Свидетель Бездны
- -
- 100%
- +
С этими словами двери лифта снова открылись, приглашая меня уйти. Я вышел из Башни, чувствуя странное облегчение — по крайней мере, у меня была отсрочка.
Следующие часы я провёл, блуждая по улицам города, скрываясь от групп «людей», которые, как я понял, действительно искали меня. Я наблюдал за местными жителями, пытаясь понять структуру этого общества.
Я свернул в боковую улочку и сразу почувствовал изменение атмосферы. Здания стали ниже, свет тусклее. Существа, встречавшиеся мне навстречу, избегали смотреть в глаза — их формы были искажены, а надорванным голосом они что-то завывали, словно их души несли на себе тяжёлый груз.
В одном из дворов я увидел группу фигур, склонившихся над чем-то. Они шептались между собой, их голоса сливались в неразборчивое бормотание. Когда один из них заметил меня, все разом обернулись — их лица были пусты, как маски.
Я поспешно ушёл оттуда, направившись к более освещённым кварталам. Там существа ходили прямо, их одежда была опрятной, движения уверенными. Но и здесь я чувствовал себя чужим — мой костлявый облик выделялся среди их почти человеческих форм.
На небольшой площади я заметил группу существ с крыльями, светящимися неземным светом. Они парили над толпой, иногда спускаясь, чтобы заговорить с кем-то из обитателей. Судя по реакции окружающих, эти крылатые существа пользовались особым уважением, но основанным скорее на страхе, покорствуя. Эти взгляды были мне хорошо знакомы.
— Это Каратели, — раздался голос рядом со мной. Я обернулся и увидел маленькую фигуру, похожую на ребёнка, но с глазами, в которых читалась вековая мудрость. — Они следят за порядком. Им доступны все уровни Башни, даже те, куда обычным душам входа нет.
— Кто ты? — спросил я, немного озадаченный неожиданным собеседником.
— Никто особенный. Просто душа, которая здесь уже давно, — ответило существо с улыбкой. — В отличие от тебя. Ты новенький, и не просто новенький — ты тот, о ком говорит весь город.
— И что же они говорят? — я постарался, чтобы мой голос звучал безразлично, хотя внутри нарастало беспокойство.
— Говорят, что прибыл тиран, чья душа настолько искажена, что приняла форму иссушенной смерти, — существо указало на мерцающее пламя между моими рёбрами. — А ещё говорят, что ты не принимаешь свою судьбу, и это делает тебя опасным.
Я оглянулся, заметив, что наш разговор привлёк внимание. Несколько существ указывали в мою сторону, а одно из крылатых созданий изменило направление своего полёта, приближаясь к нам.
— Тебе лучше уйти, — прошептал мой маленький собеседник. — Они ещё не готовы к встрече с тобой, а ты — с ними.
Я не стал спорить и быстро скрылся в ближайшем переулке, чувствуя, как изумрудное пламя в груди разгорается от смешанных эмоций.
Бродя по городу, я начал замечать знакомые символы на вывесках и зданиях — те же самые, что я видел на свалке. На одной из стен было написано подобием краски: «Набор на интенсив по проработке своих грехов. Думайте о будущем!», а рядом висело объявление более опрятное: «Личный психолог. Поможем проработать страхи!». Короче, качество чтения тут пока так себе.
Отражаясь в витрине одного из зданий, я вновь увидел свой облик: расколотый череп с кристаллическими наростами, пустые глазницы с янтарным свечением. Мой вид вызывал страх и отвращение, но в то же время было в нём что-то... правильное. Как будто именно таким я и должен был стать.
«Внешность, отражающая внутреннюю суть», — вспомнились слова Проводника.
Я вдруг понял, что меня ждёт в этом мире. Не прощение, не искупление, и даже не наказание.
Я радостно оскалился, если можно это так назвать. Это шанс, мой второй шанс. Интересно, как выглядит Бог?..
Я был лидером, политиком, стратегом. И даже здесь, в этом загробном мире, я не собирался быть пассивной жертвой обстоятельств. Если мне предстоит встретиться с последствиями моих действий, я сделаю это на своих условиях. Если этот мир устроен иерархически, значит, здесь тоже есть власть, которую можно получить. Если здесь есть правила, значит, их можно изучить и использовать.
Глядя на Башню, возвышающуюся над городом, я почувствовал странное воодушевление. Это было новое начало. Не того пути, который я ожидал, но всё же — начало.
— Вот ты где, — раздался голос за моей спиной. Я обернулся и увидел одного из крылатых Наблюдателей, который первым меня встретил. — Он ждёт тебя...
Теперь я заметил, что его крылья были оборваны и кое-где с дырками, а матовость была более выцветшей, чем у других. Я выпрямился, встречая его взгляд без страха.
— Интересно, — ответил я, чувствуя, как пламя в моей груди разгорается ярче. — Ведите.
Я не знал, что ждёт меня впереди, но был уверен в одном: даже здесь, в мире мёртвых, я не стану покорным наблюдателем своей судьбы. Я буду тем, кем всегда был — человеком, который сам выбирает свой путь.
Даже если этот путь ведёт через огонь и новые жертвы. Хотя, честно говоря, после политической карьеры это не так уж страшно.
Глава 3 - Встреча с прошлым
Крылатый Наблюдатель повел меня от Башни боковым проходом. Потрепанные крылья волочились по земле, оставляя серебристые следы.
— Кстати, меня зовут Вильгельм, — бросил он небрежно. — Не самое ангельское имя, согласен. Я вылетел из официальной должности за... творческий подход к обязанностям.
— Что ты натворил?
Он окинул меня взглядом.
— Посмотри на себя в зеркало. Впрочем, ты уже видел результат. — Он остановился возле небольшой площади. — Скажи, тебя интересует местная специфика смерти?
Я замедлил шаг.
— В смысле?
— Можно ли здесь умереть повторно. И что из этого выходит. — Он достал из-под плаща старый револьвер — явно из моего мира, здесь выглядевший как музейный экспонат. — Хочешь эксперимент?
Мой взгляд скользнул по площади. Несколько душ неспешно бродили, обсуждая что-то на незнакомом языке. Обычные мертвецы, занятые своими призрачными делами.
— Практический урок анатомии? — В голосе прозвучали старые нотки. — Кого берем?
Вильгельм указал на мужчину средних лет в поношенном костюме, изучавшего витрину несуществующего магазина.
— Рядовая душа. Никого не жалко.
Я взял револьвер. Холодный металл лег в руку как старый друг. Знакомый вес, знакомый баланс. В прежней жизни убивать приходилось часто — сначала лично, потом приказами. И то, и другое всегда приносило странное удовлетворение.
Подтекающее чувство поднялось откуда-то из глубины — как будто проснулся спящий инстинкт.
Я поднял оружие. Прицелился.
— Ничего личного, — пробормотал и нажал курок.
Пуля вошла в затылок. Мужчина рухнул беззвучно, его форма замерцала и растворилась. Остальные души даже не обратили внимания.
Хрустнул шеей. Движение получилось естественным, как дыхание.
— Неплохо, — одобрил Вильгельм, пряча револьвер. — Рука не забыла. Теперь слушай внимательно: здесь души не исчезают окончательно. Когда их «убивают», они попадают на верхние этажи Башни. Там... эксперты изучают их состояние.
— И?
— Обычно стирают память и отправляют на перерождение. Чистый лист в новом теле. — Мы двинулись по узким переулкам. — Хотя некоторых задерживают подольше. Проблемные случаи.
Несколько поворотов — и мы оказались перед входом в черный коридор. Стены здесь были из другого материала, словно вырезанные из живой тьмы.
— Дальше сам, — сказал Вильгельм, указывая на простую деревянную дверь в конце коридора. — Удачи... хотя сомневаюсь, что поможет.
***
Коридор поглощал свет. Тьма обволакивала, как густая жидкость. Дверь оказалась обычной — без украшений, даже лака не было. Толкнул — и вошел.
Дежавю ударило так сильно, что изумрудное пламя в груди дрогнуло.
Моя старая комната. Из времен мафии, когда я только начинал путь наверх. Тот же потертый диван, стол с царапинами от ножа, те же жалюзи. Даже запах — табак, кожа и что-то еще, что мгновенно отбросило на двадцать лет назад.
В углу завертелся водоворот тьмы и серебра. Воздух завибрировал.
Я знал, кто появится.
Из водоворота материализовалась знакомая фигура. Высокая, элегантная, дорогой костюм. Лицо почти такое же, как в памяти, но взгляд изменился — стал... мягче? Человечнее?
— Ник.
— Привет, мальчик. — Голос абсолютно тот же. — Неплохо выглядишь. Костлявенько, но стильно.
Я замер в дверном проеме. Что-то в его лице было не так — слишком понимающее выражение, слишком спокойное.
— Ты организовал встречу. Зачем?
— Любопытство. — Он налил воды из графина, которого секунду назад не было. — Хотел посмотреть на человека, который меня убил. И на сына, которого потерял.
Наконец вошел, но не сел.
— Я не твой сын.
— Нет. — Кивок. — Сын не воткнул бы пулю в голову. Хотя... может, и воткнул бы.
— Чисто, профессионально, — уточнил я.
— Да. — В голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Я плохо разбирался в отцовстве...
Повисла тишина. Я сжал кулаки — сжимать было нечего, но жест остался.
— Ждешь извинений?
— А тебе легче станет?
— Нет. — Руки дрожали. Я хотел сказать это проклятое «прости», но гордость не пускала.
— Тогда объясни. Почему.
— Право знать? — Я сел на край кресла, готовый вскочить. — Ты лишил меня всех прав, когда сделал своим оружием!
Эта обида вспыхнула неожиданно, из какой-то глубины, которую я предпочитал не трогать.
— Я сделал тебя сильным...
— Монстром! — Крик отразился эхом.
Он не дрогнул.
— И монстр сожалеет о том, что убил создателя?
— Чему ты меня учил? Что цель оправдывает средства. Что чужая жизнь ничего не стоит. Что доверие — слабость.
— Я учил выживать.
Я резко встал, но он поднял руку.
— Сядь. Давай расставим все точки.
Я опустился обратно.
— Ты не понимал. Для тебя я был проектом. Ты воспитал идеального убийцу, а потом удивлялся, что он способен убить и создателя.
Ник долго молчал, вертя стакан.
— Может, ты прав. Может, я создал монстра. — Он встал, подошел к окну. За стеклом простирался туманный мир — ни живой, ни мертвый. — Знаешь, что я понял, умерев?
— Что?
— Самые важные уроки так и не преподал. — Голос стал тише. — Как прощать. Как любить. Как оставаться человеком.
Учитель отпил воды. Рука дрожала.
— Самое больное? Я гордился тобой. Даже умирая. Удар был безупречным.
— Заткнись!
Вскочил, опрокинув кресло.
— Вот теперь проявляешь эмоции. — Печальная улыбка. — Жаль, что раньше не понимал... А когда захотел показать по-другому, было поздно.
Тяжело дышал. Поставил кресло, сел.
— Хочешь правду? Убил не потому, что сделал монстром. Убил, потому что любил. А ты... изменился. Перестал быть тем, кого знал.
Ник опустил голову.
— Не умел любить. Но хотел научить тебя... Из меня тоже когда-то сделали оружие.
— Не оправдание.
— Нет. Объяснение.
Тишина. Наконец он поднял глаза.
— Что теперь? Убьешь снова?
Покачал головой.
— Раскаиваешься?
— Сам как думаешь?
— Сожалею, что мы не смогли стать... семьей. Настоящей.
— Да. — Почти шепот. — Я тоже.
***
Стена растворилась, открывая проход в уютный бар. Дерево, приглушенный свет, полки с бутылками — только вместо алкоголя светящиеся жидкости всех цветов.
— Раз встретились, — сказал Ник, поднимаясь, — продолжим в более располагающей обстановке?
Точная копия нашего старого места. Камин, кожаные кресла, тихий джаз — под который планировались убийства и строились империи. Теперь его играли безликие тени.
— Расскажи о карьере, — Ник устроился в кресле, налил синюю пузырящуюся жидкость. — Слышал, неплохо устроился.
— Неплохо — мягко сказано. — Взял изумрудную жидкость, цвета пламени в груди. — Президент. Двадцать лет у власти. Контроль над половиной континента.
— Впечатляет. И как такая жизнь?
— Скучно. — Отпил. Вкус забытых воспоминаний и нереализованных возможностей. — Когда есть все, остается только поддерживать порядок. Никакого азарта.
— А жертвы? — Голос стал серьезнее. — Их было немало.
— Цена прогресса. — Пожал плечами. — Сам учил: нельзя сделать омлет, не разбив яиц.
— Сколько яиц?
— Миллион. Может, два. В основном препятствия для реформ.
Долгое молчание.
— Для тебя люди так и остались цифрами, — Ник поставил стакан со стуком. — За все годы ни разу не подумал о них как о людях?
— И что с того? — Звучало увереннее, чем чувствовалось. — Каждый мог выбрать. Просто не захотел.
— А если отказывались?
— Получали по заслугам.
— Думал о их семьях? Что чувствовали после?
Открыл рот для отрицания, но вспомнил плачущих людей над гробом Ника. Как та женщина держала фотографию дрожащими руками.
— Это... непродуктивные мысли.
Ник рассмеялся горько.
— Боже, я действительно создал монстра. И узнаю свои уроки в твоих словах.
— Твои уроки были правильными. — Наклонился вперед. — Слабость — грех. Колебания — смерть. Единственный способ изменить мир — заставить.
— Вот чего не понимал: сила без сострадания — просто разрушение. Лидер без любви к людям — тиран.
— Красивые слова. Толк?
— Толк в том, что понял: все достижения, вся империя ничего не стоили. Построены на страхе и крови.
— Зато эффективно. — Тоже встал. — Страна процветала. Экономика росла, преступность падала.
— Те, кто выжил.
— Именно.
Стояли друг напротив друга. Между нами пролегла пропасть — не смерть, не годы. Идеология.
— Ты изменился.
— А ты — нет. В этом трагедия.
— Не трагедия. Последовательность. Я остался верен урокам.
— Худшим урокам. — Грустная улыбка. — А важные не усвоил.
— Какие? — Раздражение пробивалось сквозь контроль. — Учил быть сильным, лидером, принимать трудные решения!
— Учил выживать среди хищников. Забыл научить оставаться человеком.
— Человечность — роскошь для лидеров.
— Человечность — единственное, что отличает лидера от тирана.
Залпом допил напиток, швырнул стакан в камин. Мелодичный звон, изумрудные осколки в пламени.
— Значит, я тиран. И что? Будешь читать лекции?
— Нет. Скажу правду, которую должен был сказать давно.
— И какую?
— Что горжусь тобой. — Тихо. — И одновременно раскаиваюсь в том, кем стал.
Слова ударили больнее обвинений.
— Гордишься убийцей миллионов?
— Горжусь мальчиком, который выжил. Из ничего создал империю. Никогда не сдавался. — Подошел ближе. — Боюсь человека, который забыл, зачем стоит жить.
— Живу ради контроля. Ради возможности формировать мир.
— А ради кого?
Вопрос повис в воздухе. Рот открылся, но слова не шли. Почему этот простой вопрос казался сложнее всех остальных?
— Ради... — Пауза затянулась. — Идеи совершенного мира.
— Чьей идеи?
— Моей. — Слишком быстрый ответ. Слишком резкий.
— Кто ты такой, чтобы решать?
— Тот, у кого есть сила!
— Сила — не право. Сила — ответственность.
— Философия мертвеца. — Повернулся к выходу. — Забавно, но бесполезно.
— Подожди. — Схватил за руку. Прикосновение теплое, живое. — Скажи одно: принимая решения, отправляя на смерть — думал о жертвах?
Вырвал руку.
— Непродуктивные мысли.
— Человеческие мысли.
— Человечность... — Запнулся. Черт, зачем заставляет об этом думать? — Роскошь.
— Или единственное, что отличает от животных?
Снова тишина. Треск огня, меланхоличный джаз, мерцание осколков.
— Самое страшное? — сказал Ник. — Все еще люблю. Как сына, которого не было. Поэтому больно видеть, во что превратился.
— А мне больно видеть, во что превратился ты. Слабым. Жалким.
— Возможно. Но сплю спокойно. А ты?
Вопрос остался без ответа. Хотелось соврать, но ложь не шла с языка. Молчание затягивалось.
— Мне пора. — Повернулся к выходу быстрее, чем следовало.
— Это не конец разговора.
— Для меня — конец. — Хотя надеялся на обратное. Проклятая психика.
***
В коридоре ждал Вильгельм, изучающий потрепанные перья.
— Трогательная встреча?
— Поучительная. Теперь знаю — даже здесь люди остаются слабыми.
— Или находят силы признать ошибки.
— Тоже слабость.
Пожал плечами.
— Добро пожаловать в мир сильных. — Указал на черный коридор впереди. — Дальше интереснее.
Шли по коридору, а я размышлял о встрече. Ник изменился — стал мягче, человечнее. Но это только подтвердило правоту. Смерть сделала его слабым.
А я остался верен себе. Даже здесь не собираюсь каяться.
Игра только начинается.
Глава 4 - Убогое место
Мы вышли из темного переулка на улицу. Под ногами грязь, вокруг серые цвета. Отвратительно. Меня уже не заботит, насколько я заметен, настроение все равно говно. Воздух на улице был тяжёлым, пропитанным смесью гари и сырости. Ещё и этот недо-немец решил плестись сзади.
— Куда дальше, невероятный гид? — язвительно спросил я, параллельно оглядываясь по сторонам. Моё внимание привлекло интересное мероприятие.
Двое бродяг копошились у мусорного контейнера. Их движения были резкими и непредсказуемыми. Было не сложно понять, что руки давно окоченели от холода асфальта, а нервы в этой атмосфере вышли на прогулку и не вернулись.
Выглядели они довольно естественно и по стилю: оборванная накидка поверх свитеров, которые годами копились послойно и создавали неповторимую гармонию запахов. Шапка, будто её обстреляли солью - столько дыр, а вместо нормально обуви носки под цвет грязи, базовые штаны с заплатками. Приличное количество волос по всему открытому телу, которые естественно закрывали проблески кожи за слоями грязи и копоти. Зато глаза показывали неудержимый азарт от того, что перед глазами впервые за долгое время кто-то выкинул так много еды. Это было довольно интересно наблюдать со стороны.
Один из них, тощий парень с провалившимися щеками, нащупал что-то особенно съедобное и торопливо сунул находку в карман. Торопливо огляделся на случай непредвиденной опасности с нездоровым блеском в глазах.
Я наблюдал за этой сценой и быстро отошел за угол, чувствуя, как внутри нарастает знакомая тяжесть. Слова Ника всё ещё звенели в ушах — про человечность, нравственность. Хотелось доказать ему неправоту. Или себе. Или всем сразу.
Подгадав момент, я незаметно, как в старину, подошел пока они были сосредоточены на своём, достал из кармана этого бродяги его кусок еды — подобие картошки в мундире, и швырнул его за угол здания. Неожиданно звук удара тупого предмета о стену прозвучал как выстрел в слабых шуршаниях переулка.
Тощий парень сразу же нырнул рукой в карман. Его лицо исказилось от ужаса, затем от ярости. Глаза, налитые кровью, впились во второго — грязного старика, или его подобие с тремя глазами, с дрожащими руками-клешнями, которые были все потерты и сильно деформированы, показывая долгую «жизнь».
— Где. Моя. Еда. Проклятый ты старикашка!? — голос первого был хриплым, полным нескрываемой злобы. Проступили его желтые зубы, которые больше напоминали акульи.
— Я не трогал, — старик попятился, поднимая конечности. Во взгляде не читалась ни капля страха, только смирившиеся и понимающие глаза. Три глаза… — Клянусь, не трогал. Хоть убей, в конце концов!
Тощий оскалился ещё сильнее.
Но вместо удара неожиданно проступили слёзы, он разрыдался.
Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью. Он быстро пытался их убрать и ещё больше размазывал по щекам грязь.
— Блядь! Прости, прости пожалуйста! Я… Я не хотел я на тебя так! Ха-а… Ты же знаешь, наверное, опять померещилось. На таблетки от глюков не хватает, — всхлипывал он. — Они снова начались, понимаешь? Они снова придут...
Старик молча, с каким-то немым пониманием, протянул ему половину своей корки. На его лице растянулась усталая, но искренняя улыбка — та, что появляется только у людей, познавших настоящую боль. Первый бомж тоже улыбнулся в ответ, пытаясь прекратить плакать, только как будто уже по другой причине. Так посмотрели друг на друга, с таким выражением лица…
Во мне что-то перевернулось. Настроение качнулось ещё сильнее. Этот мир такая дыра, полная хуйня! Да… Мышцы лица (если бы они ещё у меня были) напряглись. Я почувствовал, как сжимаются кулаки, почти ломая мои выглядывающие кости.
Мы с Вильгельмом стояли в отдалении, и всё это время он не произнёс ни слова. Просто наблюдал то за ними, то смотря на меня, как статуя. Даже тошно предположить, что он там себе надумал.
— Чё, блять, молчишь? — спросил я, не отрывая взгляда от сцены перед нами.
— Часто слова бессильны, — ответил он спокойно и отстранённо. Его взгляд перестал что-либо выражать и фокусироваться. — Лучше наблюдать со стороны.
Я обернулся к нему, и решил оценивающим взглядом осмотреть. Дорогой костюм со специальными вырезами для крыльев, но с проглядывающими потёртостями, особенно в руках, современные туфли, через плечо ремень с кобурой и револьвером из серебра, черные запонки, предположительно из остывшей лавы, если тут такая есть — на фоне этой нищеты перед нами, он выделялся из общей картины.
— Ты выглядишь довольно богато для человека, который любит наблюдать за страданиями.
Вильгельм усмехнулся, но в его глазах не было веселья.
— Я владелец собственного картеля, как-никак. Не вдаваясь в подробности, всё просто — добываем информацию и продаём её тем, кто готов платить. В этом мире информация такая же по ценности, как и везде. Как сказали бы другие: дороже золота, а золото дороже жизни.
— Очень интересно слушать эту нудь, ты как давно вообще сдох, дед? Расскажи про Нижний этаж, это хоть полезней будет.
Вместо ответа он жестом указал на чёрное авто, появившееся из ниоткуда неподалёку. Автомобиль был слишком новым для этих мест, слишком выделяющимся, специально на показ.
— Садись, — сказал Вильгельм, доставая ключи. — Устроим тебе ознакомительный объезд. Некоторые вещи лучше увидеть своими глазами.
Я ещё раз взглянул на двух бродяг. Они сидели рядом на корточках, деля между собой крошки. В их движениях была какая-то первобытная нежность — та, что рождается только в самом аду.
Паршиво всё-таки. Не люблю эти контрасты чертовы.
Дверца щёлкнула, и я шагнул внутрь…
***
Машина скользит между домами, где кирпичная кладка викторианской эпохи соседствует с модерновыми особняками начала двадцатого века. Их резные наличники, балконы с коваными решетками и мансардные окна чудом сохранились. Но город словно пережил обстрел из невидимого орудия. Часть фасада доходного дома обрезана идеально ровно, и в воздухе мерцает его призрачный остаток — полупрозрачные стены, тающие лестницы, комнаты, набитые мебелью и фотографиями, которые больше нельзя потрогать. Рядом стоит целехонький особняк в стиле ампир, его колонны и фронтон нетронуты, но из окон смотрит такая пустота, что хочется отвести взгляд.
Небо затянуто бесконечным потоком облаков — они ползут друг за другом серой массой, не оставляя солнцу ни единого просвета. Свет сочится откуда-то сверху рассеянно и безнадежно, окрашивая все в тона старой фотографии. Взгляд невольно скользит вверх — над крышами парят островки земли, словно кто-то разорвал реальность на куски и небрежно подвесил.
На карнизах и водостоках сидят птицы — не голуби, а что-то более зловещее. Черные, с непропорционально большими клювами, они поворачивают головы синхронно, следя за каждым движением внизу. Кажется, что стоит лишь замешкаться и они спикируют вниз стаей, чтобы растерзать. Одна из них взмахивает крыльями и перелетает на другой дом, её тень на мгновение накрывает лобовое стекло машины холодным пятном.
На мостовой между трещин в асфальте бегают крысы размером с кошек, их шерсть отливает неестественным металлическим блеском. Они не убегают от машины, а наоборот — выбегают на дорогу, словно проверяя, достаточно ли быстро едешь, чтобы они не успели вцепиться в колеса.
На одном из островов высится готическая башня, на другом — православная часовня с покосившимся куполом. Архитектурный бред, который каким-то образом обретает смысл в этом мире.
Туман ползет по улице, достигая колен редких прохожих, превращая нижнюю часть города в призрачное болото. Сквозь эту пелену пробиваются стебли растений — не земных, а чужих, неправильных. Цветок размером с голову человека медленно поворачивается вслед за машиной, его лепестки переливаются цветами, для которых нет названий, а пестик переполнен глазными яблоками. Плющ с листьями, напоминающими человеческие ладони, обвивает фонарный столб, и кажется, что он шепчет что-то на забытом языке.
Люди... если это вообще можно назвать людьми. На ступенях небольшого дома с вывеской, гласящей «Аптека», с разбитой табличкой сидит человек-осьминог в засаленном сюртуке — его лицо заполнено разными склизкими щупальцами так, что не видно ни рта, ни носа, а руки слишком длинные, пальцы тонкие с дополнительными суставами. Он что-то шепчет себе под нос, покачиваясь взад-вперед.