Свидетель Бездны

Ткани впитывали в себя шёпот людей, стоящих вокруг алтаря. Их тени, вытянутые и искривлённые огнём, казались живыми — будто сами принимали участие в ритуале.

В центре комнаты возвышался массивный алтарь из чёрного камня, испещрённого рунными бороздами. Кровь, пролившаяся на его поверхность, стекала по желобам и медленно капала в чашу у подножия. Запах свежей крови перебивал даже удушающий аромат ладана.

Жертва — бледный мужчина с выколотыми глазами — была распята на алтаре кожаными ремнями, впившимися в руки и лодыжки. Его губы едва шевелились, из горла вырывался хрип, но окружившие его словно не слышали.

— Мы очищаем тебя страданием, — произнесла главная жрица, стоящая прямо за алтарём. Её голос, несмотря на изящество, был гулким, как в пустой колодезной шахте.

Она была облачена в длинный ритуальный плащ, пропитанный кровью. В одной руке держала кинжал с зазубренным лезвием, в другой — странный жезл пастельных цветов с железным наконечником.

С обеих сторон алтаря стояли кованые стойки с инструментами пыток. Некоторые уже использовались: на пол капала кровь с раскалённых клещей, пахло прижжённой плотью. По углам висели стилизованные фарфоровые блюдца с медовыми свечами и благовониями — попытка перебить запах.

Другой человек провёл лезвием по руке мужчины. Тот дёрнулся, но ремни не позволили даже согнуться. Кровь быстро наполнила тонкий резной канал и потекла к чаше, которая уже была наполовину полна.

Люди начали шептать — слова их молитвы звучали как гул множества насекомых. Каменные руны на полу вспыхнули красным, линии ритуального круга засияли слабым светом, словно напитавшись жизнью жертвы.

Жрица подняла голову и взглянула на одного из мужчин, стоящего на коленях. Тот смотрел в ответ пустыми светящимися глазами.

— Свет принимает его.

Она вонзила кинжал в грудь мужчины — глубоко и резко. Крик, вырвавшийся изо рта жертвы, захлебнулся в собственной крови. Ритуальный круг засиял ярче, а тени, отбрасываемые лампами, будто оторвались от своих хозяев, извиваясь по стенам как живые.

Шёпот стал громче, и яма ответила низким, утробным звуком.

Крик жертвы затих, оборвавшись на последнем хриплом всхлипе. Его тело дрогнуло, вытянулось в последней судороге и обмякло — руки бессильно провисли в ремнях.

Кровь всё ещё стекала по желобам в чашу, наполняя её до краёв. Запах сырой, горячей плоти смешивался с ароматом ладана, от которого кружилась голова.

Жрица подняла чашу обеими руками, словно священный сосуд, и повернулась к человеку, стоявшему на коленях у подножия алтаря.

Тот дрожал, хотя не смел поднять головы. Его длинные волосы свисали вперёд, скрывая лицо. Капли крови, стекающие с чаши, падали прямо перед ним на каменный пол, оставляя густые пятна.

— Эдгар, сын этого человека, — голос жрицы звучал как приговор, — ты пришёл очиститься от поедающей тебя Тьмы и стать истинным сосудом Света.

Эдгар поднял взгляд. Его глаза были красными от слёз, но он не плакал. Он смотрел на тело, что всё ещё висело на алтаре — это был его отец.

Когда-то сильный, упрямый человек, который учил его держать меч и смеялся над этими безумцами. Но теперь он лишь безжизненная оболочка, жертва, принесённая во имя Бога и его Света.

— Пей, — она протянула чашу. — С этого момента ты не сын своего отца. Ты мой, сын Света и Бога. Его кровь заменит твою.

Люди, стоящие в круге, начали бить в различные инструменты и издавать непонятные звуки. Их действия сливались в протяжный гул, от которого стены словно вибрировали.

Эдгар протянул руки. Они больше не тряслись — он взял чашу. Горячая, почти кипящая кровь плеснулась и окрасила его пальцы. Он прижал сосуд к губам.

Запах был невыносимым. Тёплая жидкость, тягучая и солёная, потекла в рот, и он чуть не выплюнул её обратно. Но взгляды новой семьи прожигали его. А Мать смотрела сверху вниз, словно судья, готовый вынести приговор.

Эдгар зажмурился и сделал несколько больших глотков.

Тело отца качнулось в ремнях, будто в последнем обвинении. Но он продолжил пить.

Когда он отнял чашу от губ, жрица удовлетворённо кивнула.

— Он принят. Очищен от Тьмы. Теперь ты один из Очей Света.

Ритуальный круг вспыхнул ярче, линии начали пульсировать красным светом. Внезапно пол под алтарём дрогнул, и из глубокой ямы в углу донёсся протяжный низкий гул — будто сам храм вздохнул. Тени на стенах начали извиваться быстрее, приобретая очертания когтей и ртов.

Эдгар опустил чашу. Его руки не тряслись, в глазах читалось спокойствие. Он ощущал, как кровь отца обжигает его изнутри, словно выжигая всё злое, что в нём осталось.

В яме что-то зашевелилось. На миг показалось, что в темноте мелькнуло огромное око.

Мать подошла ближе и элегантным движением руки подняла его лицо за подбородок, наклонилась над ним, как мать над заболевшим ребёнком. Лицо жрицы было мягким, почти добрым — улыбка, чуть склонённая голова, пальцы, ласково касающиеся волос.

— Ты больше не будешь плакать, — прошептала она тихо, почти убаюкивающе. — Я заберу всю твою боль.

Жезл уже был раскалён и готов к применению.

*Шиии-х*

В комнате отчётливо слышался звук обжигаемой плоти — без единого крика.

Когда она отошла, все увидели, как Эдгар встал со свежим знаком на лбу.

Жрица отстранилась и медленно обвела взглядом стоящих в полукруге адептов. Те молчали, не шевелясь, словно статуи. Она выпрямилась, стряхнула кровь с пальцев о край ткани и сказала мягко, как учительница:

— Ты теперь мой ребёнок. Навсегда.

Из прокусанных им самим губ шла кровь, которая не могла затмить безумную улыбку. Слегка падая и сбиваясь с ног, он вышел в сопровождении двух людей в плащах. Голова была лёгкой, как пушинка, в экстазе, а ноги тяжёлые и жёсткие, как железо.

Остальные вместе с главной жрицей немного погодя прошли за одну из ширм.

Они прошли в глубь тёмного коридора, недолго шли и открыли скрытую дверь в стене с лёгким скрипом.

Большая гостиная освещалась мягким светом ламп — на столе стояли бутылки, бокалы, тарелки с закусками. Слишком уютно для того, что происходило ранее. Мать сидела в кресле, закинув ногу на ногу, с бокалом янтарного напитка в руке. Она улыбалась — почти весело, но в глазах всё ещё был тот же холодный блеск.

— Значит, — глотнула, вытирая губы тыльной стороной руки, — на нижнем этаже у нас полный бардак. Вильгельм снова за своё? Или этот... как его, Корвин? — задумчиво постучала пальцем по стеклу бокала. — Ах, какие все взрослые мальчики... А мы ведь им так доверяли, правда?

Один из приближённых — мужчина в белом плаще с золотой каймой — осторожно кивнул.

— Мисс Луиза, в последнее время наш Дом привлекает всё больше внимания. Возможно, нам стоит всё-таки обдумать предложения о сотрудничестве — поддержка никогда не помешает...

— О, хватит, — Луиза рассмеялась, откидываясь в кресле. Смех был странно тёплым, почти заразительным. — Вы все такие серьёзные. Иногда мне кажется, что я единственная, кто здесь ещё умеет радоваться жизни. — Она сделала ещё один глоток и поставила бокал на стол. — Так, что там дальше?

— Есть данные, что человек Ника контактировал с Вильгельмом и Корвином. Возможно, они...

— Возможно, возможно, возможно... — Луиза закатила глаза и резко встала, покачнувшись. Бокал зазвенел на столе. — Дети мои, вы так скучны. Надо что-то придумать, чтобы все снова чувствовали, зачем мы здесь.

Луиза снова обратилась к собравшимся со своей мягкой, почти материнской улыбкой.

— А теперь пейте, мои хорошие. Мать сегодня в настроении.

***

В то же время, где-то в отдалении от этого кошмара наяву, в хаотичном кабинете...

Комната была тёмной. Готический стиль наполнял пространство.

В центре комнаты стоял резной деревянный стол из массива. Свет исходил только от настольной газовой лампы и пытался пробиться через узкие щели между жалюзи на окне.

По бокам висели картины в смешанных стилях с приглушёнными тонами, а на полках стояли витражные вазы с алыми розами, которые давно засохли.

Пол был сделан из камня и хаотично уложен, но поверхность оставалась гладкой. Перед входной дверью лежал светлый ковёр, словно выцветшая кожа, испачканный грязью и временем.

Но главное, что действительно выделялось — полный хаос.

На столе куча бумаг: скомканные и разорванные, некоторые документы были выпачканы в вине, другие скручены в трубочки.

Сам стол был уже старым, и в глаза бросались различные порезы и ссадины.

*Тук-тук*

В комнату постучались.

Немного погодя, без ответа, человек вошёл в комнату. Он выглядел как обычный клерк — в белой рубашке и брюках, с круглыми очками на лице, которое выражало страх и неуверенность, но и смиренность. В руках была новая кипа бумаг.

Секретарь хотел подойти к столу, но остановился. Путь заблокировали осколки от бокала. Он поморщился от густого запаха табака в комнате и поставил документы на ближайший комод с небольшим зеркалом.

— Сэр Блэквуд, у меня доклад для вас, — приглушённо сказал помощник. В голосе читалась настойчивость, потому что это, как обычно, занимало у него много лишнего времени.

— Ах, у-у-у... — Из-под стола вылез человек. Он потянулся и зевнул, показывая своё безразличие. Это и был тот, кого звали Маркус Блэквуд.

Маркусу на вид под тридцать, он худощав, ростом чуть больше шести футов, с неестественно бледным лицом, которое, кажется, никогда не знало солнечного света. Его тёмные волосы растрепанными волнами обрамляют острое, угловатое лицо с впалыми скулами и вечно налитыми кровью глазами, под которыми залегли тёмные круги, похожие на несмываемые синяки.

— Не делайте вид, что вы спали... — работник был осведомлён о некоторых проблемах Маркуса. Но особенно остро он воспринимал его непродуктивность.

— Хи-хи-хи, ты и твоя реакция, как всегда, забавны, — Маркус злорадно улыбнулся, обнажая белые зубы с ярко выраженными клыками. Но тут же его лицо исказилось: сначала в страхе, потом в ужасе, и за долю секунды — в отчаянии. — А-а-а-а! Бр-р, привет, а.. эээ, прости, подожди, ммм, я сейчас.

После крика он судорожно держался за лицо руками, а потом резко качнул головой, начал что-то тараторить, ворошась руками по столу, всё разбрасывая.

После секундной остановки его рука по привычке полезла в отсек под столом. Без промедления он достал оттуда шприц с матовой жидкостью фиолетового оттенка. Без раздумий и с пустым взглядом он ввёл себе инъекцию и распластался на кожаном кресле сзади себя.

— Ху-у-у, так-то лучше, ха-ха, — Блэквуд провёл рукой по мокрым волосам, фокусируя свой взгляд на помощнике. — Тогда перейдём к делу. По какому поводу ты пришёл, Адриан? — спросил он с невозмутимым видом.

Адриан, всё это время стоявший с нахмуренными бровями, расслабился и перешёл к сути.

— Все наши активы в стабильном положении. Есть небольшие проблемы с поставками с берегов Бесконечного моря, что может потребовать вашего присутствия. — После небольшой, но многозначительной паузы он перешёл к самому интересному. — Что важно — большая часть наших ликвидных активов внезапно пропала без вести. Только потом была найдена записка от вас, что это для важного дела. Итак, к вопросу: что за дело, и где деньги?

На этот раз брови Маркуса напряглись, но он тут же перевёл всё это в шутку:

— Хм, припоминаю... Ах да! Тогда у меня были застои в мыслительном процессе по поводу найма новых сотрудников и пришлось прибегнуть к подобному. — Он подмигнул. — Но, к сожалению, все предполагаемые сотрудники оказались «вкусными», и дальше собеседования дело не дошло.

Адриан поднял очки и зыркнул исподлобья.

— Кхм-кхм, у вас есть собственные средства, а наша гильдия-компания рассчитывает все ресурсы с высокой точностью. В чём вы, директор-учредитель, непосредственно участвовали!

— Припоминаю... Ну ладно вам, окупимся ещё! Вам жалко для моей стабильности потратиться немного? — обиженно.

— В любом случае, сэр Вильгельм лично, как вы и просили, передал нам данные о новоприбывшей личности.

Адриан протянул документы к столу, а Маркус взял их и начал крутить из них сигары, что немного вывело из себя помощника.

— Это я просил для приличия. Наверняка информация не свежая и установлена как факт. Хитрый лис забрал себе самое сочное, — усмехнулся он.

— В любом случае, я отчитался. Попрошу ознакомиться с другими документами не позднее чем через три часа! Там также упоминается договор с мисс Луизой по поводу табака...

— Ага, будь здоров, — прервал без интереса.

После того как дверь захлопнулась, Маркус перестал крутить косячок и встал из кресла. Он повернулся к окну и с меланхоличным взглядом отдёрнул жалюзи.

За ними была кирпичная стена с вкрученной белой лампочкой в квадратном отверстии.

— М-да... Постоянно забываю об этом, ну ладно, — с небольшой досадой в голосе проговорил сам себе Маркус Блэквуд.

В том же отверстии стоял чёрный старый телефон. Маркус набрал какой-то номер и взял трубку в ожидании.

— Пора ждать перемены? Если не актёр, то побуду хоть зрителем, — сказал он в никуда с ноткой радости.

***

Пока Маркус наслаждался видами, в сырых тоннелях под другим сектором...

Гул старых труб отдавался в стенах, будто кто-то стучал костяшками пальцев по рёбрам железного зверя. В этом подземелье всегда было слишком тихо и слишком сыро для жизни. Но Ник здесь обосновался.

На перевёрнутом ящике — старые карты, грязные листы с пометками, фотографии людей. Большинство — обычные лица: женщины с детьми, мужчины в рабочих куртках, подростки с усталыми глазами. Ник провёл ладонью по бумаге, словно проверяя, живы ли они ещё.

— Мир трещит по швам, — сказал он негромко, как будто кому-то в углу. — Но вам всё равно приходится работать, есть, улыбаться... пока вас пасут как скот. Режут как мясо.

Он вздохнул и взял одну из фотографий: старик, улыбающийся во все зубы в окружении разных людей с бутылками спиртного в руках. Ник долго смотрел на него и усмехнулся одними губами.

— Ты всё ещё не отпустил, так ведь? — Он аккуратно убрал фото в сторону. — Надо, чтобы мы остались собой. Хотя бы так.

Он откинулся на стул и вытащил из внутреннего кармана небольшой металлический цилиндр. Картридж старого диктофона. Вставил его в устройство, нажал кнопку — и в комнате зашипели записи.

«Они будут винить друг друга. Народ сам начнёт ломать себя. Достаточно поджечь один дом...» — женский голос звучал приглушённо, но ясно и мягко. Ник поморщился и тут же выключил диктофон.

— Сволочи. Все эти «лидеры» только и думают, как держать на цепи. Но пока они заняты своей войной, можно сделать это! Может, и богохульно, но... — Он наклонился над картами, водя пальцем по линиям, соединяющим разнообразные участки всех цветов. — Ещё немного... и всё пойдёт как надо.

Он замолчал. Несколько секунд слышно было только капанье воды и далёкий металлический скрежет. Ник закрыл глаза и улыбнулся как человек, который слишком давно не смеялся.

— Жаль только, он всё равно туда полезет, да? — Ник кивнул самому себе, будто в разговоре. — Конечно полезет. Такой человек не может оставаться в стороне, не удержишь.

Его рука машинально потянулась к старому револьверу на столе. Он проверил барабан, будто в сотый раз, и снова положил оружие рядом.

— Тебе не обязательно умирать, слышишь? — сказал он в пространство, глядя на одну из карт, где грубыми линиями был обведён целый район. — Но, если придётся... всё равно кто-то должен закончить это.

Он поднялся, подошёл к единственному работающему экрану, где мерцала камера улицы: несколько человек в рваной одежде катались в судорогах — то ли от голода, то ли от чего-то большего. Ник посмотрел на них долго, с каким-то странным спокойствием.

— Ради них всё это. Ради них, не ради вас, ублюдки, — пробормотал он, явно не обращаясь к людям на экране.

Он выключил монитор, провёл ладонью по лицу и уже тише, как будто шутя, сказал:

— Ладно, друзья. Поиграем. Если повезёт — даже в героя.

— Снова разговариваешь сам с собой? — спросил человек в белом костюме с серыми крыльями — Вильгельм.

— Что за отрешённое лицо? Так долго слушал мой монолог, что успел заснуть?

— Нет, неважно... Я только пришёл. Из-за того, что ты был не в тех координатах, как договаривались, пришлось пройтись. — Вильгельм притворно закатил глаза и щёлкнул пальцами. — Ну что, в путь?

— Ага. А напомни, почему ты мне помогаешь? Или всё же используешь? — с многозначительной улыбкой спросил Ник, при этом незаметно включая диктофон.

— Тебе может казаться, что я не хочу брать ответственность и так далее, но это имеет значение? — Вильгельм создал чёрную сферу, и свет от лампы в этом месте исчез, будто его и не было. — Мотыльки не задают вопросов, когда летят на солнце. Ни себе, ни другим...

— На этом тему закроем, пора.

Ник взял револьвер, засунул его за пояс и быстро погасил лампу. Гул тоннеля снова поглотил их, оставив только запах пыли и еле слышное капанье воды, и ощущение неотвратимости начавшегося.