы этому пушистому недоразумению соваться туда?

Еще один шаг, и я понимаю, что моя сорочка слишком тонкая. Я всей кожей чувствую холод в комнате и жар тела Кайана. Вижу каждую капельку пота на его ключицах, каждую крупицу сажи на обнаженной груди. В нос бьет его запах — терпкая хвоя и резкий, острый привкус металла.

Кайан останавливается почти вплотную ко мне, поднимает руку и всего лишь щелкает пальцами, а камни оказываются в его ладони. Его лицо на миг искажает судорога, губы плотно сжимаются.

Я вижу, как боль от контакта с диким эфиром волной проходит по его телу, но он лишь сильнее впивается пальцами в кристаллы, загоняя стон внутрь. Успеваю даже восхититься его железной волей.

— Глупость вашего питомца, конечно, не знает границ, — произносит Кайан, чуть склоняясь ко мне так, что теперь его дыхание обжигает мою кожу. — Но это же вы были против того, чтобы я ночевал в этой комнате. Не из-за этого ли подарка в камине?

— Не поэтому, — отвечаю я, не отстраняясь, не отводя взгляда. Прямо нос к носу с шадхаром. — Всего лишь хотела, чтобы вы спали в более-менее обжитой комнате.

— Вы пахнете страхом, — произносит он. — И… летними луговыми травами.

На его висках испарина, а под глазами даже в скудном освещении заметны тени. Он мне угрожает, он меня обвиняет, но…

— Шадхар, у вас болит голова? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Он резко отстраняется, словно я попала в его уязвимое место. Значит, точно болит. И это его мучает.

— Эфиролиты были найдены в вашем камине, — он отходит к камину, поднимает ткань и снова обматывает камни. — Да еще и в экранирующей материи: не удивительно, что я их не почувствовал. По закону — это ваша ответственность. Но я если я приобщу это к делу, оправдаться вам будет очень сложно.

Этим он как будто ставит меня на самый край пропасти, и только от него зависит, упаду ли я в нее.

Кайан больше не смотрит на меня. Он стягивает с себя рубашку, обнажая идеальный рельеф спины, и швыряет ее на спинку кресла.

— Вон отсюда, неара Торн. Оба. И если этот мохнатый диверсант еще раз приблизится к моей комнате, я сделаю из него чучело. Без предупреждения.

Я хватаю Бродягу за шкирку — вымажусь от него только так. Спешно выхожу из комнаты. И только уже в дверях, чувствуя безопасность порога, бросаю через плечо:

— Спокойной ночи, шадхар. Надеюсь, теперь вам будет спаться… спокойнее. И… вытрите лицо. Вы похожи на трубочиста.

Дверь захлопывается перед моим носом с сухим магическим щелчком. И я так и не понимаю, за кем осталось последнее слово.

— Эй, мне так не нравится! — верещит енот, пытаясь вырваться из моей хватки.

Наверное, он мог бы и магически это сделать: просто исчезнуть — и все. Но, наверное, совесть не позволяет. Если она у него, конечно, есть.

— А мне не нравится, когда меня подставляют, — цежу я, закрывая дверь в свою комнату. — Какого… Зачем ты туда полез, Бродяга?

Расцепляю пальцы, и упитанное тело енота шлепается на пол. Он обиженно трет ушибленное место:

— Я отстаиваю свое! — ворчит зверек.

— Ты не отстаиваешь, ты нарываешься, меховое недоразумение!

У меня внутри все кипит от возмущения, и в то же время начинает накатывать слабость после всплеска адреналина. Енот начинает медленно перемещаться к кровати, зная, что я не в том настроении, чтобы с радостью его там приютить.

— Даже не вздумай! — останавливаю его и едва удерживаюсь от того, чтобы не поймать за хвост. — Пока не отмоешься, чтобы даже не думал приближаться к моей постели.

Я вздыхаю, все же стаскиваю со спинки кровати свою шаль и, крепко завязав ее на себе, добываю в кухне тазик и кувшин с водой. Ставлю его у камина — все же там теплее будет, вода и так не кипяток. Сама ложусь спать — с меня достаточно приключений и нервотрепки.

Утро встречает солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между ставнями, и теплом енота в ногах. Зверек спит, зарывшись в одеяла с головой, и только кончик полосатого хвоста торчит наружу. Все же ему хватило мозгов и совести не забираться в кровать грязным или мокрым. Но я все равно на него обижена.

Камин давно погас, даже угли почти не тлеют, поэтому вылезать из-под одеял не спешу. Даю себе несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Эфиролиты в камине. В специальной материи. Значит, не просто так прятались — с гарантией, чтобы не нашли даже арканы, которые магию за версту учуять могут. А, значит, это не для того, чтобы подставить меня. Отчим хотел сохранить их для себя.

Это его доля с контрабанды, или он своровал? Тогда не удивительно, что Крауг так рвался в поместье. А у меня могут быть дополнительные проблемы еще и с тем, кто участвует в схеме контрабанды. Черт.

Заставляю себя встать, за что получаю недовольный взгляд енота. Игнорирую — из-за него я вообще полночи не спала. Быстро умываюсь оставшейся ледяной водой из кувшина — бодрит лучше любого кофе — и натягиваю свое рабочее платье. Шерсть колется, зато греет.

На кухне уже кипит жизнь. Причем в прямом смысле: в котле что-то булькает, на плите в сковороде что-то шкварчит, пахнет тушеной капустой и какой-то кашей.

Марта сидит за столом и чистит картофель. Она выглядит уставшей, видно, что рукой двигать больно, но и экономка — не неженка: морщится, но упорно продолжает. Хорошо, что наложили повязку, а то бы терлось сейчас о шерсть платья, пузыри бы гарантированно лопнули.

— Доброе утро, — я вхожу и присаживаюсь рядом. — Как рука?

— Терпимо, Элис. Благодаря вам. — Мы договорились, что она продолжит так обращаться ко мне. — Жжет меньше.

— Давай посмотрю.

Я забираю нож из руки Марты и расстегиваю манжет, аккуратно закатывая рукав. Экономка не сопротивляется, доверяет. И это радует.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

— Вы делаете все так уверенно... Словно всю жизнь этим занимались.

Пожимаю плечами и с улыбкой смотрю на экономку.

— Не совсем. Но кое-что в этом соображаю.

Возвращаюсь к руке Марты. Повязка на месте. Я приподнимаю край, заглядывая под нее. Воспаления нет, волдыри опали, не лопнув. Отлично.

— Сегодня постараюсь сделаю мазь из ледяного шипа, — говорю я. — Это должно облегчить боль и ускорить заживление. А сейчас я тебе помогу. Возражения не принимаются!

Я беру холодную, влажную картофелину. Земля забивается под ногти, вода из миски леденит пальцы, но это незатейливое дело успокаивает. Монотонный стук ножа, плеск воды, запах сырой земли.

— Шадхар уже позавтракал? — спрашиваю я, стараясь сделать вид, будто просто интересуюсь.

— Он встал еще до рассвета и ушел, — отвечает Марта.

— Не сказал, когда вернется?

Последняя картофелина с бульком улетает в миску, и я отхожу к раковине мыть руки. Экономка качает головой, а я позволяю себе понадеяться, что дракон решит погулять подольше.

В кухню через вторую дверь вваливается Бенджи с охапкой дров. От него пахнет морозом, свежими опилками и рабочим потом.

— О, неара Элис! — он как будто немного смущается, даже краснеет — или, может, это из-за мороза? — и сгружает дрова у входа в специальный короб.

— Доброе утро, Бенджи, — отвечаю ему с улыбкой. — Мне сегодня будет очень нужна твоя помощь.

— Я готов! Хоть горы двигать! — он отряхивает щепки с куртки.

Потом мнется у порога, стаскивает с себя шапку, засовывая в карман. А потом делает три огромных шага ко мне и лезет рукой за шиворот, доставая оттуда красивый красный цветок с серебристыми прожилками. Он протягивает его мне с такой надеждой и искренностью в глазах, что я не могу не взять.